Текст книги "Искатель, 2007 № 08"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Евгений Прудченко,Виталий Прудченко,Журнал «Искатель»,Феофил Мелиссин,Леонид Пузин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Подымаю пистолет и, поддерживая его левой рукой, направляю на Барина:

– Если твои болваны начнут суетиться, то кто-кто, а ты свой свинец получишь.

– Я, естественно, этого не хочу, – соглашается Барин.

– Тогда объясни им, что у нас мирные переговоры в дружеской обстановке.

Он поворачивает голову:

– Кебан, ты слышал?

В ответ раздался сдавленный голос Кебана:

– Я порежу этого гада, как «Любительскую» колбасу.

– Это значит, такими ровными, аккуратными и не очень толстыми кружочками, – с готовностью экскурсовода разъяснил мне Барин, а в сторону двери громко сказал: – Потом, Кебан, ты сделаешь все, что будет нужно. А сейчас я должен поговорить с ним сам. Ты понял?

Кебан не ответил, но, видимо, понял и успокоился. Затих.

Барин направил свои ясные глаза на меня.

– Нормально?

– Вполне.

– Ты же все равно живым отсюда не выйдешь.

– Я располагаю несколько иной точкой зрения на данную проблему. – Улыбнулся, как милиционер из охраны банка, присел на ближайший стул и положил руку с пистолетом на колени.

– Ты еще на что-то надеешься? – Барин взял бокал с недопитой минеральной водой и сделал несколько глотков. – У тебя за углом батальон солдат? Или твоя фамилия Иван Грозный?

– У меня в кармане билет в обратную сторону, – я ответил Барину его же ледяным спокойствием и пожалел, что не могу небрежно отхлебнуть из стакана.

– А что проставлено в графе «конечная станция»? – мой собеседник ухмыльнулся. – Случайно, не слово «смерть»?

– Там написано слово «бархат».

Барин вздрогнул, и болезненная судорога прошлась по его сытым губам.

– Что тебе известно о бархате? – Барин в который раз вернул недопитую воду на журнальный столик. Но сейчас он думал не о бокале и зацепил его широким рукавом ночной рубахи. Бокал качнулся.

– Не следует нервничать, Барин. Особенно при больной печени.

Его лицо посерело, но он удержал себя в руках:

– Меня бархат интересует.

– Чудесное совпадение. А я пришел рассказать тебе о нем. И взамен получить то, что нужно мне.

Барин задумался, перебирая пальцы на животе. Я решил подтолкнуть его в нужном направлении.

– Если сделка не состоится, я начну стрелять.

– Говори, – он кивнул, но не потому, что испугался, а потому, что принял решение. – Послушаем. Поторгуемся.

О чем торговаться? И что рассказывать? Если бы я знал наверняка…

– Четыре месяца назад твои ребята взяли со склада номер два трейлер с бархатом…

Барин прикрыл глаза и внимал. Это ему было известно лучше меня. Но он решил слушать, и он слушал не перебивая.

– Ты взял товар и спрятал его. Ты разумно решил переждать весь ажиотаж вокруг налета. А потом, видимо, переправить его куда-нибудь подальше. Например, в российские глубинки. Или за Урал. Но все получилось иначе…

Барин вздохнул. Он был терпелив, но мое «все получилось иначе» тронуло его сердце. А меня это обнадежило, и я продолжал, словно знал о каждом его шаге:

– Произошла утечка бархата. Сначала один из твоих шоферов оставил себе и своей жене десять метров. А жена в свою очередь продала три с половиной метра подруге из магазина «Рубин». Там твои ребята и засекли материальчик. Эти перепродажи, конечно, пустяки, но сам принцип закрытости был нарушен…

Барин приоткрыл глаза, похвалил:

– Ты хорошо осведомлен.

– Приходится многое знать… – Вот тут я бросил небрежно, получилось. – А потом объявился Ля-ля и предложил пошить из бархата костюмы. Ты принял его за сумасшедшего. Но Ля-ля уговорил тебя. «Не надо ля-ля, – наверняка говорил портной, – мои люди шьют не хуже парижан. Готовые костюмчики разойдутся как миленькие. И никто не узнает, из чего они были пошиты». И ты дрогнул, Барин. Ты совершил ошибку – ты дрогнул.

– Теперь я и сам это знаю. Но ты не сказал мне ничего нового. И если это – все, то наша сделка не состоится.

