Текст книги "Искатель, 2007 № 08"
Автор книги: Александр Юдин
Соавторы: Евгений Прудченко,Виталий Прудченко,Журнал «Искатель»,Феофил Мелиссин,Леонид Пузин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Телефон в записке я не указал. И своего имени тоже. И саму записку перед уходом сунул себе в карман. Мне еще не хватало, чтобы меня тоже искали, нашли и тыкали носом в обои.
Мы ехали ко мне домой. Заморосил густой дождь. Я запустил дворники и остановился на перекрестке. Светофор таращил свой алкогольный глаз. Капли дождя на ветровом стекле стали похожими на капли портвейна.
Верочка после долгих раздумий спросила:
– Может, лучше в милицию заявить?
Я отрицательно покачал головой, осторожно двинул машину по мокрому асфальту и произнес:
– Ткань, из которой ты пошила себе юбку, пол года назад привезли из Франции. Потом на склад швейной фабрики совершили налет. Двое из охраны ранены. Один убит. Бархат, естественно, исчез. Если ты хочешь быть женой обвиняемого в убийстве, мы заедем к ближайшему участковому.
Верочка всхлипнула и ничего не ответила.
Я завернул в наш двор и замер под акациями – второй раз за сегодняшний вечер. Часы на приборной доске показывали двадцать один час пятьдесят минут.
Находясь в здравом уме и твердой памяти, я вступил на путь, цвет которого подобен цвету ночи.
«Если не спится ночью, то это еще не бессонница; и не следует спешить с успокоительными прогулками – в темноте обязательно обманут или дадут по морде». 2-я Теорема Колесовского
Меня спасла та самая лягушка, которая еще хлюпала во мне, провоняв все вокруг себя смердючим страхом.
Я уже сделал поворот, на полкорпуса вывел «Жигули» на другую улицу, когда что-то холодное скользнуло по животу и ткнуло острыми коготками в печень. Я охнул и принялся растирать бок. Это и задержало меня у входа в мышеловку.
У дома Ля-ля торчал мотоцикл с коляской и силуэтом высокого мужчины. Мужчина курил, непродуманно выдавая себя красным кончиком сигареты. Что-то мне в этом мужчине не понравилось. Наверное, его нахальство. Я выключил фары и заглушил мотор.
Еще мне не понравилось, что ворота у Ля-ля были раскрыты в столь поздний час. Он этого не любил, но сейчас сделал. Или это сделали за него?
Из ворот вышел второй незнакомый мне мужчина. Он вынес какие-то продолговатые тяжелые предметы и свалил их в коляску.
Вернулся в дом и через несколько минут появился снова. Время тянулось безумно долго. Я почувствовал, что мужчины никуда не спешат.
Мотоциклетная коляска заполнилась доверху. Продолговатые предметы походили на дубовые чурки или на туго спеленатых младенцев. Я несколько раз моргнул и, наверное, не заметил, как подошел Ля-ля. Мне показалось, что он вырос прямо из-под земли: вытянутая фигура, похожая на сигару, в левой руке – мешок. Он бросил его в коляску и что-то сказал мужчинам, указав головой в мою сторону.
Вряд ли он меня заметил. Скорее всего, он указывал путь, которым его вечерние гости должны были следовать.
Куривший загасил сигарету и сел за руль. Ля-ля стал сводить половинки ворот. Я, к сожалению, попал к концу презентации.
Оставаться на дороге было ни к чему. Ребята вполне могут заинтересоваться синими «Жигулями» с любопытным молодым человеком внутри. Что я им тогда скажу? Что у меня бессонница?
Я выждал, пока заработает мотоцикл, запустил свой мотор, дал задний ход и метров через двадцать поставил машину у какого-то дома.
Не прошло и минуты, как луч одинокой фары прогладил белые стены одноэтажных домиков напротив меня – и я успел заметить цветастую занавеску в чьем-то окне.
Их было столько же, сколько и у ворот, – двое. А коляска все так же была забита грузом. Я подавил в себе желание рывком бросить «Жигули» поперек дороги, свернуть мотоциклу шею и произвести таможенный досмотр.
В это время прошедший дождь и уставшая дорога рассказали банальную шутку. Мотоцикл подбросило на выбоине, человек за рулем от неожиданности нажал на тормоз, колеса не захотели держаться на мокром асфальте, мотоцикл повело, развернуло, дернуло – и часть груза темными болванками разлетелась в стороны. Шофер выругался.
