Текст книги "Искатель, 2004 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Александр Копырин,Журнал «Искатель»,Владимир Жуков,Юрий Катков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Черный Рыцарь Венгрии! – выдохнул Ласло.

– Черным его прозвали, потому что доспехи у него были черного цвета. Турки его как огня боялись. Я же говорю, видный жених. В общем, обвенчался Ференц с Эржбетой, однако молодую супругу это не утихомирило. Муж-то все в разъездах, то здесь война, то там османцы верх берут. Приедет на недельку в родовой замок, выполнит супружеский долг – и снова на войну. Двух дочерей и сына родила от него Эржбета, но истинные материнские чувства в ней так и не проснулись. Все чудила… И людишек вокруг себя собрала подходящих. Нянька сына Гелена Йо; личная служанка Дорота Шентес по прозвищу Дорка; горничная Ката Бенечко; горбатый карлик-шут Янош Ужвари, которого графиня звала Фичко. Однако первой из первых среди челяди была колдунья Анна Дарвулия, между прочим, любовница графини. Вот они как, теткины уроки, откликнулись.

– Что же супруг не вмешался? Негоже это, – осуждающе заметил Ласло.

– Черный рыцарь на такие мелочи внимания не обращал. А в 1604 году и вовсе…

– Что – вовсе?

– Да помер. Тогда-то Дарвулия и развернулась во всю силу. Однажды, утешая госпожу, горевавшую из-за своей блекнущей красоты, ведьма сказала, что нет лучше и надежнее средства продлить молодость, чем девичья кровь, а если это будет кровь девственниц – совсем хорошо.

– Значит, это колдунья во всем виновата? – опять перебил старого вояку Ласло.

– Человек слышит лишь то, что хочет услышать, – должно быть, слишком туманно для деревенского увальня ответил Корда. – Графиня тут же последовала совету ворожеи. Одной из служанок вскрыли вены, кровь собрали в чашу, и Эржбета опустошила ее. А там и до умываний дело дошло, и до ванн. С тех пор девушек в замках Батори уже не убивали, как прежде, потехи и удовольствия ради. Унижать, мучить, измываться – да, но чтобы не до смерти! Жизнь свою несчастные заканчивали в «железной девственнице». Об этом потом много на суде говорили.

– Вы и там были, дядя Ежи?

– А как же! В карауле стоял.

Суд без подсудимой

Первое заседание суда по делу графини Эржбеты Батори, прозванной в народе Волчицей, началось ранним морозным утром 2 января 1611 года. Двадцати судьям предстояло выслушать семнадцать свидетелей.

Первой была вызвана старая нянька сына графини Гелена Йо. Не слишком запираясь, она признала свое соучастие в пятидесяти шести убийствах.

– Госпоже нравилось, когда ей прислуживают обнаженные девушки, – безжизненным голосом говорила нянька. – Она их колола ножом, специально проливала им на ноги горячие соусы. Если девушка вздрагивала, графиня выставляла ее на улицу.

– Всего лишь? – с сомнением проговорил один из судей.

Старуха продолжила после небольшой запинки:

– Летом их обмазывали медом и оставляли возле муравейника.

– А зимой?

– Поливали водой, пока они не покрывались льдом. Следующей была вызвана Ката Бенечко.

– В чем состояли ваши обязанности?

– Я встречала девушек, которых привозили в замки графини. Сначала находить их было легко. Крестьяне с радостью отдавали своих дочерей в услужение, надеясь, что у графини им будет хотя бы сытнее. Потом девушек стало не хватать, их завлекали обманом, иногда похищали. Бывало, что привозили издалека, даже из Вены. Одна тамошняя жительница за невеликую мзду исправно поставляла графине новых служанок, хотя та в свое время умертвила ее собственную дочь.

– Вы говорите правильно и складно. Вы получили образование?

– Да, в монастыре.

– Почему же вы не воспротивились богопротивным деяниям вашей госпожи?

– Я боялась.

– Вы участвовали в истязаниях девушек?

– Нет. Нет! Нет!!!