– Наша сделка состоится, потому что это – не все… – Слава Богу, что я хоть как-то угодил на верную дорогу. У дома Ля-ля я видел тюки, пиджак, лоскуты. Значит… Ля-ля и его люди успели сделать несколько костюмов. Но в это время произошел налет на твой тайник. Вы считали его надежным, и потому Кебан оставил там минимум охраны. В результате весь бархат ушел от тебя. Ты начал поиск. Ты искал пропажу и искал предателя. Ты бросил в погреб Гришку. Потому что нашел у него дома пару метров бархата. Но Гришка не предавал. Предал Ля-ля.

Последнее предложение вылетело из меня само по себе. Но, кажется, оказалось верным. Барин вытянул свои толстые губы аппетитной трубочкой.

– Версия любопытна. Я тоже о ней подумывал. Но ты ее ничем не можешь подтвердить. Откуда я знаю, что ты не мстишь? Сегодня Ля-ля предал тебя, а ты предаешь его. Это слишком тухлый товар с твоей стороны.

Он его еще считает тухлым. Я вообще не вижу, где тут товар.

– У меня товара много, я запасливый… – Улыбаюсь неопределенно, держу улыбку как можно дольше, а сам пытаюсь хоть что-нибудь вспомнить еще… Верочка… Толиков… Гришаня… разгром в квартире… бархат… дождь… мотоцикл… тюки… черный пиджак… Ля-ля… Ля-ля… Ля-ля… разговор по телефону… кладбище… автозаправка… Если Ля-ля действительно предал Барина, то разговор по телефону шел о бархате. А о чем еще? Надо рискнуть. Смотрю на часы. Они показывают глухую ночь: четверть второго. – И мой козырный товар – бархат. Через три четверти часа его передадут из рук в руки. Он уйдет из города навсегда. Если мы успеем договориться, я приведу тебя в точку передачи товара.

– А если ты блефуешь? – Барин спросил из привычки к осторожности, но по нему я увидел – мне поверили.

– Если я блефую, ты теряешь из своей жизни два часа. А я теряю всю жизнь. Или нет?

– Или да. – Барин стал подниматься с дивана. – Пять минут мне надо на то, чтобы одеться. И две минуты на то, чтобы вывести машину со двора.

– И еще две минуты на то, чтобы забрать из подвала Гришаню.

– Кого?!

– Гришанечку, – уточнил я. – Я пришел за ним и без него никуда не двинусь.

Удивление Барина было искренним. И на этом мы потеряли еще одну минуту.

Мы стали друзьями. Так приказал Барин. Эти волки до времени сцепили челюсти. Среди них Барин в своем летнем костюме напоминал дрессировщика в отпуске.

Он неопределенно качнул головой:

– Приведите Гришку.

Шпиля сжался, сузил глаза, пряча в рукав колоду карт. Кебан взглядом хлестанул по Сержанту. Сержант ступил плечом вперед, я вынул из кармана ключи от подвала и бросил их Сержанту:

– На! Не порть замок!

Сержант поймал ключи, которые звякнули в его руке и умолкли, и улыбнулся мне. Что было в этой улыбке – благодарность или ненависть, – я так и не понял.

Барин хмыкнул и приказал мне:

– Поедешь на мотоцикле. Гришка – шофером, Сержант – в коляске. Я с Кебаном сзади, на «Мерседесе». Когда все сделаешь, махнешь рукой. Я махну в ответ. Мы подъедем, и я заберу товар у тебя. У тебя, понял? Никого из посторонних там быть не должно.

– А что потом?

– Потом наши дороги разойдутся.

– Меня волнует специалист по нарезке «Любительской» колбасы.

– Кебан тебя не тронет.

– И все же?

– Я сказал: Кебан тебя не тронет.

Я ему поверил. Но ни мне, ни Барину до этой веры не было никакого дела. Он знал, что поступит так, как ему будет выгодно. А я уже привык к тому, что меня предают все кому не лень.

Привели Гришаню. Он оказался выше, чем я думал. Щеки небриты. Нос и губы расквашены. От одежды несло погребом, а в глазах – плен. Но иногда из-под косматых бровей мелькало что-то лесное, разбойное, кулаки в эти мгновения начинали искать себе пристанища, и я уразумел, что за Гришаней нужен особый присмотр.