Мужчина, сидевший сзади, достал из наплечной сумки фонарь, напоминающий крупный брусок дерева. Белый луч сразу выбрал из темноты то, что представлялось мне дубовыми чурками. Они оказались толстыми штуками материи. Две из них валялись прямо на дороге – одна на другой, – а третья уединилась и чуть съехала на обочину. Собиратель сокровищ подобрал их и отнес в коляску. Затем снова включил фонарь и высветил развязавшийся мешок, лежавший на боку, как раненый медведь.
Прогулявшись по дороге, он нашел еще и пиджак – отлично пошитый пиджак черного цвета. С пиджаком под мышкой и с фонарем в левой руке он проверил всю дорогу шагах в двадцати позади мотоцикла, наклоняясь и подбирая всякую мелочь. Вернулся к мешку, запихал в него все добро, а мешок отнес в коляску.
– Готово? – безразлично поинтересовался шофер, который так и не поднялся с места.
– Угу.
– Ну гляди, тебе отвечать.
Мужчина с фонарем повернулся и еще раз осветил всю дорогу. Посомневавшись, луч дрогнул и двинулся по обочине, деревьям, домам, заборам, приближаясь к моим измученным «Жигулям».
Я завалился правым боком на сиденье – и салон осветился. Луч держался на машине секунд десять. Осветитель, видимо, сомневался: остался ли кто-нибудь из актеров в этих опустевших декорациях или спектакль уже закончился и пора отправляться на ужин?
Я слышал, как заработал мотор мотоцикла, видел, что луч фонаря погас, но все еще лежал, не торопясь предъявлять себя потемневшему миру.
Когда я принял вертикальное положение, часы на приборной доске показали двадцать два сорок. По самым осторожным подсчетам, мотоцикл выедет на центральную трассу минут через пятнадцать. Значит, если я не хочу с ним встречаться, я должен был бы въехать в поселок в двадцать три часа. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы добраться по кривым улочкам к дому Ля-ля. В итоге имеем двадцать три пятнадцать – время занятия окопов противника.
Я остался доволен собой. Математика была моим самым любимым делом после поиска пропавших мужей, поэтому всякая ошибка в вычислениях исключалась. Окно величиною в полчаса безраздельно находилось в моем распоряжении. Я намеревался поискать что-нибудь из содержимого мешка. Слишком уж вольным был его полет, чтобы оставить после себя так мало воспоминаний.
На самой дороге рыскать не имело смысла. Тот, с фонарем, прошелся фронтально. Спускаюсь на обочину. Зажигаю спичку. Наклоняюсь. Осматриваюсь, щуря глаза. Ничего. Свет в аудитории гаснет. Конец первой лекции.
С тем же результатом, что и первая, гаснет вторая спичка. Зажигаю третью. Лабораторные работы продолжаются. В полусогнутом состоянии исследую то, что никакой дурак до меня и никакой дурак после исследовать не будет: комья грязи, травинки, мокрые листья, смятая сигаретная пачка, обрывок газеты. Всё! Третья спичка жжет пальцы.
Зажигаю четвертую и пятую вместе. Освещения больше, эффекта никакого.
На шестой спичке меня посещает печальная, как мироздание, мысль о том, что вот так, чиркая спичками и сгибаясь, я могу пройти города, проселки и степи и выйти, наверное, к Черному морю. Но на это уйдет вся жизнь.
И только седьмая спичка приносит удачу: треугольный лоскут материи. Совсем сухой, нежный, теплый. Зажигаю восьмую спичку и внимательно осматриваю находку. Царственно-черный цвет. Шелковистый ворс. Бархат – знакомая вещь.
Возвращаюсь в машину. До высчитанного мною срока пока есть время, и я палочкой аккуратно счищаю с туфель грязь. Начисто вытираю их мягким бархатом. Образовавшийся грязно-мокрый комочек забрасываю в кусты.
Улица не имела левой стороны. Конец поселка, юго-восточная окраина города. Под четными номерами – богатые двухэтажные дома, под нечетными – темная степь и темное небо с более темными пятнами облаков.
