Текст книги "Искатель, 2004 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Александр Копырин,Журнал «Искатель»,Владимир Жуков,Юрий Катков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Белый молочный свет виден издалека. Раньше расстояние от отвала до реки Зубов проходил за три часа. А сколько сейчас придется ковылять? Да и удастся ли дойти?

Надо успеть до рассвета. С утра начнут прочесывать местность, и тогда не уйти. Медленно, шаг за шагом, Зубов двинулся на звезду. Прожектор на отвале виден далеко. Даже если б его не было, теперь не заблудишься и в кромешной тьме. Над головой провода ЛЭП потрескивают так, что с курса даже при желании не сбиться. А со звездой идти веселее. Как в песне, «светит незнакомая звезда». Вот она. Надо только дойти.

Дойти до звезды. А оттуда до окраины пригородного поселка еще километров пять.

С такими мыслями Зубов добрался до болотины. Обходить негде. Болото поперек высоковольтной. Единственный выход – форсировать. В нормальном состоянии он перешел бы его за пятнадцать минут. Но теперь эта болотина далась хуже, чем переправа через Амазонку, хотя Костя там никогда не бывал; а здесь сил затратил очень много.

Извозившись в болотной жиже, Зубов выбрался на противоположный берег, лег на спину и, с трудом переводя дыхание, смотрел на небо.

Звезды видны хорошо. На лес опустилась ночь. В лесу ночью тихо. У Кости был знакомый, иногда вместе ходили на охоту. Тот в темноте в лесу боялся. Выскакивал из леса под любым предлогом, как только начинало смеркаться. Якобы змея в темноте цапнет или на ветку набежишь, глаз выколешь, ну и под конец про лешего помянет.

Как-то возвращаясь с охоты, уже в темноте подходили к асфальту. Справа, метрах в трех, в темноте с неожиданным громким хлопаньем крыльев с земли взлетел глухарь. Есть от чего струхнуть. Костя успел вскинуть ружье и отсалютовал… Первый выстрел ушел в направлении взлетающего глухаря. Второй – заряд дроби № 3 – попал в большую сосну, стоявшую метрах в четырех. В лицо полетели куски коры, дробь, щепа. Дружок заорал диким голосом: «Мама!» Потом долго уговаривал Костю никому не рассказывать. А Костя все допытывался: «Слушай, Витька, у тебя штаны-то сухие? Дай проверю!»

Сколько на охоте интересного, а люди какие удивительные! У каждого что-то свое.

Люди…

Встретил вот сегодня людей. Черт бы их побрал.

Спокойней. Теперь уже поздно посылать проклятия. Теперь задача номер один – добраться до дома. Дома все слюни, сопли, рассуждения. Там будем обдумывать, а может, и доказывать придется, кто прав, кто виноват. А пока вперед, только вперед. Под спиной больно давили комки засохшей глины. Лежать неудобно, спину больно. Зубов сел. Справа глубокие колеи от машин. Наверно, кто-то буксовал. Засел. Юрка. Братан. На КамАЗе-вахтовке.

Брат Юрка работал на подстанции. Возил людей на вахте – КамАЗе. И как-то он рассказывал, что засел именно здесь. Они по пьянке спорили с каким-то водилой, у какой машины проходимость лучше. Брат, конечно, отстаивал КамАЗ – военный, а тот спорил, что «Урал». Брат рассказывал, что за все время работы на КамАЗе-вахте застрял только один раз, да так, что не мог выбраться самостоятельно. Все это он рассказывал подробно, как менял давление в шинах и пытался выскочить враскачку. Дергался до тех пор, пока не сел на мосты. Второй водила подсказывал ему, что надо было сделать еще, какие варианты попробовать. Все это густо было пересыпано шоферскими терминами и, конечно, нашим «рассейским» матом.

Вот это самое место. А Юрка сегодня дежурит на этом же КамАЗе. У него в кабине радиотелефон. Мозг Кости работал обостренно. Он был готов ухватиться за любую возможность. Понимая, что сил добраться до дома может и не хватить, голова постоянно искала какой-то выход. И вот там, в глубине сознания, что-то сверкнуло. Мысль пробила себе дорогу, и сейчас это решение выстраивалось более четко и обрабатывалось по всем возможным направлениям.