Выкрикнув это, Ката Бенечко разрыдалась и больше не смогла вымолвить ни слова. Пришлось Ежи Корде, как старшему по караулу, призванному поддерживать порядок в зале, усадить ее на лавку.

После этого, повинуясь председателю суда, он сопроводил на свидетельское место Дороту Шентес по прозвищу Дорка.

– Сколько убийств совершилось в вашем присутствии?

– Тридцать шесть. Но я всегда стояла в стороне.

– Всегда? Остальные свидетели утверждают иное.

– Только когда графиня приказывала, я брала девушек за щеки или губы.

– Чем брали?

– Щипцами для завивки локонов.

– Предварительно раскаленными на огне, не так ли?

– Да.

– А еще иногда вы отрезали им груди.

– Это было только три раза!

– В данном случае число не существенно.

Допрос Дорки длился более часа. Далее наступила очередь карлика Фичко.

– Янош Ужвари, вы пользовались особым доверием со стороны вашей госпожи.

Урод растянул губы в несмелой улыбке и кивнул.

– И это несмотря на то, что она собственноручно изуродовала вас. Ваш язык… Это ведь графиня Батори рассекла его, сделав похожим на язык змея, прислужника дьявола?

Карлик снова кивнул.

– И все-таки она доверяла вам.

– Да, – наконец-то подал голос Ужвари. – Но не так, как Дарвулии или Эжси. Их она любила, верила им. Я же ее только смешил.

– После смерти Анны Дарвулии в 1606 году графиня приблизила к себе новую любовницу, крестьянскую вдову Эжси Майорову. Расскажите о ней.

– Грубая баба! – с искренней ненавистью произнес карлик. – При Дарвулии было лучше.

– Чем лучше?

– Веселее.

– Так расскажите суду о забавах графини. Об иглах, например.

– Госпожа втыкала их девушкам под ногти, спрашивая: «Неужели тебе больно, потасканная блудница? Так возьми и вытащи». Если девушка и впрямь пыталась вытащить иглы, графиня отрезала ей пальцы.

– Чем отрезала?

– Ножницами.

– Значит, при Эжси Майоровой прежней веселости не стало?

– Эжси посоветовала госпоже не ограничиваться простолюдинками, потому что кровь девиц благородного происхождения наверняка лучше подходит для омолаживающих ванн, нежели кровь крестьянок. Может, и так, то мне неведомо. Но графиня настрого запретила мне прикасаться к этим девушка. Она это делала сама – колола булавками, как горничную Дорицу, рвала ногти. Но и этим развлекалась все реже, она просто забирала их кровь. Скучно стало в замке.

– Что произошло зимой 1609 года? – поторопил наводящим вопросом судья.

– Госпожа пригласила в Шетче двадцать пять дворянских дочерей для обучения их светским манерам. Восемь их них оказались в подвале замка. Но их хватило ненадолго…

Председательствующий остановил карлика властным мановением руки:

– Хочу доложить собранию, что, объясняя смерть девушек в письмах их родителям, Эржбета Батори поведала совершенно невероятную историю о том, как одна из приехавших внезапно сошла с ума и убила семерых своих подружек, после чего покончила с собой. Несмотря на всю нелепость этого объяснения, графине поверили. Никто не посмел усомниться в правдивости ее слов! Свидетель, теперь расскажите о том, что вы делали, когда девушек помещали в «железную девственницу». И не вздумайте запираться!

Крючковатый нос карлика почти прижался к подбородку. Янош Ужвари сжался, став совсем крошечным.

– Я запрыгивал на клетку и качался на ней. Это все, что мне разрешалось.

– Достаточно! И последнее: сколько убийств совершилось в вашем присутствии?

– Сорок два.

В тот день суд не смог заслушать всех свидетелей. Следующее заседание решено было провести 7 января. Судьям надо было перевести дух.

Стражники препроводили свидетелей-подсудимых в тюремные казематы, оберегая от разъяренной толпы. Корда шел впереди с саблей в руке и думал, что, если бы тут была сама Эржбета Батори, он бы не стал препятствовать людям в их желании растерзать извергов. Но представитель древнего рода Батори не может быть приравнен к простым смертным! Его можно судить, но он имеет право не представать лично перед судом. Графиня оставалась в замке Шетче, там дожидаясь решения своей участи.