Обогнув угловой двор Ля-ля и миновав ворота, я подкатил к маленькой железной калитке. Она выходит в квадратный безымянный тупичок. Именно отсюда Ля-ля обожает принимать своих друзей, врагов, клиентов и любовниц. Кроме того, мне уж никак не хотелось, чтобы мой приезд хоть как-то ассоциировался с приездом мотоцикла. Мы с ним из разных опер и потому выходим на сцену с противоположных кулис.
Нажимаю на кнопочку звонка под полукруглым жестяным козыречком. Нажимаю еще раз. Во дворе зажигается свет. Слышен щелчок открывшейся двери и высокий, немного сладковатый голос Ля-ля:
– Секундочку-секундочку! Еще немножечко… еще терпения… и я уже совсем рядом с вами.
Калитка агрессивно клацнула замком, словно вставной железной челюстью, и приоткрылась. Большая ярчайшая лампа висела так низко и так близко, что по совместительству работала прожектором. Я зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, различая лишь радужные круги. В этот момент я ощутил себя маленьким ласковым котенком, которого сейчас нежно возьмут за шкуру на загривке и опустят в ведро с холодной водой. До самого дна.
Но все было тихо. И пока Ля-ля управлялся со своим стальным цербером, я огляделся.
Лампы тянулись через весь двор, но освещали только левую его часть, где расположились дом с верандой, остекленной цветными витражами, и беседка, увитая виноградом.
Весь остальной двор спрятался в темноту, как на другую сторону луны. Постепенно различаю там огород, гараж, сарай и, кажется, летнюю кухню.
Рядом с летней кухней темнеют ворота, выводящие на ту, однобокую, улочку. И я понимаю, почему мотоцикл не заехал во двор, а торчал снаружи, вызывая к себе нездоровый интерес: перед воротами большой кучей, развороченной, словно после взрыва гранаты, были навалены метровые и полуметровые рейки.
Рейки привезли, например, вчера вечером или сегодня днем. Хозяин не ждал гостей с этой стороны и не спешил ничего убирать. А гости заявились и выпотрошили Ля-ля до самой селезенки. Не побрезговали даже забрать лоскутки – законный навар любого портного.
Похоже, кто-то основательно заметает следы. Ля-ля тронул меня за локоть:
– Хватит спать, Колесо. Двинули, тюкнем по маленькой. Согреешься. Душа успокоится.
И, сунув руки в карманы своего пуловера – Ля-ля мерз даже летом, это за ним давно замечалось, – он пошел к дому впереди меня: рослый, несутулый, с узкими плечами, круглым задом и длинными ногами.
Кабинет Ля-ля полностью задрапирован коврами и ковриками. Внутри тепло и душно, но Ля-ля блаженствует. Он обожает жару.
– Коньячку? Рюмашечку? Полрюмашечки? Или сколько? Столько? – Кончик мизинца прислонился к серебряной рюмочке.
– Ни полстолько.
– Серьезный разговор?
– Бессонница. Вопросы в голову лезут, сомнения, идеи.
Ля-ля налил себе коньяку и опрокинул в рот одним генеральским движением.
– Вот только не надо ля-ля. Не надо мне этих шифрованных переговоров в двенадцатом часу ночи.
Он забрался на кушетку, покрытую розовым ковриком, и оперся спиной о стенку. А на стене тоже коврик – черное с красным.
Я продолжал стоять и, сунув руки в карманы, покачивался с пятки на носок, ощущая под подошвами высокий персидский ворс.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Как два существа в зоопарке, разделенные сеткой.
– Н-ну? – поинтересовался Ля-ля. – Будешь рожать?
Я не знал, чего я должен родить. Я помолчал, многозначительно оттопырив губы, пораскачивался еще самую малость и бахнул наобум:
– Мне нужен бархат.
Ля-ля устало двинул губами.
– Когда я предлагал тебе построить костюмчик из этого чудного материальчика, ты отказался. А теперь среди ночи беспокоишь несчастного портного своими бурными фантазиями. Ты стал похож на нашего друга Толикова.
Воспоминание о Толикове не добавило мне настроения. Ибо его, а не Верочку, я считал виновником сегодняшних моих похождений.
– Я хочу не костюм. Я хочу бархат.
– Ага. – Ля-ля сделал вид, что до него только дошло. – Много?
– Всё.
– «Всё» – это сколько?
– На фабрику пришел десятиметровый трейлер. Со склада во время налета взяли столько же. Столько же готов забрать и я.