Брат говорил, что при помощи радиотелефона можно звонить по проводам ЛЭП, находясь в любой точке страны, рядом с линией или на небольшом расстоянии от нее.

Зубов вытащил радиотелефон. Хорошо хоть не выбросил его. Как же звонить? Может, они настроены на разные станции или частота другая?

Перепробовав все кнопки и все возможные комбинации, Костя задумался. Надо успокоиться. Несколько раз глубоко вздохнул. Закрыл глаза. Досчитал до двадцати пяти и обратно в замедленном темпе. «Долежишь тут, досчитаешь, не хватало еще захрапеть. Тоже мне йога».

«Выход» из города на АТС энергосетей – 93. Номер диспетчера – три пятерки. Зубов мучительно долго вспоминал цифры и решил попробовать без выхода. Три пятерки.

Короткие гудки. Значит, куда-то попал. Еще раз. Еще. Наконец-то.

– Диспетчер северной группы.

– О-о-о! Девушка! обрадовался Костя. Для него этот голос был как избавление потерпевшего аварию космонавта на чужой планете. На какое-то время он даже лишился дара речи. Захлебнувшись воздухом от избытка чувств, он еще хотел что-то добавить, но «девушка», очевидно преклонных годов, оборвала его восторги:

– Прекратите, молодой человек. Говорите, что надо, или вешайте трубку.

– С Новым годом! – и Зубов нажал кнопку отключения.

Набрав номер домашнего телефона брата, Костя ждал. Длинные гудки, дома никого. Или, может, надо через диспетчера? Трубку сняли. Как долго. И как далеко. Как будто на другом конце планеты.

Детский голос:

– Але. Каво нада?

– Серега, привет! – Племяннику пять лет. – Папа дома?

– Нет, папа работает на машине.

– Сергей, а мама дома? Позови.

Две минуты длились вечность.

– Да.

– Зоя? Это Костя. Узнала?

– Здравствуй. А Юрий на работе.

– Я знаю, Сергей сказал. Юрий раньше говорил, что у него в машине радиотелефон. Как ему позвонить?

– Сначала надо на станцию выйти – две семерки, потом восемьдесят один и потом сто двадцать восемь. Запомнил?

– Подожди, не спеши. – Зубов медленно повторил цифры, запоминая.

– А ты что хотел?

– Переговорить надо. Потом расскажу. Если я сейчас не дозвонюсь, я тебе еще перезвоню. Хорошо?

– Ладно. А что случилось?

– Пока все нормально. Ну ладно, привет, потом поговорим.

Костя набрал номер. Один длинный гудок, и трубка сразу откликнулась:

– Алле! Вахта слушает!

– Юрка, привет! Помолчи минутку, послушай. Помнишь, я тебе рассказывал о походе на «поле чудес» (так в народе называли сады) в феврале и как я потом оттуда сдавал кросс? (В прошлом году из этих же садов Косте пришлось почти бегом добираться к Дому отдыха, чтобы успеть на последний автобус. Сломалась машина, и пришлось бросить ее в садах.) Так вот, ситуация примерно такая же. Только я еще ко всему ногу сломал и не могу идти. Ты понял, кто говорит? Только без имен.

– Ну, ты даешь! Ты что, нажрался? Как ты до меня дозвонился?

– Я тебе домой звонил. Разговаривал с Зоей. Все, что я сказал, серьезно. Можешь приехать за мной?

– Слушай, ты точно не нажрался? Не праздник ведь. – Веселый Юркин голос не верил Косте ни на копейку. – Куда я тебя повезу? Ты где?

– Я в лесу. Еще раз говорю: я сломал ногу, идти не могу. Сможешь приехать?

– А звонишь ты откуда? Автомат на сосне или заяц тебе под елку телефон притащил? – хохотал Юрий.

– Ты, блин… (пять минут отборного мата). Если не приедешь через полчаса и если я отсюда не выберусь, я тебе всю морду расколочу, понял? И корешам всем скажу, какое ты дерьмо!