Приговор

7 января 1611 года судьи заслушали показания 15 свидетелей, после чего настал черед дневника графини. Чтение выдержек из него, по мысли пфальцграфа Турцо, определявшего ход судебного разбирательства, должно было заменить личные показания Эржбеты Батори.

Специально отряженный для столь важного дела писарь зычным голосом огласил несколько мест из дневника, после чего сообщил:

– Согласно записям графини, на ее совести по меньшей мере 650 убийств.

Писарь поклонился и сел на свое место.

Через час был оглашен судейский вердикт.

Нянька Гелена Йо и Дорота Шентес, более известная как Дорка, приговаривались к сожжению на костре как колдуньи.

Янош Ужвари по прозвищу Фичко тоже приговаривался к костру, однако перед сожжением он будет обезглавлен. Эта милость даруется шуту потому, что он и без того был отмечен Господом, выпустившим его в христианский мир мерзким уродом.

Ката Бенечко, доказательств участия которой в истязаниях найдено не было, приговаривалась к пожизненному заключению в монастырской тюрьме.

Эжси Майорову, в виду ее недавней смерти, отправить в очистительное пламя судьи не могли, поэтому им пришлось ограничиться проклятием ее имени.

Далее был оглашен приговор графине Эржбете Батори. Ежи Корда, стоявший навытяжку рядом со столом, за которым восседали судьи, нашел его справедливым.

Приговор этот был повторен пфальцграфом Турцо два дня спустя, когда он со стражниками прибыл в замок Шетче. Правда, произнося его, правитель Восточной Венгрии отошел от юридических формулировок, разбавив их эмоциями, но от сути не отступил.

– Эржбета, ты – чудовище, – говорил он, роняя слова как камни. – Ты не достойна дышать воздухом, каким дышат все люди, и видеть свет Божий. Однако любая казнь – слишком легкое наказание для тебя, поэтому ты останешься жить, но исчезнешь из этого мира и никогда не возвратишься. Тьма навечно поглотит тебя, и тогда, возможно, ты раскаешься в том, что совершила. Владелица Шетче, ты будешь замурована в своем замке.

Дивной красоты женщина, стоявшая перед ним, молча выслушала приговор. Никто и никогда не дал бы ей пятидесяти лет! Затем красавица с сердцем зверя подняла руку с изящными пальцами, руку, будто изваянную гениальным скульптором, и взмахнула ею, последний раз в своей жизни отдавая приказ:

– Приступайте! Мне не о чем жалеть и не в чем раскаиваться.

Ее отвели в высокую башню, в одной из комнат которой каменщики заложили окна, оставив узкую щель для воздуха. В полу камеры, с наклонным выходом через стену наружу, была пробита дыра для испражнений, а в тяжелой двери прорублено отверстие, в которое тюремщики будут передавать кружку с водой и миску похлебки.

Эржбету Батори завели в комнату, и дверь за ней закрылась. Навсегда.

Во дворе замка Ежи Корда подошел к пфальцграфу Турцо и, низко поклонившись, испросил дозволения остаться здесь в числе стражников, охраняющих графиню. Граф удивился, но Корда был настойчив, ссылаясь на старые раны, и разрешение было получено.

Без покаяния

Ласло осмотрел три других эшафота. И с тем же результатом: хоть сейчас веди, укладывай и руби в свое удовольствие.

Ежи Корда, казалось, не обращал на молодого стражника внимания. После рассказа о преступлениях Волчицы он помрачнел и замкнулся.

– Что теперь? – спросил Ласло, подходя к нему.

– В башню пойдем.

– Кормить? А что, дядя Ежи, с той поры графиню так никто и не видел?

– Как ее увидишь? – буркнул Корда. – Там же темно, как в могиле. Только руки… Когда кружку и миску принимает. Когти у нее страшные отрасли, в кольца завиваются.

Стражники взяли на кухне замка глиняную кружку и миску с каким-то дурно пахнущим варевом и стали подниматься по винтовой лестнице, ведущей к вершине башни. Одолев половину пути, Корда остановился. Он дышал трудно, в груди его хрипело и булькало.