Барин кивнул на меня и распорядился:

– Поедешь, Гриша, с ним и поможешь ему. Если сделаешь так, как я того хочу, заслужишь мое прощение. – Он властным движением руки дал сигнал к отправлению, а сам покатился к «Мерседесу».

Мы с Гришаней еще некоторое время находились друг против друга. Он из-под своих кустов изучал меня, стараясь быстрыми, как фотовспышка, взглядами запомнить и понять меня. Особенно его беспокоил мой торчащий за поясом пистолет.

А я стоял и размышлял над приказами Барина. Что означает «никого из посторонних»? А Сержант с Гришаней? Или их надо ликвидировать? А как понять распоряжение для Гришани? Как мой смертный приговор?

Ничего не сумев придумать, я пожал плечами и направился к мотоциклу. Сержант уже развалился в коляске.

«Когда нет сил терпеть и хочется бежать – беги; но если по дороге начинают встречаться лица, похожие на твое собственное, то это значит, что ты бежишь сам от себя». 4-я Теорема Колесовского

Справа – Сержант. Перед глазами – сгорбленная спина Гришани. Впереди – тьма и неизвестность. В голове – разные мысли и вопросики. И хотя летящий в темноту мотоцикл не лучшее место для раздумий, приходится соображать под ударами ветра.

Сзади – «Мерседес». В «Мерседесе» – Барин, и одно его слово может навеки прекратить эти ночные игры. А у меня шансов – как у бычка на мясокомбинате. Мог же я неправильно истолковать последние фразы Ля-ля? И что я, в сущности, слышал – отдельные слова и восклицания?

Я тронул Гришаню за плечо и махнул рукой вправо. Мы повернули. А я продолжал думать и взвешивать. Бежать ли мне с полдороги или оставаться до конца? А если Ля-ля успел изменить маршрут и время встречи? Или я ошибся и в городе имеется еще одна автозаправка возле кладбища?

Мы проехали несколько улиц, пересекавших одна другую, и оказались на северной окраине города. Времени для сомнений оставалось все меньше. То, куда мы направлялись, находилось в пяти минутах езды от усадьбы Барина.

Промелькнули последние высотные дома. Потянулись заборы, кусты, пустоши. Мы миновали мостик над какой-то неглубокой речкой. И когда на фоне темного неба появились-силуэты кладбищенских крестов, я принял решение.

Крикнув Гришане, чтобы он остановился, я слез с мотоцикла и потянулся на белый свет, как ночной мотылек на собственную погибель.

«Мерседес» затормозил. Черный зверь с яркими прямоугольными глазами. Я подошел к задней дверце, и Барин приспустил стекло.

– Мы проедем еще метров триста. – От близости смерти у меня запершило в горле, и я прокашлялся. – За кладбищем слева бензоколонка. Остановитесь так, чтобы она была вам видна. А мы двинемся дальше – встречать гостей. Я думаю, управимся минут за десять, начинай от без пяти два.

Барин молчал. Мне казалось, он даст нужные указания по нашей операции, но неожиданно для меня он произнес:

– Я все не мог вспомнить твою фамилию. Она вертелась у меня на языке, и только сейчас я ее поймал… Колесовский? Не так ли?

Его озарение не добавило мне счастья. Но я кивнул. А что я мог сказать? Что меня зовут Иванов-Петров-Сидоров?

– Я слушал твой доклад о простых числах, – продолжал вспоминать Барин. – Это было прошлым летом, в университете, на конференции, посвященной памяти Пьера Ферма. Чудная оказалась конференция. Я обожаю такие вещи. Сам в молодости грешил формулами и поисками решений…

Он умолк, потому что я не поддержал его лирических мемуаров. Мне было не до них. В темноте я умудрился разглядеть глаза шофера – он смотрел на меня как на павшую лошадь, которая еще дрыгает ногами, но судьба которой уже предрешена. От такого взгляда у меня закружилась голова.

Барин все понял. Он ничего не сказал, только поднял стекло, отгородившись от меня, словно от прокаженного.

Я вернулся к мотоциклу. Меня пошатывало. Пустая дорога, ночь, тишина. Влажный после дождя воздух. Я вдохнул его и почувствовал острое желание выжить.

Мы загнали мотоцикл в небольшой лесок, как раз напротив кладбища. Лесок начинался у самой дороги и уходил туда, где уже не было ни асфальта, ни жилья, ни магазинов, а лишь поля, и речка, и лужицы дождевой воды среди мокрой травы.