– Ты? – удивился Ля-ля.
– Пока я. Будем считать, что беру я…
– Будем считать, – согласился Ля-ля. – Условно. Хотя мне не нравятся все эти ля-ля, когда кто-то для кого-то. Ты же знаешь, я люблю напрямую. Но Господь с тобой… – Лицо Ля-ля вытянулось, глаза чуть вылезли вперед, взгляд выпустил из себя всякую мысль, скользнул по мне, по стенам, укрытым коврами. – Я должен подумать. – И снова посмотрел на меня.
Но моя персона интересовала его меньше всего. Это и кроту понятно. Сзади и слева от моей головы висят часы. Я слышу их тиканье. Ля-ля смотрит на них, Ля-ля тянет время.
Я совершаю несколько шагов в одну сторону, несколько шагов в другую – показываю, что я жду, что мне некогда. Потом возвращаюсь на место, но становлюсь так, чтобы закрыть собою настенные часы.
Ля-ля молчит, делает вид, что размышляет. Изучает меня, разглядывает носки собственных туфель, снова интересуется моей персоной. Глянуть на наручные часы он при мне почему-то не может. А я правил его игры еще не знаю. Молчим оба.
Настенные часы тикают за моей спиной. Больше тянуть нет смысла. За такое время что-нибудь сообразить смог бы и верблюд в пустыне. Если Ля-ля сейчас ничего не скажет, то скажу я.
Ля-ля понимает и разлепляет губы:
– Ты Барина знаешь?
Я отрицательно качаю головой.
– А Кебана?
Я опять качаю головой в те же стороны. Мне эти имена – что африканские.
– Будет сложней. – Ля-ля делает паузу, снова тянет время. – Наличные есть?
– Ни копейки.
– Без задатка нельзя.
– Договоримся. Ты скажи с кем, а я договорюсь.
– Не сомневаюсь. Я в тебе, Колесо, не сомневаюсь.
Снова пауза. Чтоб он сдох в этой паузе.
Подал голос телефон. Ласковый тишайший перезвон белого существа, инкрустированного золотыми узорами.
Ля-ля взял трубку, не сумев скрыть от меня своего нетерпения:
– Ну! Ну! Я! Пока тихо… Конечно. Конечно… Нет, та, которая у кладбища… Да… Да… Да, слева… Так получилось… Я говорю: так получилось… Да, да, все равно нужна дозаправка… Конечно… Другой… Какая разница? Другой – и всё!.. Назовешь мое имя, посадишь своего – и до свидания… Нет… Нет… Нет, он с вами не поедет… Нет… Ищите… Я говорю: ищите, до двух время есть… Не надо, вот это не надо. Всё будет без ля-ля… И тебе…
Ля-ля с облегчением положил трубку. В этот момент он напоминал пассажира, только что вскочившего в уходивший поезд.
– Теперь твое дело, Колесо. Оно не так уж плохо. Я думаю, можно будет поторговаться. Правда, Барин не переваривает всякие ля-ля. Но ты упрись, выгода нынче на твоей стороне. Бархат в розыске, цена на него упала. За это и держись. Понял?
Я смотрел и слушал, как прилежный ученик.
Ля-ля начертал на листочке несколько слов, поднялся, приблизился ко мне почти вплотную:
– Я тебе ничего не говорил. Никуда не посылал. Не называл имен и адресов. – И показал листочек с аккуратными круглыми буковками.
Это был адрес. Я успел его прочитать, устало подумать: «Господи, гнать машину на другой конец города!» – и листочек исчез, скомкавшись в ладони Ля-ля.
На ногах всегда незаметней, чем в машине. И я оставил «Жигули» в трех кварталах от объекта своей новой любви – на небольшой, тускло освещенной площади. Сюда выходили магазин, столовая и отделение связи. Окна светились изнутри бледным неоном и навевали мысли о бренности всего земного. Это место мне не нравилось, но выбирать не приходилось, и я доверил ему свою бронетехнику.
По мере удаления от площади фонарей становилось меньше. И делались они всё менее яркими, словно я двигался по тропе угасающей жизни. Последние тридцать метров пришлось идти в полнейшей темноте, полагаясь больше на удачу, чем на глаза.