– Раньше-то, три года назад, я одним махом туда взлетал, – с натужной усмешкой сказал он. – А сейчас вот расклеился. Может, чахотка… – Он сплюнул на ступеньку. Сгусток был красным от крови.

– Может, я один? – предложил Ласло. – Дело нехитрое.

– Нет, – покачал головой старый вояка. – Я должен!

Передохнув, они продолжили подъем и минуту спустя оказались у двери с прикрытым железной пластиной окошком. Корда откинул крючок, потянул пластину на себя и хотел привычно постучать кружкой по краю проема, но тут рука его застыла. Дверь была сделана из досок толщиной в вершок и с внутренней стороны проема виднелись впившиеся в дерево пальцы с обломанными ногтями, только на мизинце ноготь завивался спиралью.

Корда ткнул пальцы кружкой, они не разжались. Он коснулся руки Волчицы, она была холодной. Стражник сорвал с пояса связку ключей, отомкнул замок и потянул дверь на себя. Она подалась с трудом не только потому, что ее заклинило от времени, но и из-за повисшей на ней графини.

– Помоги!

Ласло тоже вцепился в кольцо, служившее ручкой.

Дверь распахнулась, рука узницы разжалась, и мертвая графиня упала к ногам стражников.

Это была старуха с седыми патлами, в лохмотьях, с головы до ног измазанная нечистотами.

Они с минуту смотрели на то, что осталось от красавицы Эржбеты Батори. Потом Корда спросил:

– Какой сегодня день?

– 21 августа 1614 года, – еле слышно проговорил Ласло.

– Это самый счастливый день в моей жизни, – сказал стражник. – Нет, второй счастливый день. Первый – это когда у меня родилась дочка.

Ежи Корда закрыл глаза и увидел перед собой лицо дочери. Такое родное, милое, прекрасное. И нитки, стянувшие губы, его совсем не портили.

Александр КОПЫРИН

СБЕСИЛИСЬ

Над ухом заиграла идиотская музыка электронных часов. Будильник. Придумают же эти азиаты. От такой музыки действительно спать не захочется.

Хотя все платы электронных часов сделаны под Москвой, в Зеленограде, или еще каком-то городе. По телевидению выступал директор этого предприятия и рассказывал, что все микросхемы куплены иностранцами до две тысячи пятого года. Так что, похоже, пенять опять же не на кого.

И все равно, будильник привычнее. Ткнул пальцем или кулаком поправил, и он успокоился. А эту дурацкую балалайку нажмешь, она через пять минут снова затренькает. Пока до конца не доиграет, нажимай не нажимай, толку нет. Да к тому же кнопочка такого размера, что надо ее сначала найти, а уж потом попробовать нажать. Это спросонья-то.

Да. Пора вставать. Через полчаса заедет дружок, Виктор Телегин. Он сегодня поехал в Ирбит, добросит до садов.

Сады. Одно название. В начале перестройки вырубили лес, продали иностранцам. На этом месте хотели сделать поля для ближайшего колхоза, не получилось. Пеньки и дерн бульдозерами сгребли в большие валы, и тут… Тут стали считать деньги. На доведение пустырей у колхозов денег, естественно, нет. Государство плюнуло и на колхозы и на народ. Ближайший промкомбинат под шумок забрал земли и организовал сады. Работягам дали по одному участку, начальники хапнули по два и по три, ну а кто повыше – и больше брали, в разных концах сада.

Но когда одумались, все побросали, помогла рыночная экономика. За двадцать пять километров в неразработанные сады ездить накладно.

На своей технике, раз в неделю – и то не всем по карману. Рейсовый автобус не ходит. В общем, на территории четырех добрых деревень стоит один достроенный дом да на половине участков насажены кое-какие кусты. В основном, народ сажает картошку. Без второго хлеба на Руси в любые времена не выжить.

И было еще одно огромное неудобство. Чтобы проехать в сады, надо миновать мост через реку Пышму. А на мосту пост ГАИ. В сады везут и торф, и навоз, и стройматериалы, а большая часть этого, как известно, левая. Так что редко какого шофера удавалось уговорить на поездку.