Место было идеальным. Хорошо просматривались бензоколонка, кладбище и вся дорога в город. Безупречный наблюдательный пункт и отличнейший оперативный плацдарм. Сиди и жди, только бы дождаться.

– Здесь и перекурим, – приказал я.

Гришаня выключил мотор и остался сидеть с прямой спиной. Он еще не знал, что ему достанется от судьбы. А Сержант улыбнулся, потягиваясь, и сплюнул:

– Размяться, что ли? – но подняться не успел.

Коротким ударом по шее я отключил его. Он вздрогнул и обмяк в коляске. Конечно, я мог бы ему напомнить его безобразное поведение возле ворот, произнести какую-нибудь обвинительную речь, взывающую к его нравственности, но у меня не было времени.

Гришаня, как конь в упряжке, покосился на меня и на потерявшего всякую привлекательность Сержанта. Буркнул:

– Барин тебе этого не простит.

– А тебе Барин простит предательство? – Я освободил джинсы Сержанта от ремня и этим же ремнем стал стягивать обмякшие руки послушного «вэдэвэ».

– Я не предавал.

– А кто сдал бархат? – Я согнул Сержанта пополам и концом ремня притянул его руки к ногам. Закрепил эту конструкцию потуже и остался доволен.

– Это все Верка. Жена моя. Начала продавать материал. А Люська из «Рубина» протрепалась. И пошло-поехало. А я ничего не знал.

– Ты Барину поплачешься. Может, он и поверит, что ты не грел руки возле бархата. – Я положил ладонь ему на плечо – осторожно, как на бульдога. – Ты знаешь, зачем я здесь?

– Откуда?

– Я за тобой пришел. Есть люди, которые заинтересованы в твоем возвращении.

Он туго соображал. Я даже услышал, как скрипят его мозги. В унисон им постанывало кожаное сиденье под его кирпичным задом.

Но по его лицу я понял, что он не вспомнил, кому может быть благодарен. И поэтому решил пока быть благодарным мне.

– Тогда выбросим этого, – он кивнул на Сержанта, – и сматываемся.

Господи, как я хотел того же! Но кто мог гарантировать, что, отъехав на безопасное расстояние, Гришаня не рванет в свою сторону? А мне возвращаться к Верочке с пустыми руками? Лучше уж попросить политического убежища у Барина.

– Ничего не выйдет. – Я на правах благодетеля потрепал Гришаню по шее. – Я обещал Барину обменять тебя на бархат. Если я Барина предам, он меня найдет?

– Найдет, – согласился Гришаня.

– А если мы отдадим ему товар, он нас отпустит?

Гришаня задумался. Такая арифметика была для него слишком сложной. И я ответил сам:

– Не отпустит.

– Что ж тогда делать? – он явно растерялся.

– Мы возьмем товар. Но отдавать Барину не станем. А поторгуемся с ним. И заставим его принять наши условия. Мне нужна стопроцентная гарантия, что меня потом никто не тронет.

Гришаня улыбнулся. Ему расклад понравился.

– А для своей поддержки, – продолжал я излагать генеральный план созидания нашего ближайшего будущего, – возьмем тех, кто ждет сейчас товар у бензоколонки.

– А они согласятся?

– Мы скажем, что бархат отдадим им. И они будут охранять нас от Барина. – Я так уверенно нес эту ахинею и с такой бодрой интонацией, будто уже договорился со всеми на свете. Но у меня не было иного выхода, кроме этой авантюры: я хотел столкнуть лбами две противостоящие стороны, а затем улизнуть в намечаемой заварухе и попасть в списки без вести пропавших. И не было у меня иного помощника, кроме этого Гришани. – Ну что, ты со мной? Или обратно в погреб?

Так спрашивать нечестно. Но я спросил. Не напоминать же ему, что он волен сейчас дать мне в нос и умотать в соседнюю, например, республику.

Гришане для просчета ситуации надо было не менее десяти минут. А погреб он еще помнил. И потому кивнул:

– С тобой.

Я хлопнул его по плечу:

– Пошли!

Он, как медведь в цирке, сполз с мотоцикла. Я чиркнул спичкой и глянул на часы. Без пяти два. И почти сразу же в ночной тишине стал различим шум идущей машины.

– Где это? – я поднял указательный палец.