Перед высоким дощатым забором я остановился. Широкие темно-зеленые ворота. Врезанная калиточка. По самому верху тянется хрупкая нитка колючей проволоки. Истощенная лампочка вполнакала освещает название улочки и номер дома. Они соответствуют тому, что написал мне Ля-ля. Если он сказал правду, значит, я у цели.
Не раздумывая, бью кулаком по воротам. Ворота дребезжат и качаются. Из-за забора до меня доносятся мужские голоса, калитка приходит в движение и распахивается.
В проеме – низкого роста коротконогий мужчина с большой головой и длинными руками. Последний раз я такого видел в цирке. Там подобный малый бегал по арене, кривлялся и падал, вызывая смех. А здесь он смотрит на меня черными глазами, неподвижный, как степная гадюка. Лишь его тонкие пальцы неустанно перебирают игральные карты.
– Заходи! – он произносит слова врастяжку, отчего получается «Зэхэди!».
Я, пригнувшись, протискиваюсь в калитку. Все еще с опаской поглядываю на низкорослого. А он, спрятав колоду в ладони, почти бесшумно пускает длинную задвижку в стальные скобы и набрасывает крючок.
Я жду, я не спешу выпускать его из поля зрения. Он поднимает голову, снова его пальцы ласкают карты, и он глазами указывает на что-то за моей спиной.
Я оборачиваюсь, но единственное, что я вижу, – чье-то плечо и чей-то кулак величиной с гирю, стремительно скользящий в мою сторону.
Удар оказался незлобным. Видимо, били так, для порядка. Но мне и этого было достаточно. Я отлетаю, хряпаюсь спиной о ворота и, на какое-то время отключившись, сползаю на землю.
«Дружбы нет – есть произведение постоянно изменяющихся величин: осторожности и обоюдной хитрости; и если имеешь в запасе нежные слова или пистолет с полной обоймой, то конечный результат не будет равен нулю». 3-я Теорема Колесовского
– Кебан! – слышу чей-то недовольный голос.
Отчетливо помню, что я – не Кебан. Но голос приводит меня в чувство, и я открываю глаза.
На круглом высоком столбе тусклый-тусклый фонарь, исходящий желтизной.
– Кебан! – повторяет все тот же резкий голос, и я опускаю голову на грудь.
Широкая спина в тельняшке, бычья шея, короткие тяжелые руки и толстые ноги в тесных джинсах заслоняют от меня весь мир.
Но я вижу деревянное крыльцо. Там появляется похожий на мясника человек с красным лицом, в черных брюках и черном кожаном фартуке. Судя по всему, он и есть Кебан.
– Тут приперся тип, который вынюхивал у Ля-ля, – говорит обладатель недовольного голоса. – Куда его?
– Туда его! – лениво отзывается Кебан. Он держит в руках ломоть хлеба с жирным куском жареной свинины. Ее запах доносится до меня под ворота, и я, как дворняга, раздвигаю ноздри. Он откусывает, он жуёт и наслаждается, и ему ничем не хочется заниматься. – Сунь его к Гришке. Барин приедет – разберется.
Широкая спина разворачивается, и ко мне плывет пухлое, с мешками под глазами лицо.
– Вставай, сопля. Ночевать будешь в другом месте.
Я поднимаюсь так медленно, как только возможно. Болит спина и левая часть лица. В голове гудит. Но здесь, под воротами, мне было уютно и тепло.
Бывший «вэдэвэ» в тельняшке – я имею честь наблюдать синюю наколку на его предплечье – добродушно толкает меня жестким кулаком в живот и довольно улыбается:
– Я тебя вполсилы, а ты и того… что ж ты слабенький такой? Надо заниматься физической культурой, не пить водку… – А сам он, по-моему, только и питается водкой, баночным пивом и сигаретами с дерьмовым запахом. – …И не спать с девочками. Понял?
Я еще раз оглядываю его с ног до головы. Сейчас мне его не завалить. Поэтому киваю: дескать, понял, спасибо за науку.
– Шпиля! – зовет мой научный руководитель своим вечно недовольным голосом. – Ты слышал Кебана? Этого малокровного – туда! – И он кивает в темный угол двора, где еле различимы очертания входа в погреб.
– Энтэрэсно, Сэржэнт! – Длиннорукий Шпиля от возмущения наклоняется, и его пальцы перестают перебирать карты. – Пэчэму я?