Со временем оказалось, что земля принадлежит другому району и надо ее выкупать. А при нынешних порядках это все равно что выкупить у американцев Аляску.

Хотя при желании да при умелых политиках, наверно, и Аляску вернуть можно. Китайцы Гонконг вернули, и никто не вякает. А наши вожди после царя-батюшки только отдавать умеют. Одни Финляндию с Польшей профукали, другой Порт-Артур подарил, третий – кукурузник – Крым братьям-хохлам широким жестом пожертвовал.

Уральскую область Казахстану отдал любитель побрякушек. За что?

Болтливый перестроечник китайцам отдал небольшой кусочек земли сто на сто километров. Небольшой. Крошка. Но этим он поставил крест на экономической целесообразности транссибирской железной дороги.

Еще, говорят, подписал секретное соглашение с японцами по Курильским островам. Через сколько лет мы узнаем, какую пядь земли и кому пожертвовали нынешние правители и за что.

А своим жителям-россиянам под сад больше шести соток нельзя. Рубят сук, на котором сидят. В свое время Хрущев ввел налог на скотину. Угробил животину и отбил руки народу. Попробуй теперь заставить кого-нибудь держать скотину, даже если условия есть, – фигу. Не хочет народ, не выгодно, говорит.

Так же и с землей. Введут налоги на землю. Посмотрят, народ молчит. Увеличат. Вот тогда-то бросят и сады и огороды к едреней фене и снова уже никого не заставишь.

Сколько же надо ума этим слугам народа, чтобы в очередной раз наступить на грабли?

Сады. Стоят ли те урожаи пота, здоровья и потраченного времени? Пока еще работают по привычке, но долго ли это продлится? А может, все это делается специально, чтобы освободить нашу землю от русского народа?

Сады постепенно приходят в запустение. Где недостроенные домики из шпал, где железные будки от промышленного оборудования или будки от автофургонов, в общем, кто во что горазд. Участки зарастают лебедой и крапивой. Кое-где уже и молодые березки да ивняк пошли в рост.

Быстрее бы все зарастало. Да снова встал бы тут могучий бор, было бы раздолье зверю и птице, ну и охотникам, естественно.

Дичи здесь раньше, еще лет десять-пятнадцать назад, было немерено. И зверя, и птицы, а сохатых… иной раз и медведь пробегал. Недаром в этих краях охотился Борис Николаевич. Тогда эти места хорошо охранялись, и был тут обкомовский заказник.

Теперь от леса жалкие остатки. Но птица сохранилась, зверь тоже есть. Правда, хозяйство чужое, но в лесу уже лет десять не видно ни егерей, ни охотинспекторов. Им сейчас некогда, они деньги делают да друг у друга норовят кусок пожирнее урвать. Раньше один был Росохотсоюз, а теперь еще и Госкомприрода. Которые с охотников тоже норовят деньги содрать. Вот и делят корыто, кому с какой стороны хлебать.

Увидев подъехавшую машину, Костя Зубов взял рюкзак, ружье в чехле и спустился к подъезду. Витькин «зилок» заработал, дверь открылась.

– Здорово, охотник!

– Привет!

– Я тебя обратно не повезу.

– И не надо. Выбросишь у садов. А я обратно пешком. К вечеру как раз домой, если ничего не случится.

– Ты, Костя, если поймаешь кого, звони. Вечером вывезем.

– Наполеон. Еще не пришел, даже не увидел, а уже победил.

– Да шучу я, ты что, Костя. Шутка!

Полчаса скачки по ямам и выбоинам, и вот, тормознув у кромки леса, Телегин бодро крикнул в открытую дверь:

– Ни пуха!

– К черту. А тебе удачи!

«Зилок», газанув, тронулся и, набирая скорость, на-труженно загудел мотором. Через минуту красные габариты в последний раз мигнули за поворотом.

Звук удалился, и Зубов окунулся в предрассветный сумрак леса. Птицы пели вовсю, так что, можно считать, в лес опоздал. Лесная жизнь кипела. Человеку непосвященному и не знающему законов леса все в предрассветном лесу кажется темным и мрачным. А с наступлением светлого времени пик птичьего гомона ослабевает.