– Там, – безошибочно определил Гришаня. – Идет по проселочной. Грузовик. Груженый.

– Минуты через три будет возле заправочной, – предположил я.

– Даже раньше. – Тут ему, как шоферу, можно было доверять полностью. Я, не раздумывая, рванул на звук работающего двигателя. И с удовольствием услышал, как за мной ничего не понимающим лосем ломится через ветки Гришаня.

Мы стояли, исхлестанные гибкими мокрыми ветвями. Сердце бешено колотилось. Не знаю, как у моего резанного из дуба напарника, а у меня оно подскакивало аж под самый язык.

Луна освещала деревья вокруг нас и дорогу между деревьями.

Шум мотора приближался. Становился явственней, тяжелей, громче. За кустами проплыли две белые фары, как две упавшие луны, и грузовик вывернул из-за поворота.

Я постоял еще секунд десять. Ровно столько, чтобы грузовик полностью вышел из-за поворота и свет его фар лег на дорогу перед ним.

Я повернулся к Гришане. Он сверкал глазами и сопел.

– Я остановлю грузовик. А ты обойдешь машину и подойдешь к кабине с той стороны. Как можно незаметней. Получится вломиться в кабину – вломись. Но только осторожно, чтобы груз не ушел. А если на меня навалятся, вмешивайся немедленно.

Гришаня кивнул и засопел еще сильней. Видимо, его сердце тоже выбивало ламбаду.

А я шагнул на дорогу. Мне довелось видеть, как делают это умелые люди в подобных условиях. И я повторил все до копейки.

Я вышел как человек, давно ожидающий прибытия этого груза. В моих широко расставленных ногах и сунутой в карман левой руке чувствовались уверенность и скрытые полномочия. Я поднял вверх правую руку и оттопыренным большим пальцем описал дугу вниз. Я приказывал остановиться. Лениво отбрасывая ногой камешки, выдержал паузу и повторил жест. На этот раз движению руки я придал немного тревоги. И это сработало.

Грузовик замер. Но мотор продолжал работать. Я подошел к кабине со стороны шофера, и тот приоткрыл стекло.

– Ну?..

Лицо простоватое. Голос осторожный. Человек наверняка не в доле. И, кажется, новый, найденный на скорую руку. Я, честно говоря, на это и рассчитывал. Мне хорошо запомнилась фраза Ля-ля, сказанная им в телефонную трубку: «Другой… Другой – и всё!.. Назовешь мое имя, посадишь своего – и до свидания…»

– Хозяин отменил передачу груза. – Я начал нахальным голосом сытой сторожевой собаки. В кабине за шофером больше никто не просматривался, и это придавало мне уверенности. – Они не отдали деньги. Поэтому поедешь туда, куда я укажу.

– А я тебя не знаю…

– А мне наплевать на наше знакомство. Меня знает Ля-ля. Он дал мне твой маршрут и время. Или ты думаешь, я тут случайно канарейку выгуливал?

– Может, ты мент…

– Менты с тобой бы говорили? Они бы перекрыли дорогу и попороли тебе все шины. Не валяй дурака, я тут замерз в мокрых кустах, пока тебя дожидался.

Он задумался на несколько мгновений. А потом я увидел, как отрицательно качнулась его голова, а правая рука скользнула вниз, к рычагу коробки передач.

Черт, он оказался слишком осторожным. У меня оставались считанные секунды. Еще не зная, что буду делать дальше, я сунул руку под пиджак и взялся за рукоятку пистолета.

В это время раздался глухой удар в боковое стекло. Голова шофера испуганно дернулась вправо. Я понял, что это не выдержали нервы у моего дружбана.

Когда я вскочил на подножку кабины, ее хозяин боролся с Гришаней, который сунул руку в разбитое окно и пытался открыть дверцу.

Я выхватил пистолет и ткнул ствол шоферу в ухо. Он замер.

Гришаня открыл наконец дверцу и залез в кабину, держа в правой руке черный булыжник.

– Забыл тебе сказать, приятель, но ты с нами не поедешь. – Я сильнее нажал на его ухо. – Ты понял?

Он вздрогнул и кивнул.

– Вот и отлично. А сейчас ты очень медленно вылезешь и прогуляешься домой пешком.

Он сделал все, как я сказал. Он почувствовал, что может быть убит.