– Да ты что? Я же пошутил. В детективы все играешь?

– Молчи и слушай. Как-то пили у тебя. Ты спорил с водилой, у какой машины проходимость лучше. Помнишь?

– Это мы с Романом спорили. Он сейчас не работает.

– Молчи! Ты ему рассказывал, как застрял на КамАЗе, сел на мосты. Помнишь?

– Да.

– Место, где сел, помнишь? Вслух не говори. Вот я там.

– Ты не свисти. Как ты туда ночью попал? Ты что, пошутить вздумал?..

– Ну, Юрка, и баран ты! Ты что, не понял, зачем я ходил на «поле чудес»? Пошевели извилиной. Вспомни, зачем я туда хожу. А в этот раз я Чапаева с роялем тащил по дну реки, понял? Нет?

– Ты сразу-то что не сказал? Где ты там?

– Как раз в том месте, где ты застрял. Я двигаюсь тебе навстречу по дороге. Поедешь – не раздави, я ползком передвигаюсь. Поближе подъедешь, я огонь зажгу или позвоню еще раз.

– А как ты звонишь-то?

– Приедешь – увидишь. Да не болтай никому. Понял? Жду через полчаса.

– Еду.

Связь отключилась.

С братом договорился. Должен приехать. Почти спасен. Тут же накатила слабость. Голова поплыла, захотелось откинуться на спину и лежать. Братан приедет – заберет. Не хотелось больше никаких усилий: ни идти, ни преодолевать трудности, ни бороться с самим собой.

Полежав минут десять, Зубов заставил себя подняться. Сейчас движения вызывали боль. Немного полежал, а так расслабился. Медленно, опершись на рогатину, шаг за шагом Костя двигался на звезду.

Боль стала отдаваться во всем теле, движение замедлилось.

Стиснув зубы, он преодолевал шаг за шагом. Опять стало жарко, голова начала кружиться. Только не упасть. Вон звезда, на нее и шагать.

Минут через двадцать на высоковольтной появилась еще одна звезда. Она блуждала, то перемещаясь слева направо, то качаясь посредине. Постепенно она приближалась. И уже стало заметно, что это фары автомобиля. Сверху на кабине горела еще одна фара – видоискатель. Он качался в такт машине, освещая далеко впереди деревянные опоры, ЛЭП и кромку леса.

Вот и все. Еще немного – и он спасен. А дальше? Дальше лучше не думать. Он победил, и это главное. Победителей не судят. Нас ведь раньше учили не сдаваться. Вот ты и победил. Не сдался. И победил!

А зачем? Зачем все это?

Но если б не ты их, они бы тебя. Они стреляли первыми, они сбесились. Бешенство. Бешенство заразно. От них и ты заразился, заболел и перебил их всех. Теперь ты бешеный.

Зачем? Зачем все это?

Эта мысль острой болью ударила в мозг. Она вызвала смятение и понимание бесполезности всего произошедшего. Она мешала двигаться, она подтачивала последние силы.

Сделав шаг вперед, Зубов оступился и упал прямо на дорогу. Юрка поедет – должен увидеть. Сунув руку в карман, Костя вытащил остатки газеты. Смял ее в комок, положил рядом.

Во внутреннем кармане нашел спички. Вытащил несколько штук. Все движения давались с трудом. Боль навалилась и все сильнее давала о себе знать.

Звук мотора приближался. Вот уже. отблески света от фар доставали до Кости.

Взяв коробок в зубы, он чиркнул пучком спичек. Они дружно вспыхнули. Костя поднес спички к бумаге. Газета занялась, и пламя весело запрыгало по бумаге.

«Лишь бы огня хватило, а то раздавит», – подумал Зубов, опуская спичечный коробок в маленький костер.

Уже сквозь мутную пелену он увидел выскочившего из кабины брата и будто со стороны услышал вопросы:

– Ты живой? Ни хрена! Да где ты так?

Свет потух, сознание перестало фиксировать происходящее. Боль, страхи, эмоции прекратили существование.

