Текст книги "Искатель, 2007 № 08"
Автор книги: Александр Юдин
Соавторы: Евгений Прудченко,Виталий Прудченко,Журнал «Искатель»,Феофил Мелиссин,Леонид Пузин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
«Пустотники», – мелькнуло у всех собравшихся в пассажирском отсеке. Именно так их описывало большинство действительных и самозванных очевидцев – бесплотные фиолетовые тени. И сразу же многим вспомнились жуткие легенды о «замороженном» кварконии, о людях с отросшим хвостом и открывшимся третьим глазом, о теоретически невозможном искажении сигналов Мгновенной Связи и, наконец, о бесследно исчезнувших звездолетах. Притом что за все пятьсот восемьдесят лет Второй Звездной Экспансии сгинул, не подав сигнала бедствия, только один корабль – «Веселое Рождество». И конечно, никто никогда не сфотографировал вдруг обзаведшегося хвостом или третьим глазом астронавигатора.
Да, во времена Первой Звездной Экспансии, до открытия МС, пропало, ничего не сообщив о своей участи, четырнадцать кораблей, но ведь на межзвездных расстояниях даже лазерная радиосвязь крайне ненадежна, так что – ничего удивительного. Однако следует отметить, легенды о Пустотниках родились не в те героические годы, не среди первопроходцев, а позже, когда люди научились управлять гравитацией и открыли возможность через шестимерный континуум мгновенно передавать сигналы на любые расстояния – то есть примерно через сто лет после начала Второй Звездной Экспансии.
Между тем капитан заговорил о мерах, которые он собирается предпринять в связи с окружившими «Голубой Карбункул» фиолетовыми призраками. Нет, по словам Кондратия Джегоши, сама по себе оптическая иллюзия не заставила бы его объявить общую тревогу – опасным капитану представлялось подобие электрических разрядов, удары которых почувствовали и он сам, и бывшие в ходовой рубке штурман и экзопсихолог. Да, мгновенные, почти безболезненные удары, но если они будут повторяться, кто знает, к каким последствиям это может привести. Поэтому капитан распорядился, чтобы главный врач их экспедиции Алиса Пьяных немедленно занялась обследованием всех подвергшихся таким ударам и как можно быстрее доложила о полученных результатах.
Все еще держащиеся за руки Алиса и Рувим переглянулись: разряды, прошедшие через их тела, нельзя было назвать почти безболезненными. Да, они не причинили значительных физических страданий, но судорога, тряхнувшая врача и ксенобиолога, была весьма чувствительной и достаточно неприятной. Что же – дело в индивидуальных особенностях организмов? Или – в автономной защите, которой были снабжены ходовая рубка, пассажирский отсек, оранжерея и еще несколько секций корабля, но которой не имелось в обзорном зале?
Чтобы ответить на эти вопросы, требовалось узнать реакцию как можно большего числа людей, ощутивших загадочные разряды, и Алиса решила начать порученное ей обследование с расспросов соседей по отсеку. Но не успела она обратиться к тревожно уставившейся в обзорный экран астроэтологине Наде Гаприндашвили, как, будто бы выплыв из огромного экрана, по всему пространству обширного пассажирского отделения, подобно гигантской бабочке, запорхала лиловая тень.
После, сравнивая показания пассажиров и членов экипажа, Алиса пришла к выводу, что, так же как и ее, волю людей парализовали не неведомые земной науке энергетические разряды, а мучительное ощущение пустоты, бессмысленности, ненужности человеческого бытия. Всем, кого коснулась порхающая лиловая тень, отчаянно захотелось немедленно умереть – разом прекратив отвратительно затянувшуюся, называемую жизнью агонию. Умереть, не быть – раствориться в океане изначального безличностного счастья.