После теплой кабины грузовика Зубов поежился, показалось прохладно. Остановившись на кромке леса, собрал ружье, чехол положил в рюкзак. Сонливость и лень уже покинули тело. Когда рано утром встаешь, идти не хочется. Подгоняешь себя, заставляешь, какими только пряниками не заманиваешь. Зато когда попадешь в лес – разойдешься. Вдохнешь пьянящего воздуха соснового бора да если еще и трофей возьмешь, тут все забываешь. И, сидя на валежине с кружкой горячего ароматного чая, забываешь обо всем.

Жизнь прекрасна.

Да и как ей быть плохой? Где-то там какие-то реформы, перемены, перестройки, а в нашем болоте все по-прежнему. Как раньше местное партийное ворье воровало, так и теперь наше местное, только уже демократическое ворье ворует, правда, раз в десять больше. Как по телевизору московские дяди, толстомордые, с оловянными глазами, врали не задумываясь, так и теперь врут, но уже улыбаясь.

А здоровому тридцатилетнему парню все проблемы по плечу. Да и какие проблемы? Пока не женат. Работа есть, планы на будущее тоже существуют, от чего унывать?

Продвигаясь вдоль кромки леса, Зубов зорко поглядывал по сторонам. Зимой по следам частенько наблюдали, что в сады выходят козлы, иногда лоси. Про зайцев уже и разговоров нет. Все кусты, которые садоводы оставляли незащищенными, были обгрызены. В литературе пишут, что зайцы грызут яблоню. А они и крыжовником не брезгуют, а уж смородину и черную рябину со сливой – за милую душу.

У Зубова было много друзей охотников. Но все они разные. Одни на охоту ходили только по зайцу, да еще и с собакой. Другие – любители уток. Уедут на водоем утром, вечером попалят. Днём с удочкой посидят да водочки попьют, поспят. Таких Костя не понимал. Были знакомые охотники и еще хуже. Те уезжали от жены оторваться, и обязательно с ночевкой.

Уедут, водки наберут, вдоволь напьются, потом палят по бутылкам, шапкам и по всякой пролетающей живности от воробья до вороны. Такая охота Косте была противна. Он зря никогда не стрелял. Не в целях экономии боеприпасов, а по принципиальным соображениям. Хотя на людях поговорка была такой: нам бы только в лес попасть, а там валим все, что шевелится!

Бумаги у Зубова всегда были в порядке. Все положенные налоги платил, но вот если козел в лесу попадался или лосишка, тут уж извините. Закон – тайга. Добыча, она и есть добыча.

Впереди, немного не доходя до кустов рябины, что-то шевельнулось. Зубов напряг зрение: вроде козел, но расстояние большое, стрелять бесполезно. На ходу перезарядил ружье пулями и осторожно двинулся вперед. «Может, подпустит», – лихорадочно соображал Костя.

Но козел не выдержал. Или почуял, или решил не рисковать. Два прыжка – и на фоне темного леса стал невидим, ну и черт с ним. Если б взял, куда с ним с утра? Весь день таскаться. Нет, не надо. Вот бы под вечер напоследок, да еще поближе к дому, чтоб далеко не тащить, тогда бы в самый раз.

В низине, на кромке леса, разворот дороги, и дальше небольшой водоем. Здесь частенько вылетали рябчики. Перезарядив ружье мелкой дробью, Костя осторожно двигался по дороге. Так и есть, взлетел рябчик, с небольшим интервалом другой. Выстрелить успел только по второму. Рябчик свалился на кромке леса. Подобрав, Костя сунул его в левый карман штормовки, рюкзак снимать не хотелось.

Ну вот, начало есть – на душе повеселело. Хоть и невелик трофей размером, но, как говорят, важен не результат, главное – процесс! День начался, и вроде неплохо.

Со стороны леса медленно, с тяжелым гудением, летел большой черный жук с большими полосатыми усами. Костя сделал шаг в сторону. Жук, не меняя траектории, продолжил полет в сторону садов. На кормежку. С пустым желудком, а так тяжело летит. Наестся, как обратно полетит? Или вечером в лес пешком вернется?