Юрий КАТКОВ

ЧЕРНАЯ СУДЬБА

Первые 9 граммов

До обеда осталось минут сорок. Семеро сокамерников по мере возможностей и в силу собственных интересов проводили отпущенный им час «свободного» времени: кто-то играл в волейбол на площадке тюремной прогулочной зоны, кто-то тягал железяки в импровизированном спортзале, а кое-кто в укромном уголке упоенно занимался онанизмом, мечтая о несбыточной встрече с тюремной поварихой Варей.

В тяжелой тишине опустевшей камеры остался лишь один человек. Он не спешил за скудными и бесцветными удовольствиями «свободного» времени, его не прельщали пышные, но дряблые Варины прелести, поэтому он просто сидел на нарах, прохладная жесткость которых уже давно сменила ему тепло и уют домашней постели.

Издали он казался похожим на утомленную, но от этого ничуть не менее грозную хищную птицу: подобно сложенным орлиным крыльям, могучие плечи его возвышались над опущенной головой, седину которой не смогла скрыть даже короткая зековская стрижка. Локти жилистых рук тяжело упирались в колени, пальцы со сбитыми во многих и многих кулачных сражениях костяшками образовали мощный замок, который время от времени непроизвольно сжимался, как сердце смертельно раненного и медленно умирающего зверя, чем выдавал тяжесть мыслей, обуревающих сидящего перед нами человека.

Его звали Егор Бесхмельницын, но если бы сейчас кто-то окликнул его по имени, то он вряд ли получил бы какой-нибудь ответ – за последние четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и тридцать дней никто ни разу не назвал его по имени. Тюремщики называли его з/к 3381, сокамерники и другие зеки звали его Черным.

Никто, включая и его самого, не мог сказать, откуда взялась эта странная кличка, но, если бы спросить любого, кто знал его достаточно долго или же увидел впервые и заглянул в его холодные бездонные темно-карие глаза, то каждый нашел бы это слово наиболее подходящим для з/к 3381. При этом, скорее всего, никто не смог бы объяснить, почему он так думает. Сам же Черный считал это тем, что многие называют «перстом судьбы». Это она, милостивая или окаянная, оставила на нем свой несмываемый отпечаток, отделив от остальных таким вот загадочным и непонятным образом.

Впрочем, самого Черного это обстоятельство ничуть не смущало: хоть он и не слыл непререкаемым авторитетом, хоть и почти никогда не обращались к нему другие за помощью в решении специфических местных вопросов и споров, к его мнению всегда прислушивались и никогда между ним и другими не вставала стена отчуждения. Все знали: Черный – один из самых крутых, просто он никогда не стремился занять какое-нибудь положение ни в преступном мире, ни, тем более, в мире простых людей.

Все свои сорок шесть лет Черный жил по своим собственным законам, а точнее, по отсутствию таковых: что считал верным или необходимым – делал сам и помогал делать другим, что считал недопустимым – не позволял ни себе, ни кому бы то ни было.

Никогда не останавливался перед опасностью, грозившей лично ему, но, в силу врожденного чувства здравого смысла и полного отсутствия алчности, никогда не допускал неоправданного риска, поэтому в своих темных делах обычно преуспевал.

Тем не менее привычка не оглядываться назад и не заботиться о последствиях все же дала свой печальный результат: до того момента, когда он «откинется» уже третий раз в своей жизни, на сегодня оставался всего один день.

Черный прекрасно понимал: годы, которые должны были стать лучшими в его жизни или по крайней мере могли бы быть такими, оказались безвозвратно вычеркнутыми из этой самой жизни его собственной рукой. И если его первые две «посадки» были закономерной и предсказуемой расплатой за то, что он считал своим пониманием жизни, то последние почти уже пятнадцать лет он считал незаслуженным ударом своей капризной судьбы, хотя вслух никогда и никому в этом бы не признался.

С раннего детства Егор рос вольным и независимым ребенком. Отца не помнил, но уважал, благодаря рассказам матери, безумно любившей этого бесшабашного красавца-цыгана, погибшего в перестрелке с милицией при попытке ограбить сберкассу.