Слава Богу, явившись в ходовой рубке, фиолетовый призрак задержался в ней лишь на несколько мгновений, не успев капитана и штурмана в пучину мировой скорби погрузить с головой – пришедший в себя Кондратий Джегоши чисто рефлекторным движением на полную мощность (на 1200 g!) завел главный двигатель. И он заработал! За кормой «Голубого Карбункула» полыхнуло бело-фиолетовое пламя, автоматически включился основной генератор антигравитации, компенсируя сумасшедшую перегрузку, – корабль рванулся прочь от пленившей его протозвездной туманности. Увы, победная песнь главного двигателя звучала недолго – сорок одну секунду. Глянув на мониторы, капитан не поверил своим глазам: Т-поле свернулось не в пяти, а в шестимерном континууме! Что же, легенды о «замороженном» кварконии – отнюдь не легенды, а суровая реальность?
Смятенные мысли Кондратия Джегоши немного успокоил будничный голос штурмана:
– Капитан, наша скорость увеличилась на пятьсот девяносто два километра в секунду. Жаль, что эти чертовы фиолетовые отродья не позволили главному двигателю проработать еще двадцать секунд – тогда бы хватило скорости, чтобы оторваться от этого гребаного облака!
Несмотря на совершенную антигравитационную систему, все бывшие в пассажирском отсеке почувствовали, как рванулся на простор оживший «Голубой Карбункул» – 1200 g не шутка; при обычном градиенте в 10 g кораблю, чтобы выйти на такое ускорение, требовалось две минуты, и хотя автоматика сработала очень четко, «остаточная» гравитация изрядно тряхнула всех. В сложившейся ситуации – к их огромному облегчению: едва «Голубой Карбункул» рванулся из плена протозвездной туманности, исчезла гнетущая даже не ужасом, а отвращением к жизни лиловая тень, люди начали медленно приходить в себя. Алиса уткнулась лицом в широкую грудь Рувима и судорожно разрыдалась; ошеломленный ксенобиолог, утешая возлюбленную, растерянно гладил ее по голове, повторяя как заклинание: «Мы живы, Алисонька, живы и будем жить. Главное, Алисочка, нам снова хочется жить!»
К сожалению, победная песнь главного двигателя продолжалась всего сорок одну секунду, и, когда она смолкла, сердца вырвавшихся из ада людей опять сжала мучительная тревога: а что, если фиолетовый призрак вот-вот объявится вновь?! Вновь сдавит их души невыносимым отвращением к жизни?! Правда, в глубине у каждого теплилась надежда, что «Голубому Карбункулу» хватило сорока секунд предельного ускорения, чтобы разорвать цепи притяжения гигантского газопылевого облака, но…
…взволнованный голос капитана лишил людей этой надежды: чтобы достичь «скорости убегания» кораблю не хватило всего-то двухсот сорока километров в секунду, но, к несчастью, не было никаких шансов «добрать» эти недостающие жалкие две с половиной сотни километров, ибо «замерз» кварконий.
Успокоенная возлюбленным Алиса вновь заплакала; Рувим, утешая, вновь стал гладить ее по голове – в пассажирском отсеке вновь сгустилось предчувствие беды. Понимая, какие безрадостные эмоции могло вызвать это сообщение, капитан поспешил информировать вверенных его попечению людей, что, как наконец-то зарегистрировали приборы и рассчитал главный компьютер, фиолетовые призраки – никакие не призраки, а всего лишь двумерные проекции неких эн-мерных сущностей. И, как ни странно, это заявление Кондратия Джегоши значительно приободрило вновь впадающих в отчаяние пассажиров и членов команды: иметь дело с высокоорганизованным сознанием – при всей непонятности и непредсказуемости этого сознания – все-таки лучше, чем зависеть от милости злобных по определению адских выродков. Почему-то никому не пришло в голову, что иное чужое сознание может быть куда страшней доморощенной нечисти. Возможно, потому, что людям до сих пор еще не приходилось иметь дела с высокоорганизованным чужим сознанием? И об ином разуме человечество судило, исходя только из общетеоретических соображений? Бессознательно, при всех отличиях, полагая его подобным людскому?