– Пэтэму, чтэ у мэнэ дама! – Сержант передразнивает Шпилю, сгибается в пояснице, хлопает себя по коленям и, подражая обезьяне, скачет к деревянному крыльцу.
А на крыльце уже стоит крупная брюнетка с недотравленными перекисью волосами. Она громко смеется вместе с Сержантом, показывая белые зубы. Глядя на эту барышню, я подумал, что ей бы тоже очень пошло тыкать Гришаню носом в обои.
Шпиля плюет длинной вязкой слюной.
– Иди-иди, макака, – командует Сержант. – И не бойся этого туберкулезника. Я буду отсюда за ним следить.
Шпиля вытягивает из кармана ключи. Словно ища во мне какую-то заразу, с брезгливостью осматривает мою персону.
Отхаркивается и снова плюет. Слюна попадает мне на туфли, повисает на правой брючине.
Поворачиваю голову назад. Сержант притянул красавицу к себе, обхватил ее двумя руками, но еще взирает на нас. Он любопытен, он интересуется, чем все это закончится.
А ничем! Что ж я – дурак сейчас заводиться? Разворачиваюсь и первым направляюсь в темный угол двора. Всё! Теперь для Сержанта я – человек потерянный.
Слушаю шаги идущего за мной Шпили. Слегка шаркающие. Небрежные. Беспечные. Но я не оборачиваюсь, рано.
Вступаю в темную часть двора, приближаюсь ко входу в подвал, облокачиваюсь на дверь, жду.
Появляется Шпиля. Начинает в темноте возиться с ключами и висячим замком. Никак не попадает одним в другое. Сопит.
Смотрю через весь двор на деревянное крыльцо. Сержант, похлопывая по заду недокрашенную блондинку, пропихивает ее в дом. Она игриво сопротивляется. Но длится это недолго. Они исчезают в доме.
Теперь – время. Промедление смерти подобно. Короткий взмах руки – и Шпиля, дернув шеей в месте удара, со стоном обваливается. Карты белыми листьями выскальзывают из его ладони.
Сержант, уловив посторонний шум, выглядывает из проема двери.
Я падаю на Шпилю, прижимаю его к земле и затихаю.
– Ну как там? – Сержанту лень всматриваться в темноту, и он, для проверки, подает голос. Все такой же недовольный.
– Нэрмэльнэ! – подражаю Шпилиной интонации и внимательно гляжу на Сержанта. Тот удовлетворенно кивает и опять исчезает в доме.
Поднимаюсь на четвереньки. Как волк, обхожу лежащего Шпилю. Ухватив его одной рукой за шиворот, оттягиваю за погреб.
Обратно возвращаюсь по-человечески. Опустевший двор выглядит дружелюбно. Берусь за ключ и замок. Сейчас как раз и надо сматываться, удобней не будет.
Поворачиваю ключ. Замок щелкает, отпускает левую дужку, и – как удар в спину – ржавое дребезжание звонка: короткое, короткое, длинное.
На крыльцо вылетает Сержант. На ходу застегивает джинсы и бежит к воротам.
Я вынимаю ключ из замка.
Сержант разводит в разные стороны большие деревянные половинки, и тяжелый темный «Мерседес» с зажженными фарами по-царски вкатывает во двор. Моё сердце автолюбителя застывает, завороженное величественным зрелищем.
Белые лучи движутся в мою сторону, приближаясь и ощупывая всё вокруг, словно змеиным языком. Мой мозг еще опьянен шикарным авто, как женщиной, но инстинкт бросает меня в темноту.
Я прыгаю, успевая кончиками пальцев защелкнуть замок.
Два луча освещают дверь в погреб, будто на ночных маневрах. Лежу в тени дерева и с ужасом смотрю, как предательски качается замок. Сглатываю слюну. Понимаю, что если замок увидят, мне – конец.
Но «Мерседес» глушит свой мотор. Свет гаснет. Наступает мирный летний вечер. В разных концах двора сверчки начинают свои сольные партии. А я вытираю рукавом выступивший на лице пот. Будь оно все проклято!
Из машины появляются четверо: видавший виды шофер с усами и поношенным, словно старая кожанка, лицом; два телохранителя – высокие молодые парни, почти мальчики (или это мне так кажется с моего отдаленного поста?); и полный мужчина в кремовом летнем костюме. По тому, как он вылезает – медленно и тяжело, – как стоит, наслаждаясь воздухом, как, подняв голову, отдыхает, всматриваясь в звезды, и как все вокруг почтительно ждут, я понимаю: приехал Барин.