Невостребованная любовь матери досталась Егору. Когда пацан пошел в школу, мать начала готовиться к тому, чтобы ее ребенок по выходе в люди ни в чем не испытывал нужды. Неплохо зарабатывая в НИИ, где числилась старшим научным сотрудником, она взялась тайком вести бухгалтерские дела теневых цеховиков, друзей отца Егора, что приносило доход, втрое превышавший ее основную зарплату. Этот доход оседал на счетах в сберкассах, открытых на имя Егора, который, естественно, об этом и не подозревал.

Егор же, как обычно и бывает в таких случаях, рос абсолютным шалопаем: школа его интересовала гораздо меньше, чем секция бокса, где он готов был пропадать сутками, чем, собственно, говоря, он постоянно и успешно занимался. Если его и не выгоняли из школы, то только благодаря его способностям и стараниям матери, считавшей своим долгом каждое пропущенное сыном занятие отработать с ним дома. Мать Егор любил не меньше, чем она его, поэтому на материнское репетиторство соглашался беспрекословно.

Но, как говорится, у любого терпения есть свой предел. У молодого учителя физкультуры этот предел наступил, когда балбес Бесхмельницын на его очередной вопрос, почему он постоянно прогуливает уроки физкультуры, ответил, что ему такая физкультура не нужна на фиг и что сам он, драный козел, Егору тоже страшно надоел. В результате Егор был выставлен с урока со строгим наказом без матери в школе не появляться, что тот с успехом и выполнял в течение всей следующей недели.

Физкультурник решил оставаться принципиальным до конца и нанес визит матери Егора. Он оказался настолько поражен красотой представшей перед его бессовестными глазами женщины, что не отказался обсудить изложенную им проблему за совместным ужином. Невзирая на то, что редкие по тем временам деликатесы этот поборник справедливости поглощал со скоростью хорошего пылесоса, его позиция по отношению Егору упорно отказывалась меняться в положительную сторону – он собирался ходатайствовать об исключении из школы, и это за месяц до выпускных экзаменов в десятом классе! Не помогли даже солидные денежные посулы, которые, однако, не вызвали у этого принципиального правдоискателя ни праведного гнева, ни, хотя бы, тени удивления.

Впрочем, три рюмки коньяка довольно быстро выявили причину столь непримиримой принципиальности: правильно оценив, насколько мать желает помочь своему сыну, охмелевший наглец выставил единственно, по его мнению, возможную цену компромисса и не отступил от нее ни на шаг, как ни уговаривала его бедная мать Егора…

После тренировки Егор с товарищами хлопнули банку жигулевского пива и разошлись по домам. Поднявшись по лестнице и открыв дверь своим ключом, парень увидел следующую картину: мать с бледным от испуга лицом и растрепанными волосами на мгновение замирает, встретившись взглядом с сыном. На глаза ее наворачиваются слезы, и, резко развернувшись, она убегает в свою спальню, громко шлепая босыми ногами по паркету.

Физкультурник в одном носке спешно застегивает ремень. Затем, взглянув Егору в глаза и уже не спеша, надевает второй носок, подходит к столу, наливает себе коньяку и, довольный произведенным впечатлением, ехидно произносит:

– Ну что, сопляк, ты видишь – драный козел отодрал твою ма…

Все произошло мгновенно. Как он оказался рядом с этой сволочью, Егор не помнил. Ударил дважды. После первого удара правой в голову из ушей физкультурника закапала кровь. Затем – левой в печень. Гад харкнул кровью и мешком осел на пол. Криков матери Егор не слышал – злость и разочарование полностью отрезали его от внешнего мира. Он молча вышел из дома, стрельнул у кого-то папиросу и впервые в жизни закурил, не замечая, как дым с непривычки раздирает легкие.

Так как к моменту событий Егор уже перешагнул восемнадцатилетний рубеж, судили его по всей строгости советских законов. Благодаря успехам Егора в боксе, бывший физкультурник стал настоящим полным идиотом с очень больной печенью и сменил квартиру с молодой супругой на общество подобных ему элементов в дурдоме. Его счастливая половина в силу стараний Егоровой матери, собственной коммерческой хватки и податливой совести стала довольно состоятельной и абсолютно свободной дамой. Егор же, снова в силу стараний матери и, может быть, благодаря тому никому не известному факту, что пожилой судья городского суда тоже воспитывался без отца и в свое время имел подобные данному случаю встречи с кавалерами матери, на два года приобрел экстравагантное дополнение к своему гардеробу – элегантный полосатый костюм с номерными нашивками.