Резюмируя сказанное, капитан заметил, что не видит смысла в продолжении режима чрезвычайной ситуации: как они убедились, от появления двумерных проекций не спасает никакая защита, и если Пустотники – наконец-то было произнесено табуированное слово! – пожелают, то вернутся тогда, когда им вздумается. И в заключение, пригласив в ходовую рубку Алису Пьяных, Миклоша Сверчкова, Игоря Ван Ли, Рувима Смита и еще пятерых ведущих специалистов, Кондратий Джегоши дал отбой общей тревоги.
Кроме приглашенных, виртуально (в виде объемных изображений) в рубке находилось еще восемь человек – выдающихся ученых и инженеров Земли и Колоний. Еще бы! Существующие почти пятьсот лет легенды о Пустотниках наконец-то получили документальное подтверждение – сенсоры зарегистрировали, а главный компьютер запечатлел в памяти двумерные проекции неких эн-мерных сущностей! И хоть природа этих сущностей скрывалась в глубоком мраке незнания, но двумерные проекции – это вам не фиолетовые призраки! Никакой сладко пугающей первобытной мистики: Пустотники существуют в силу естественных, пусть пока неизвестных людям законов!
И если бы не тяжелое положение, в котором оказались экипаж и пассажиры «Голубого Карбункула», в ходовой рубке корабля сейчас виртуально собралось бы не восемь, а, как минимум, восемьдесят крупнейших мыслителей Земли и Колоний. Но поскольку Пустотники могли вернуться в любой момент, на судьбоносном совещании присутствовали не просто выдающиеся, а только полезные для дела специалисты. В основном – психологи, психиатры и фармакологи: если физическому существованию «Голубого Карбункула» двумерные проекции, кажется, не угрожали, то, по словам Алисы Пьяных, для всех находящихся на его борту людей повторная ментальная агрессия Пустотников могла оказаться фатальной. Подвергшись ей еще раз, люди либо сойдут с ума, либо совершат коллективное самоубийство. Ибо с теми ощущениями бессмысленности, пустоты и никчемности, которые испытала лично она, нельзя, находясь в здравом уме, жить дольше десяти минут.
Увы, природа воздействия Пустотников на человеческую психику оставалась совершенно неясной – наскоро проведенные обследования и первичные анализы, как и следовало ожидать, не дали никаких существенных результатов – и посему виртуально присутствовавшие на совещании светила психиатрии и фармакологии не смогли посоветовать ничего лучшего, чем использовать блокирующие отрицательные эмоции и стимулирующие центр удовольствия мощные нейролептики. То есть – то же, что любой грамотный врач сделал бы без всяких подсказок и что уже начала осуществлять Алиса Пьяных, распорядившись раздать всем бывшим на борту «Голубого Карбункула» капсулы виталина, эйфорина и антимеланхолина. Правда, сама Алиса не слишком надеялась на эти чудотворные снадобья – по ее собственным ощущениям, Пустотники воздействовали на куда более глубокие слои человеческой психики, чем те, до которых докопалась земная наука. Нет, по мнению главного корабельного доктора, спасти их могло только немедленное бегство от этого чертового газопылевого облака. Ах, если бы…
…Подобное тому, о чем думала Алиса Пьяных, вертелось в головах у всех собравшихся в ходовой рубке, и реплика штурмана – ах, если бы разморозить этот сучий кварконий и запустить главный двигатель! – никого не оставила равнодушным: ах, если бы… увы, увы…
И вдруг в ответ на эту риторическую реплику прозвучало почти фантастическое предложение Леонида Петровича:
– А, собственно, почему бы нам не попытаться соорудить антигравитационный двигатель? Гравитатор у нас есть, а перенастроить модулятор, я думаю, мы сможем своими силами…
Что еще? Пустотники «заморозили» основной запас кваркония, но от двадцати до тридцати килограммов в автономных системах не претерпели изменения – параметры силового поля сохраняются в пределах нормы, гравитатор работает…
– На борту «Голубого Карбункула» 23,385151 килограмма «не замороженного» кваркония, – глянув на соответствующий монитор, по-профессиональному четко отозвался бортинженер и тут же обратился с вопросом к физику-теоретику: – Леонид Петрович, ты это серьезно? Ведь ты же не можешь не знать, что…
Конечно, главной, так сказать, мировоззренческой причиной того, что, спустя шестьсот лет после овладения гравитацией, не появилось межзвездных гравитационных двигателей, было практически одновременное открытие возможности ограниченного проникновения в шестимерный континуум – мгновенной передачи информационных сигналов на сколь угодно большие расстояния. Всем стало казаться, что еще одно небольшое усилие, и люди научатся в этот континуум проникать материально – то есть куда угодно мгновенно перемещаться во плоти, – и никакие звездолеты им больше не потребуются. Соответственно, основные научно-технические исследования велись в этой казавшейся наиболее перспективной области.