Охотники. Живодеры. На охоте Зубов, конечно, никого не отпускал из промысловых зверей и птиц. Это те, которых сибирский охотник Черкасов называл снедны-ми. То есть те, которых можно употреблять в пищу.

Даже на охоте старался не наступать на муравьиную тропу, ну а уж всяких букашек даже из лужи вытаскивал – и подальше с дороги. Пусть обсохнут, отдышатся – и снова в полет. Змей никогда не трогал. Белки, бобры, ондатры и прочая мелочь – на этих в лесу даже полюбоваться приятно.

Пройдя по кромке до поворота садов, Зубов повернул в лес. Подъем на бугор – там начинались большие гривы соснового леса. Справа заросшая вырубка пятилетней давности, там бывали косули. А слева сосновые гривы перемежались со свежими зимними рубками. Эти сосновые гривы охотники называли «столбами». Тут царство глухаря. На свежих вырубках иногда и козлы устраивали свои лежки.

Козлы. А они вовсе и не козлы, а сибирские косули. Но так уж повелось, все охотники крестили их козлами, как, впрочем, и дедушка Бажов.

Пройдя «столбы» и обогнув вырубы по кромке, Костя ничего не обнаружил. Решил пойти к болотам. Там огромные шадринские покосы, который год не кошены. По кромкам держалась птица. Кое-где и зверь оставлял свой след.

Жаль, покосы не кошены. Уже несколько лет брошены. Или народ перестал держать скотину, или лесорубы своей техникой испортили все лесные дороги, и теперь к покосам не проехать. Колеи по пояс, сено не вывезти, вот, видимо, и бросили.

Зубов присел на валежину. Выглянуло солнце, стало тепло. В спину пригревает, можно сказать, жарко. Одет он был в пятнистую штормовку, толстый свитер поверх зимней тельняшки, выцветшие пятнистые штаны от военной формы и короткие резиновые сапоги. На голове вязаная коричневая шапка с козырьком.

В таком, как говорил Костя, маскарадном костюме с окружающей средой сливался исключительно. Был даже такой курьез. Один из охотников, с кем Зубов вместе ходил на охоту, выйдя к условленному месту встречи, не заметил его, сидящего под сосенкой. И, оглянувшись по сторонам, подошел к деревцу «слить воду». Костя сидевший по другую сторону, возмущенно рявкнул:

– Я тебе пипетку-то сейчас оборву!

Потом друг другу не верили. Один говорил, что Костя подкрался специально. А тот в свою очередь говорил, что дружок «веником прикинулся» и хотел его обмочить.

Лес здесь был смешанный. Большая половина его – береза и сосна. Небольшие островки ели, осины, ольхи, тополя и липы неплохо разнообразили лес. Особенно осенью, когда каждое дерево надевало наряд своего цвета. И кустарников большой выбор. Есть тальник, черемуха, рябина. Тут же боярышник, смородина, бузина.

Какая порода деревьев лучше? Мнений много. Но в лесу нужно все. Для птицы – одно, для зверя – другое, для зайца – третье. А вот поляны в лесу нужны для всех вместе.

Есть даже тест о характере человека через призму леса: какой лес вы больше всего любите? Кому нравится сосновый, кому березовый, но оказывается, самый лучший характер у человека, который любит смешанный лес. Случайность? А может, закономерность?

Пройдя по кромке болот, Зубов вышел к дамбе. Кто и зачем посредине леса построил метровую насыпь вдоль болота, шириной два метра и длиной с километр, непонятно.

В этом районе зимой всегда были зайцы, и ходили они по этой дамбе, как по проспекту. Если собака шла с гоном и заворачивала к дамбе, кто-нибудь из охотников быстро сюда перемещался, и можно было считать, заяц в рюкзаке. Если, конечно, стрелок не промажет, а такое бывало.

За болотиной влево бугор. Бугор. Так охотники называли это место. Он с двух сторон охватывает болото. На запад болото неширокое – метров сто, а на восток оно тянется больше километра. У самой кромки бугра, по низу, протекает ручей. У конца твердой земли он поворачивает на восток. Еще метров двадцать неширокое русло просматривается, а дальше все теряется среди камышей и метровых кочек вперемежку с чахлыми березками.