В зоне Егор освоился быстро, так как сразу понял: уважают здесь только силу, причем не только и не столько физическую, но и силу духа. Ни той ни другой наш герой обделен не был. В силу вольного характера драки, разборки и регулярные посещения карцера и камеры-одиночки стали для Егора привычной повседневностью на протяжении первых трех месяцев.

Но затем тюремное начальство, видя, что нового з/к нельзя завербовать в стукачи или сломать, плюнуло и оставило его в покое. А иначе что с ним делать: посадят в карцер, а он там по восемь часов без остановки ведет «бой с тенью». Заключенные тоже крайне быстро сообразили – новенького лучше иметь союзником, чем неприятелем. Для этого хватило пары-тройки сломанных носов да стольких же отбитых печенок-селезенок. И жизнь потекла более или менее спокойно, согласно жесткому и скучному, тягучему зоновскому распорядку.

Эта спокойная, если так можно говорить о жизни в зоне, размеренность неожиданно кончилась, когда срок Егора подбирался к двадцати одному месяцу. В зоне появилась новая личность – Черепок. Двухметровый лысый детина мотал второй срок где-то под Воркутой, за попытку побега получил добавку к своим шести годам и был переведен в зону, где сидел Егор.

Черепок явно искал способ добиться авторитета на новом месте – хамил охране, откровенно нарывался на драку с теми, кто «ниже ростом», изощренно глумился над петухом Коляной. Как только Черепок увидел Егора, маслянистые глаза его засверкали. Наведя справки, он был крайне удивлен: пацан мотает первый и, в общем-то, несерьезный срок, а держит себя на равных с прожженными уголовниками. И тут Черепок совершил роковую ошибку – выбрал Егора объектом для самоутверждения.

Он быстренько набрал себе команду из трех «шестерок» – людей того сорта, что готовы встать под любую сильную руку, так как сами из себя ничего не представляют.

Выждав удобный момент, когда никого из охраны не было рядом, он в окружении своей свиты подошел к Егору. Уверенный в собственной неуязвимости. Черепок держался нагло.

– Здравствуй, пацан! Как тебя зовут?

– Егор, если тебе интересно.

– Ты знаешь, Егор, когда меня к вам отправили, забыли прислать моих помощников. Так что радуйся, тебе повезло – я беру тебя в свой штат, ты будешь стирать мое белье.

Глаза Егора слегка прищурились, быстрый взгляд профессионально оценил Черепка в качестве противника и окружающую ситуацию в целом. Привлеченные нарочито громким голосом Черепка, вокруг начали собираться зеки.

– Поищи себе кого-нибудь попроще, иначе тебе придется сожрать свое белье и заодно, пожалуй, носки!

Такого ответа Черепок никак не ждал и на секунду опешил, но, быстро придя в себя, кивком скомандовал своим шестеркам. Те, глупые, двинулись к Егору сразу втроем.

Средний нападавший, получив жесткий и тяжелый удар в солнечное сплетение, сложил руки и ноги воланчиком и улетел в толпу зеков, прихватив с собой Черепка. Оставшиеся двое мигом сообразили, что им тут мало светит, но, в силу инерции, сразу остановиться не смогли, а когда поравнялись с Егором, тот схватил каждого за шею и абсолютно не по-боксерски стукнул их друг о друга лбами, отчего те вырубились раньше, чем упали на пол. Зрители шумно выразили недовольство – зрелище продолжалось не более трех секунд. Но тут на сцену вылезла прима-балерина – слегка помятый и запыленный Черепок с заточкой в руке, – и шум стих.