Кроме того, как это ни парадоксально, отрицательно сказались сделанное на триста лет раньше открытие Т-поля и получение с его помощью кваркония, давшего человечеству неиссякаемый источник дешевой энергии, причем – в сверхконцентрированном состоянии. Так что единственное преимущество гравитационных двигателей в сравнении с аннигиляционными – на многие порядки меньший расход энергии на единицу массы – теряло значение, а вот их недостатки (зависимость от внешнего гравитационного поля, незначительное, к тому же постоянно уменьшающееся по мере удаления от источника гравитации ускорение и связанная с этим невозможность достижения релятивистских скоростей) выходили на первый план, делая эти двигатели непригодными для звездолетов и неудобными для планетолетов, исключая перемещения на близкие (до одной-двух астрономических единиц) расстояния. Где, так же как и в планетарных транспортных средствах, антигравитационные двигатели использовались очень широко. И в неожиданном предложении Леонида Петровича Гамзая-Оглы не только не содержалось ничего технически невозможного, но в нем не было даже ничего такого, что могло бы потребовать значительных усилий инженерной мысли – перенастройка модулятора не являлась особенно сложной задачей. Другое дело, почему эта хотя и нехитрая, однако далеко не тривиальная идея пришла в его голову…
Никакой дискуссии по поводу неожиданного предложения физика-теоретика не было – всем до того хотелось как можно быстрее и как можно дальше убраться от этих чертовых эн-мерных сущностей, что, как только оно прозвучало, капитан тут же сформировал техническую команду по перенастройке модулятора, определив в нее, кроме Гамзая-Оглы, бортинженера и физикохимика. А поскольку в консультанты к ним напросились самые выдающиеся ученые Земли и Колоний, то можно было рассчитывать на скорый успех затеянного дела. И неважно, что на гравитационном двигателе «Голубому Карбункулу» до Ареса-3 придется плестись почти тридцать лет – главное: они уберутся от этой растреклятой протозвездной туманности с ее «очаровательными» проекциями эн-мерных сущностей!
Скорости 0,8 С, «раскручиваясь» в гравитационном поле протозвездной туманности по переходящей в гиперболу спирали, «Голубой Карбункул» достиг лишь через год после того, как заработал самодельный антигравитационный двигатель. И слава Богу, вопреки опасениям большинства пассажиров и членов экипажа, Пустотники все это время больше не появлялись.
Жизнь на борту корабля постепенно входила в привычную колею – после едва не случившейся катастрофы, предстоящие тридцать лет межзвездного странствия казались чуть ли не увеселительной прогулкой, особенно поначалу. При избытке свободного времени легко восстанавливались прежние романтические отношения и еще легче завязывались новые. Однако широко распространившееся среди исследователей и членов экипажа поветрие поиска все новых эротических партнеров не затронуло Алису с Рувимом: после того как они, держась за руки, по воле Пустотников на несколько минут заглянули по ту сторону жизни и смерти, врач и ксенобиолог поняли, что разгоревшаяся между ними страсть – надолго. Возможно – на всю оставшуюся жизнь. Что, впрочем, при всей серьезности их чувств, не лишило связь Алисы и Рувима прежних игривых оттенков. Скорее – напротив.