И еще я почувствовал, лежа на сырой земле и зарабатывая радикулит, – Барина мне никак не обойти. Его фигура сразу наполнила двор ароматом хозяина. А создавшаяся ситуация начала приобретать привкус законченности.
Барин оторвал взгляд от звезд. С большим сожалением перевел его на стоящего перед ним Кебана и что-то сказал.
Я ничего не услышал. Голос у Барина приятно рокотал, но был тих и необычайно приглушен. А в этом кинозале мне, увы, досталось место в заднем ряду, куда звук доходит только по воскресеньям.
Но я хотел слышать. Я должен был слышать. Я осознавал: в этом мое спасение. И я пополз, вспоминая все навыки, полученные на военной кафедре и на месячных сборах у кромки туманных болот.
Я двигался по всем правилам жестокой пластунской войны. Утром здесь найдут длинный извилистый след в застывшей грязи и сочинят новую красивую легенду о Принце-змее, приползавшем по ночам к своей белокурой невесте.
Сколько мне удалось преодолеть по мокрой скользкой поверхности, я не знаю. Не мерил. Но мышцы, отвыкшие от такой окопной жизни, стали ныть и уже не слушали моих приказов.
И потому, когда до моего жаждущего слуха донеслись слова «…клянутся, что не брали», брошенные уставшим голосом Барина, я тут же с благодарностью замер.
– А Плотник? – допытывался Кебан.
– Я же сказал: все!
– И дернуло тебя связаться с этим французским барахлом. А я тебя, Барин, предупреждал…
– А я твоим предупреждением еще тогда подтерся. – В голосе Барина появилась власть. – Ты не уберег, с тебя и спрос. Иди и молись до утра, чтоб Господь тебе помог. А я прилягу, устал. – Барин мягким движением пухлой ручки отстранил Кебана и направился к крыльцу. – У Ля-ля вычистили?
– До клаптика. Он потом звонил, предупредил, что объявился какой-то тип, нюхает вокруг нашего дела.
– И кто? – Барин не выразил ни удивления, ни заинтересованности. Я даже обиделся.
– Я сунул его в погреб. Показать?
– Утром разберусь. – Барин стал подниматься по деревянным ступенькам. За ним потянулась вся свита.
Двор обезлюдел, затих. Только «Мерседес», еще не остывший от мотаний по городу, покуда бодрствовал и оглядывал все вокруг из-под полуприкрытых век.
Поднимаюсь на ноги. Заправляю в брюки вылезшую из-за пояса рубаху. Впереди она мокрая и неприятно липнет к телу. Я отряхиваюсь, как курица после дождя, и прикидываю возможные варианты.
Лучшим мне представляется следующий: минут за пять, не более, пока вся компания находится в доме, открыть погреб, вытащить из каземата Гришаню, доказать, что я ему не враг, и уйти через калиточку в воротах. Особенно счастливым будет конец, если мы по дороге не вляпаемся в драку.
Я полез в карман за ключами, чтобы запустить военную машину в действие. Но на одном из углов дома вспыхнули две красные полусферы плафонов. Ключи по-прежнему тянулись из кармана, а до меня вдруг начало доходить, что это за плафоны.
Я внезапно понял, для какой цели они там присобачены и почему от них тянутся проводочки – по дому, по забору и по воротам с калиточкой. Сунься мы теперь к выходу, завоет сирена, выскочат добры молодцы и нафаршируют нас дерьмом.
Я стоял, ошарашенно глядя на сигнализацию. Западня захлопнулась. Хочешь – спускайся к Гришане, хочешь – отдыхай на травке до утра.
С сожалением вынимаю пустую руку из кармана. Ключи остаются там до лучших времен.
Глубоко вздыхаю и начинаю все сначала – иду к дому. Размеренным уверенным шагом. Так, чтоб без суеты и без дерганий. Но и так, чтобы не очень медленно, дабы иметь в запасе определенную ударную скорость.
Возле «Мерседеса» задерживаюсь. Не могу не задержаться. Сильный послушный зверь. Провожу по нему рукой. Ладонь чувствует гладкую прохладную его кожу. И я радуюсь вместе с ладонью.