С криком «Сдохни, падла!» Черепок бросился в наступление, выбрасывая вперед руку со своим оружием. Егор, подождав, пока противник наберет инерцию, шагнул влево, уходя с линии удара, затем резко повернулся вокруг себя и, продолжая движение корпуса, рубанул ребром ладони по шее пролетавшего мимо него Черепка. Удар оказался настолько удачно просчитан, что Черепок перевернулся с ног на голову и под громкий хохот зрителей не меньше метра проехал собственной рожей по шершавому бетонному полу. Несмотря на разбитый нос, он быстро вскочил на ноги и снова полез в драку, но решил поменять тактику: рука с заточкой описала горизонтальную дугу, конечной точкой которой должно было стать сердце Егора. Но, не дойдя до цели сантиметров пятнадцать, она остановилась – Егор перехватил атакующую руку своей правой и, резко развернув корпус, рывком потянул ее на себя. Как только рука Черепка выпрямилась, Егор ударил открытой ладонью левой руки в локоть Черепка. Послышался противный сухой хруст ломающейся кости, рука Черепка выгнулась в обратную сторону, заточка выпала, а из глотки его вырвался истошный вопль. По опыту уличных боев Егор твердо знал – поворачиваться спиной к противнику можно только в том случае, если тот надежно лежит на земле, поэтому он, схватив Черепка за робу, поставил его ровно и приготовился к решающему нокаутирующему удару. Но тут за спиной послышался крик охранника:

– Немедленно прекратить безобразие! Всем разойтись!

Остановить Егора на этой стадии было физически невозможно. Молниеносный и тяжелый, классно поставленный профессиональный удар обрушился на челюсть Черепка. Глаза того заволокло туманом, он закачался, как тряпичная кукла, но, к своему несчастью, не упал.

Рука Егора снова заняла стартовое положение для прямого длинного. Охранник за спиной снова крикнул:

– Прекратить, буду стрелять!

Новый удар встряхнул обмякшее тело Черепка, ноги его подкосились, он упал на колени. Плечо Егора поднялось, чтобы нанести добивающий удар сверху, и тут сухо треснул пистолетный выстрел. Егора что-то толкнуло сзади, рука безвольно повисла, а у Черепка во лбу появилась новая дырка – пуля из пистолета охранника прошла через трапециевидную мышцу Егора, слегка зацепив ключицу, и благополучно остановилась где-то в отбитых мозгах Черепка.

Когда всех разогнали по камерам и утащили Черепка, двое зеков под присмотром охранника отвели Егора в медизолятор. Тюремный доктор обработал рану, наложил повязку и, сообщив, что Егору очень повезло, удалился, напоследок наказав продержать раненого в изоляторе неделю.

В помещении остались трое: Егор, зек по кличке Трофим, который попал сюда, приколотив гвоздем к нарам собственное яйцо – так ему не хотелось идти в мастерскую сколачивать ящики, и состоящий при изоляторе приговоренный к пятнадцати годам за убийство старый цыган, которого все в зоне уважительно называли Вещим.

Вещий пользовался всеобщим уважением по трем причинам. Во-первых, он непонятным образом ухитрялся воровать медикаменты, в том числе и слабые транквилизаторы, которые регулярно передавал обитателям зоны. Во-вторых, он слыл крайне рассудительным, справедливым и мудрым человеком. И, в-третьих, поговаривали, что старик обладает даром предвидения. Даже начальник зоны, пожилой подполковник, которого зеки крепко побаивались, иногда перед отбоем заходил в изолятор часок-другой пообщаться с Вещим.

Трофим куковал в изоляторе уже третью неделю, так как гвоздь попался явно не стерильный и началось какое-то воспаление. Он начал было донимать Егора расспросами что и как случилось, но Вещий цыкнул на него и, приказав заткнуться, выделил ему какой-то порошок, под действием которого Трофим мигом заснул, как ребенок поджав под себя ноги.

Вещий закурил папиросу, глубоко вздохнул и, предложив покурить и Егору, от чего тот, разумеется, не отказался, внимательно посмотрел Егору в глаза.