Не найдя ни в каюте, ни в лаборатории, ни в оранжерее «противного мальчишку», Алиса вздохнула и направилась в обзорный зал: ох, и задаст же она сейчас своему ненаглядному негоднику! Ведь он же знает, что после приснопамятного нашествия Пустотников она боится этого недоброго места! И все равно, стоит за ним недоглядеть, ксенобиолог с бокалом вина спешит уединиться среди роящихся звезд – ну до чего же скверный мальчишка!
Однако на сей раз Рувим не принял игры Алисы. Как только влюбленная женщина произнесла традиционное вступление – ага, Рувимчик, попался! – ксенобиолог остановил ее:
– Погоди, Алиса, я, кажется, знаю…
– Знаешь – что? – сбитая с толку серьезностью своего обыкновенно шаловливого и легкомысленного возлюбленного, машинально переспросила женщина.
– Ну, про Пустотников: почему они появились и чего от нас хотят, – сам пораженный только что пришедшей в голову удивительной мыслью, не спеша, словно додумывая вслух свое открытие, заговорил Рувим Смит. – Понимаешь, Алиса, все дело в кварконии.
– Но ведь они же его не украли, а только «заморозили», – не питающая к Пустотникам никаких добрых чувств, а лишь отдающая дань справедливости, женщина заступилась за кошмарные проекции эн-мерных сущностей. – Вот если бы они попытались им завладеть…
– Нет, Алисочка! – с жаром перебил ксенобиолог. – Кварконий им не нужен! И нам, по их мнению, он тоже не нужен! Во всяком случае – в том самоубийственном количестве, в котором мы его производим! Ведь каждый наш звездолет, в потенции, маленькая сверхновая звезда! Ведь если рванут находящиеся на борту «Голубого Карбункула сто тысяч тонн кваркония, то с яркостью солнца мы будем сиять больше сорока минут! Конечно, в действительности аннигиляция такого количества кваркония произойдет за куда меньшее время – между прочим, современная наука дает очень большой разброс значений, от нескольких секунд до пятнадцати – двадцати минут! – и чем меньше времени продлится вспышка, тем ярче воссияет новоявленная звезда. А если такое несчастье случится вблизи обитаемой планеты? Представляешь, Алиса, какая жуть!
– Постой, Рувимчик, – робко подала голос оторопевшая женщина, – но ведь этого не может быть! Ведь мы еще в школе проходили, что в четырехмерном мире кварконий абсолютно инертен, взаимодействует только с Т-полем и сам по себе взорваться не может. Что вообще стабильность кваркония – необходимое условие существования всего нашего мира.
– Ага, стабилен! А почему тогда в наше время его производство разрешено только в местах, удаленных не менее чем на десять световых лет от любой обитаемой планеты?! Нет, Алисочка, с самого его открытия мы являемся заложниками кваркония! И, похоже, не только мы – люди… Кое-кто наверняка прошел этот путь раньше нас и набил себе предостаточно шишек… А мы, открыв кварконий, обрадовались, как дурачки: ах, неиссякаемый источник энергии, межзвездные перелеты, колонизация вселенной…
– Так ты, Рувимчик, считаешь, что Пустотники появились именно поэтому? Ну, чтобы таким своеобразным способом предупредить нас – самонадеянных недоумков?
– Ну да, Алисочка – в целом…
– У, какой у меня гениальный мальчик! – частью иронически, частью восхищенно воскликнула женщина. – Но все равно – проказник! Который нуждается в весьма строгом воспитании. Так что – пойдем, плутишка!