На середине крыльца оглядываюсь и еще раз с удовольствием осматриваю машину. Такой выезд не для меня. Вспоминаю свой кабриолет, брошенный в одиночестве на ночной площади, и мне становится грустно.
В состоянии минора разворачиваюсь, чтобы наконец вступить в дом, и в сантиметре от моего носа в мякоть деревянного столба впивается маленький железный топорик. Его рукоять обмотана синей изолентой. Пальцы на ногах холодеют. Слышу чей-то смех, переходящий в ржание. И лишь теперь замечаю перед собой Кебана.
Он показывает в улыбочке свои зубочки и дышит на меня жареной свининой.
– Не укакался, мальчик? А? – Он еще раз хохотнул, как отрыгнулся. – Только не психуй, не психуй. Я ж пошутил. Пошли пивка попьем, пока Барин отдыхает.
Слабое освещение поиздевалось над Кебаном – он принял меня за другого. Но его радостное заблуждение длилось недолго: постепенно улыбка стекла с лица, как растаявший пластилин. В глазах мелькнули обрывки здравых мыслей, заложенных еще в школе, и он скривился, пытаясь что-то вспомнить. Во, вспомнил!
Изощренная мозговая работа сменилась удивлением. Кебан открыл рот, чтобы по-дружески поделиться результатами своих изысканий, но единственное, что он смог из себя выдавить, – глухое сдавленное «а-а!», потому что мой кулак вошел ему под дых. Кебан, хватая ртом воздух, согнулся. Я левой рукой стянул у его горла шлейки фартука, помог ему выпрямиться и правой саданул снова по тому же месту. Кебан тыкнул и обмяк.
Немного терпения, мой друг. Момент, и я вас больше не задержу. Маленькая формальность в виде скромного обыска. Что это у вас за штучка такая железненькая на спине за поясом?
Изымаю пистолет и переправляю себе в карман. Встряхиваю Кебана. Он очень нежен и мил в таком состоянии. Правда, его слегка портят закатившиеся кверху глаза. И голова при потряхивании ведет себя несогласованно с ногами. А так парень ничего.
– Отдыхай! – отталкиваю Кебана, и он, перевалившись поясницей через перила крыльца, исчезает, махнув на прощание подошвами босоножек.
Дом внутри старый. Захожу. Скрипят половицы. Два коридора. Один – прямо, заканчивается окном, второй – направо, заканчивается комнатой.
Вынимаю пистолет, проверяю обойму, снимаю с предохранителя и ставлю палец на спусковой крючок. Я хочу жить, и если в мою сторону направят ствол, я буду стрелять.
Чуть приоткрываю одну из половинок застекленной двери и проскальзываю в комнату. Мне повезло. На диване в длинной ночной рубахе сидит очень толстый Барин и маленькими глоточками прихлебывает минеральную воду.
Заметив мой пистолет, он ставит недопитый бокал на журнальный столик, откидывается на спинку дивана, складывает на животе руки и ожидающе смотрит на меня.
Я теряюсь: слишком хорошо он держится. Я под дулом пистолета уже получил бы какую-нибудь нервную болезнь.
Барин чувствует мою растерянность. Его вынужденное молчаливое вопрошание сменяется снисходительной доброжелательностью. Набрасывается легкий контур улыбки. Но глаза продолжают ощупывать неизвестного гостя, вызывая неприятные ощущения на моем лице.
Мы бы еще полгода играли в эту картинную галерею – он смотрит на меня, я смотрю на него, – если бы я не успел зафиксировать, как дернулись его зрачки вправо, в сторону приотворенной половинки двойной двери. Насколько я понимаю, в ее остекленной части должен отражаться весь коридор за моей спиной.
Краем глаза, самой крайней из его долей, улавливаю в стекле смутный мираж какого-то движения. Делаю шаг влево, ставлю себя под защиту стены. И очень даже кстати – мимо меня пролетает, крутясь, некий тяжелый предмет, в котором я узнаю топорик Кебана с синей изолентой на рукоятке.
Прошелестев железной птицей, он попадает в раму окна. Проламывает ее. Теряет скорость. И, разбивая второе стекло, вываливается наружу. Я мгновенно представляю, что могло статься с моим затылком, мозгами и изысканной греческой переносицей. Это не три сопливых пятна на обоях.