– Страшно не хотелось бы мне, Егорушка, встретиться с тобой вот здесь, да, знать, судьба моя такая…

Егор удивился такому началу разговора, но не пытался скрывать своего замешательства – Вещего не проведешь, поэтому он молча курил и ждал продолжения. Цыган продолжил:

– Прости, что не стал говорить с тобой раньше – было как-то неловко за себя, да и от тебя никак не ждал свидания в таком-то вот месте… Ты же хоть и хулиганил немножко на воле, но ведь беззлобно, не курил даже, спортом занимался, и маманю знаю что любишь…

Тут Егор не выдержал и перебил:

– Слышал я о тебе всякое, старик, но никогда не думал, что такое всерьез возможно. Расскажи, как ты это делаешь?

– А чо тут рассказывать? Твой батька, Ванька Волчок, цыган из рода Бесхмельницыных – мой старший сын, твоя мать дважды ко мне на свиданки приезжала и все про тебя рассказывала…

Тут Егор и вправду оторопел, аж папиросу изо рта выронил, а Вещий, довольный глупым Егоровым видом, продолжал своим булькающим голосом:

– Ну чо гляделки-то вылупил, залупи их скорее назад; а то потеряешь, как свою папиросу, внучок, твою мать… Не хотел я, чтоб ты знал, что дед у тебя такой, да зачем теперь скрываться, если и ты не лучше. Кроме того, люб ты мне, и на Ваньку здорово похож, хоть видом, хоть характером. Дай скорее обниму тебя, засранец!

Они крепко обнялись и почти всю ночь затем провели в разговорах. Егор всегда хотел больше знать о своем отце, а от матери слышал только, что он был добрый, красивый и сильный – да и что еще может сказать любящая женщина?

Дед рассказал об отце все, что только мог вспомнить, с самого его детства, и Егор еще больше зауважал отца, которого даже не видел. Но была во всем этом какая-то странность – говоря с Егором, Вещий то и дело как-то утайкой грустно поглядывал на обретенного внука. Егор спросил прямо:

– Послушай, Вещий. Нет, дед… А, какая разница! Короче, что ты так странно на меня зыркаешь?

– Спасибо, что спросил, Егорка! А то я уже не знал, как начать. Два камня у меня на душе. Первый – не долго мне осталось на тебя радоваться, скоро загнусь…

Егор пытался возразить, мол, ты чо, дед, мы, мол, еще повоюем, но Вещий жестом остановил его и, прокашлявшись, продолжал:

– Рак легких. Колеса, что я братве подбрасываю, это мое обезболивание, только мне оно ни к чему, боли я не чувствую.

Егор подавленно молчал, а Вещий продолжал спокойно и размеренно, не давая ему опомниться:

– Второй камень – это ты, Егор. На прошлой неделе я видел сон. Я долго живу, много видел всего, часто приходят ко мне такие сны, так что простые от непростых снов моих я отличаю сразу. Тот был непростой и был про тебя. Хоть ты и не злой, ждет тебя такая же черная судьба, как и батю твоего ждала. Но ты должен знать – за все своя расплата. Тебе за свою черноту судьба воздаст сполна. Я видел: три раза в тебя будут стрелять, и три раза не убьют. Сегодня – первый раз, значит, еще два у тебя в запасе…

Я тебе не судья и не воспитатель, но если не побрезгуешь советом старика – не пропадешь. Совет мой такой: выйдешь отсюда – назад не возвращайся, дела веди честные и от преступности откажись. Сможешь – проживешь долго. Ну все, Егорушка, устал я, пойду сцать.

И, оставив озадаченного Егора, Вещий улегся на кушетке и засопел. Посидев еще немного, выкурив пару папирос, Егор тоже лег и забылся крепким, без единого сновидения, сном.

На следующее утро он проснулся от диких криков Трофима. Тот встал чуть раньше, хотел выпросить у Вещего папироску и нашел того уже холодным.

Нельзя сказать, что Егор был убит горем, но потрясение было сильным – все-таки в течение суток он и обрел, и потерял близкого родственника. Пусть и недолгим было это родство, но за одну ночь между Егором и Вещим образовалась крепкая связь не только родственного, но и дружеского характера – встретились не просто дед и внук, здесь нашли друг друга очень близкие по духу люди.

Егор много думал о последних словах деда и нисколько не сомневался в их верности – он никогда и не собирался становиться на скользкий путь преступных деяний. В отличие от многих своих сверстников, он никогда не находил в этом никакой романтики.