Теперь, рассказав о своем открытии, Рувим с удовольствием разделил игру, затеваемую возлюбленной. Встав с кресла, ксенобиолог с виноватым видом посмотрел на женщину и жалобно заканючил:
– Только, Алисочка, не оставляй меня без сладкого? Ну, пожалуйста…
Феофил МЕЛИССИН
ДЕМОНЫ АМАСТРИАНА
I
Жажду я изложить перед вами, о возлюбленные, жизнь весьма не богоугодную и деяния совсем не безупречные отнюдь не достойного мужа. Прошу вас, внемлите тому, что я буду говорить, ибо хотя предмет сей и не источает мед, благоухание и дивную радость, но, напротив, – серу, смрад и горечь едкую, однако же послужит он на пользу всякому, кто желает утвердиться на стезе добродетели.
Посему приготовьтесь, о великодушные, выслушать этот рассказ о жалкой жизни и чудесном преображении раба Божьего Феофила, дабы и я сумел преодолеть немощь телесную и душевную и с большим желанием приступил к труду своему.
Родился я в царствование блаженнейшей и христолюбивой августы Ирины, истинной последовательницы Христа, что правила совместно с сыном своим, императором Константином.
Появиться на свет мне посчастливилось в семействе благородного звания: отец мой, Георгий из рода Мелиссинов, был почтен еще императором Львом Хазаром саном протоспафария, а затем назначен друнгарием двенадцати островов; мать же, именем Евдокия, происходила из славного града Амастрида, что в феме Пафлагония.
Едва выйдя из отроческого возраста и закончив изучать грамматику и поэмы Гомера, я был отдан в школу к ипату Панкратию, известному в Константинополе ритору и философу. Увы! Учение не пошло мне в прок, ибо, хотя я и был весьма смышлен и к наукам пригоден, само же обучение мне было не только легко, но и сладостно, и занятия я предпочитал всем играм, однако уже в те юные годы стали проявляться мои пагубные пристрастия.
Чрезмерно увлекшись эллинской премудростью, я совершенно не интересовался изучением Слова и Закона Божьего, пренебрегая спасением своей души ради пагубных домыслов языческой философии.
Первоначально обратившись к Аристотелю, Платону и их комментаторам, вскоре я уже штудировал Плотина, Порфирия, Ямвлиха и казавшегося мне бесподобным Прокла. Дионисий Галикарнасский, Гермоген и Олимпиодор всецело занимали мои мысли днем, а по ночам я не менее рьяно набрасывался на какого-нибудь Парменида, Анагаскора или Фалеса.
Увы мне! Не понимая скудным разумом своим, что невозможно смертному постичь величавые замыслы Творца, тщился я в книгах отыскать тайны мироздания.
Все дальше и дальше, прямиком к погибели влекла меня излишняя любознательность. Предметы недоступные для понимания человека чрезвычайно волновали меня: круговое движение земного шара не позволяло мне успокоиться, но заставляло изыскивать, что такое движение, откуда началось, какова природа оного шара, каковы круги, как они наложены, как разделены, что такое углы, равенство, эклиптики, произошла ли Вселенная из огня или чего-нибудь другого. Привлекала меня также логика, и я исследовал, как из ума исходят мнения, из мнений – непосредственно предложения, что такое аналогия и вероятность, соизмеримое и несоизмеримое. Особенно не давала мне покоя первая и невещественная сущность Вселенной; я удивлялся ее отношению ко всем вещам и всех вещей к ней, предельного к беспредельному, каким образом из этих двух элементов вышло остальное, каким образом идея, душа и естество сводятся к числам.
Наконец, в греховной гордыне не избежал я и опасных таинств магов и халдеев. Движение светил, их скрытый смысл и влияние на судьбы человеков стали занимать меня, а еще больше познание вещей сокрытых: что такое Провидение и Судьба, что есть неподвижное, что само себя двигающее, имеется ли у человека психея-душа, а коли имеется, то каковы ее свойства, обладает ли она разумом и бессмертной сущностью или столь же бренна, как и само тело, какова ее связь с этим телом и где она блуждает во время сна, который Гомер и Гесиод называли братом Смерти?