Здесь постоянно живут зайцы. По снегу с собакой, если нет нигде ближе зайца, приходили сюда: здесь обязательно следок находился. Зимой в ручье на излучине вода не замерзает, течение хоть и не такое сильное, но морозы не могут остановить энергию движения воды. Один из друзей Кости говорил: зайцы приходят на водопой. Так эти места и прозвали: восточную часть бугра «заячьим водопоем», а западную – «дамбой».

Но не только зайцы любили это место. Облюбовали его и охотники, только охотники были своеобразные.

Они сделали балаган, расчистили один берег ручья и начали копать ямы. Так бы, наверно, никто и не узнал, но один из друзей Зубова провалился в замаскированную яму. Она была метра три глубиной, и в разных направлениях под землей выкопаны метровые норы. Потом обнаружили еще пару таких же ям, и все стало ясно.

Кто-то копал золотишко или интересовался камушками. В старину таких людей называли старателями. Тут же обнаружился и маленький отвал. Старатели сделали из жердей мостик и по нему пустую породу уносили в глубь болота, метров на тридцать, и там ссыпали в воду. Болото надежно укрывало следы незаконного промысла.

Кто-то возрождал старинные уральские традиции. Это в наших краях не такая уж редкость. Старательство было уничтожено в конце двадцатых, а теперь вот времена стали «получше», жить стало веселее, и народ вновь принялся добывать уральские каменья да мыть золотой песочек.

Узнав это, решили по черной тропе сюда больше не ходить. С одной стороны, не надо людям мешать, а с другой, как говорили раньше, золото – кровь. Это уральский люд знает доподлинно.

Почти у каждого в родне кто-нибудь занимался старательством в давние времена. Только добром все это не кончалось. Впрок никому не пошло. Никто не разбогател, миллионером или фабрикантом не стал. Редко кому на пользу. Да и какая польза? Разве что для хозяйства коня купил или корову. Кто дом новый поставил, но это редкость, да все равно потом пошло все прахом – раскулачили.

Многие из старателей пропали, и неведомо где. Кто в тайге сгинул, а кто в кабак пошел и не вернулся.

Был и у Кости по бабкиной линии родственник – камешками занимался, когда жили они в селе Грязновском в начале века. Михаил Крюков, здоров был как бык. Шесть пудов на колокольню на себе поднимал на спор. Своенравный был мужик, в Бога не верил – по тем временам крамола и позор на всех родственников.

Мимо церкви проезжал, креста на лоб не накладывал. Лошадь у Федора была под стать хозяину. Высокий непокорный жеребец Буско. Никого не признавал, кроме хозяина. Вынослив был исключительно, бегал резво и на большие дистанции ходил быстро. Девять пьяниц возил, десятого – нет. Может, различал по весу или еще как. Но пробовали и на ходу запрыгивать в сани, и прятали одного под тулупом. Конь будто считать умел. Стоял как вкопанный, а если на ходу – сразу садился посредине дороги.

Старателей еще называли хитниками. Поселок даже раньше был, назывался Хитный. На старых картах название еще осталось.

Царская власть тоже гоняла старателей. Не хотела, чтоб простой народ жил получше. Вот и приходилось хитникам прятаться, собираться по ночам у костров и при свете луны торговаться песочком да камушками.

А где ночь да луна, там и закон-тайга. Кто сильнее да похитрее – удавалось и заработать кое-что, и в живых остаться.

Дела всякие бывали: и честные, и неправые. Но уж винить некого было. Сам сунул голову в пекло, а там пан или пропал, как повезет. Торговались долго: и об одежду камушки терли, и ногтем ковыряли, и в рот брали, слюнявили. Потом доставали, смотрели на луну, на костер.

Самый главный показатель – цвет. Отсюда и название «изумрудный». Это сейчас, за границей считается: все, что зеленее тетрадного листа, – изумруд. А тогда, встарь, к цвету основное внимание. Да еще трещинки смотрели: если есть трещинка – цена не та. А можно было и вообще за бесценок взять трещиноватый.