Ночи я проводил не в молитвенном бдении и не в чтении Псалтыри, но склонившись над трудами Артемидора Эфесского, изучая его зловещий Oneirokritikon и силясь отыскать смысл в бессмысленном, а священное в кощунственном.
Немало времени потратил я и на составление гороскопов, устанавливая точку эклиптики над горизонтом, деля небесную сферу на двенадцать домов, фиксируя положение главных планет по отношению к ним и промеж собой.
Так-то бежали годы моей учебы, и ни о чем ином, кроме означенных предметов, я не помышлял, как вдруг все в одночасье изменилось и рухнуло.
В то время государь наш император Константин затеял большой военный поход в Болгарию, намереваясь отомстить тамошнему хану Телеригу за разбойные набеги, которые оный постоянно творил, далеко вторгаясь в пределы ромейской державы.
Подступив к Маркеллам, где уже ожидал его Телериг, император решился принять бой, несмотря на предостережения моего учителя ипата Панкратия, бывшего с ним для совета.
И вот, случилось неизбежное: войско ромеев было разбито, а сам автократор как беглец возвратился в город, потеряв многих не только из простых воинов, но и из людей правительственных.
Мало того, что от мечей варваров погиб знаменитый стра-тиг Михаил Лаханодракон – надежда ромейской империи, злосчастной судьбе было угодно, чтобы в том же сражении пали и мой отец – Георгий Мелиссин – и престарелый философ Панкратий.
Так, в одночасье лишился я и любезного родителя своего, и мудрого наставника.
Спустя короткое время, не вынеся постигшей ее утраты, скончалась и моя бедная мать.
Оставшись в свои неполные двадцать лет один на этом свете, стал я думать, на что направить собственные жизненные устремления и где употребить приобретенные знания.
Желая принести пользу отечеству и престолу, я подал прошение на высочайшее имя о назначении меня мистиком при императоре, но все секретарские должности были заняты людьми сановными, за меня же некому было походатайствовать и замолвить слово ни пред августой, ни пред ее державным сыном.
Пытался я служить и писцом-асикритом в императорской канцелярии, но должность эта хотя и могла способствовать моему восхождению по сановной лестнице и я даже мог через несколько лет, по своей учености, ожидать назначения на пост фемного судьи, однако оказалась для меня чересчур кропотлива, скучна и утомительна, так что в скором времени я уже старался сколь можно чаще избегать своих обязанностей, а после и совсем поручил исполнение их нанятому мною для такого случая за половинную плату бродячему грамматику и каллиграфу из Пергама.
Разочаровавшись таковым образом в государственной службе, имел я несчастье познакомиться и сдружиться с несколькими молодыми бездельниками, что весьма укрепило меня на стезе порока и послужило для дальнейшего растления моей бессмертной сущности.
Произошло это при следующих обстоятельствах.
В те годы среди лучших и знатнейших людей города было заведено устраивать у себя некие литературные салоны, называемые феатрами, где обыкновенно собирались любители тонкой игры ума и совершенства словесного образа. Под сводами домов, собиравших таковые феатры, нередко кипели ученые диспуты, участники коих касались вопросов философии, риторики и устройства самого мироздания, звучали музыка и пение, сопровождавшие тексты зачитываемых речей и отрывков наиболее эффектных писем. Один из подобных домов был дом патрикия Феодора Камулиана – моего близкого родственника. Я, конечно же, не преминул проникнуть в этот избранный кружок и был счастлив состязаться в учености и красноречии со многими прославленными мужами.
Сам патрикий был в то время при дворе в немилости, ибо имел несчастие несколько лет тому назад чем-то навлечь на себя гнев августы, подвергся изгнанию, был возвращен по ходатайству ее сына императора, но с той поры пребывал как бы в добровольном затворничестве в своем большом и великолепном доме близ монастыря Перивлепта в квартале Сигма. Так что ежевечерние ученые собрания являлись единственной его отрадой и утешением.
Сын Камулиана, по имени Григорий, молодой человек прекрасной наружности (он был высок, как Саул, обладал волосами Авессалома и прелестью Иосифа), но без всяких способностей, редко участвовал в этих вечерах, да и нечасто вообще бывал под отцовским кровом, растрачивая цвет своей юности на Ипподроме или в злачных местах города с такими же, как и он сам, состоятельными невеждами. Тем не менее, столкнувшись с ним в доме патрикия, был я, по незрелым летам своим, совершенно очарован внешним блеском этого пустоцвета и, не имея никакой опытности в плавании по волнам житейского моря, стал буквально смотреть в рот сему юноше, почитая его за своего кормчего и чуть ли не наварха.
Оный Григорий, заметив, что я с удовольствием и жаднос-тию внимаю его речам о всевозможных соблазнах царственного града, предложил познакомить меня со своими друзьями, затем уговорил как-то вместе скоротать вечер-другой, так что не прошло и пары седмиц, как я стал более времени проводить в компании сих новых знакомцев, нежели в феатре патрикия.
С этой поры совсем иначе стали протекать мои дни и ночи, которые ранее я посвящал ученым занятиям и досугам. Мои новые друзья – Николай Воила, Петр Трифиллий, Никифор Мусулакий, Арсафий Мономах и молодой Каму-лиан – были сыновьями видных сановников, людьми обеспеченными, и хотя некоторые из них и числились по тому или иному гражданскому ведомству, а иные, как проексим Воила, состояли в гвардейских тагмах, но на деле все свои обязанности перепоручили заместителям, сами же вели вполне праздный образ жизни.
Так, когда не было конных ристалищ, день до самого вечера они обыкновенно делили между посещением терм Зевксиппа или Ксенона (тех, что расположены возле дворца Девтерон), где умащали свои тела ароматными маслами и изысканными благовониями, нежились в горячих и теплых водах, и отдохновением в кабаках-фускариях, великое множество которых занимает портики в Антифоре, вокруг Форума Константина, ночью же уничтожали красоту душ своих в притонах продажных женщин.
В давнее время приснопамятный и мудрейший император Юстиниан Великий много сил отдавал богоугодному делу исправления нравов царственного града. Среди его замыслов был и такой, предназначенный для спасения загубленных душ: город в то время был наводнен множеством шлюх, словно мухи на мед слетающихся сюда из всех пределов ромейской державы. Император не пытался направить их на истинный путь словом – это племя глухо к спасительным увещеваниям – и не пробовал действовать грубой силой, дабы не вызвать обвинения в насилии, но, соорудив в самой столице, напротив Анапле, монастырь величины несказанной и красоты неописуемой, объявил указом всем женщинам, торгующим своими прелестями, следующее: если кто из них последует туда и, сменив одежды разврата на монашеское платье, изменит также и нрав свой в пользу добродетели, тем не придется страшиться нищеты и скудости. Обитель эту император Юстиниан основал совместно с супругой своей, августой Феодорой (в делах благочестия они всегда действовали сообща), и наименовал «монастырем Раскаяния» – Метаноей. Говорят, что огромное число обитательниц чердаков откликнулось на призыв державной четы и чудесным образом обратилось из сосудов похоти в юное Христово воинство.
Что же мы видим ныне? К чему привели все благие начинания? По-прежнему богохранимый наш город, осененный омофором самой Пречистой Богородицы, служит столицей и для демона блуда. Продажных женщин не только не стало менее, но словно и прибавилось: и если ранее притоны этих распутниц ютились в темных переулках и подворотнях, то теперь самый Форум Константина осквернен сими домами разврата, для жительства гетер отданы целые кварталы, главнейший из которых украшен бронзовым истуканом Афродиты! Уже не только чердаки, но и великолепные портики вокруг Анемодулия и половина жилищ в Кифи стали прибежищем блудниц!