Гришаня вывел машину из леса и направил ее по большой дуге. Освещенная бензоколонка приближалась неумолимо, словно автовокзал. Но этот конечный пункт нашего путешествия не сулил нам радостных встреч с друзьями и близкими.

Пока все тихо. Пока все в будущем.

Гришаня припарковывает наш тяжеловоз у бензоколонки, а мотор не выключает. Я мысленно благодарю его за это.

Пусто! Только красная «Мазда» намекает на то, что чьи-то души еще обитают на этом конце света.

Сидим с Гришаней, как два космонавта перед стартом: мотор урчит, мы ничего не понимаем, а нас наверняка разглядывают, как Белку и Стрелку.

– Сейчас рвану отсюда, – сквозь зубы выдавливает Гри-шаня. И я его понимаю. Нервы напряжены, как в зубоврачебном кресле.

На всякий случай снова вынимаю пистолет.

В какой-то момент чувствую, что готов отдать приказ на отправление. Но замечаю в окне бензоколонки колыхнувшуюся тень.

Через несколько секунд дверь служебного помещения отворилась, и к нам пожаловал гость. Он молод и высок. На его лице ничего не читается, кроме того, что он хорошо наелся.

Некоторое время молча нас изучает. Затем лениво сует руку под кожаную куртку, вытаскивает пистолет и направляет его в нашу сторону.

Ну вот, хоть какое-то развлечение.

Я сильнее сжимаю рукоятку своего пистолета. Мне ничего не стоит незаметно приподнять ствол и выстрелить. Но я думаю, что это только начало. И не ошибаюсь.

Появляется среднего роста мужчина, с улыбчивым лицом и рыжими кудрявыми волосами. А вышедшие за ним еще два человека чем-то похожи на остальных. Разве что различаются выражением сытости на лицах. Кто-то из них явно переел. Но вот кто – я разглядеть не успел: рыжий махнул нам рукой, чтобы мы вылезали.

– Это Плотник, – подал наконец признаки жизни Гри-шаня.

– Какой плотник? – я удивленно посмотрел на Гришаню.

– Тот самый!

Объяснение что надо. Но по охрипшему голосу Гришани я понял – «тот самый» не означает «тот самый, который объелся манной каши». Кроме всего, на лице у Гришани было большое сожаление по поводу того, что он вообще вылез из погреба.

Я вздохнул и разжал пальцы. Пистолет ударился о пол кабины. Пусть он там полежит. Все равно отберут, если сейчас появиться с ним на людях.

Мы с Гришаней становимся по обе стороны капота. На каждого из нас направляют по одному стволу.

Плотник улыбается и светится, словно на собственный день рождения, и поочередно разглядывает то меня, то Гришаню.

Наконец он останавливает свои голубые очи на моей персоне:

– Но он – шофер, это я понял. И Ля-ля предупредил, что будет замена. Но никто не говорил, что будет сопровождающий. Так кто ты есть и зачем?

Плотник еще сильней раздвинул рот в своей идиотской улыбке. Ему нравилось улыбаться.

И я тоже улыбнулся. Хотя мне это не нравилось. Я утруждал свои губы лишь для того, чтобы немного посоображать. От того, что я сейчас скажу, будет зависеть то, сколько я проживу.

Когда во мне вспыхнуло решение, я расхохотался. Я вспомнил, как не хотел никого предавать в этот вечер. Но все пути оказались перекрыты. Придумывать что-нибудь новое было некогда. Я решил сказать правду. А правда, словно оборотень, становилась предательством.

Плотник терпеливо ждал.

Отсмеявшись, я произнес:

– А кто тебе сказал, что я – сопровождающий? Может, я попутчик?

– И куда ты направляешься, попутчик?

На какое-то мгновение мне стало страшно. А вдруг он не поверит моим словам? Но отступать некуда.

– К тебе, Плотник.

По моим представлениям, он должен был удивиться и воскликнуть нечто вроде «Ты меня знаешь? Откуда?». Но Плотник, видимо, к славе привык и приступил прямо к делу:

– С чем?

– Ля-ля предал тебя.

Плотник опять не удивился. В его скандинавском лице не дрогнула ни одна жилка.

– Кому?

– Барину. Барин едет следом. Ему известно и место и время передачи груза. Нам удалось оторваться, но через пару минут ловушка захлопнется.

– А почему я обязан тебе верить?

– Не верь. – Я пожал плечами. – Твоя жизнь – тебе и решать. Меня Барин не тронет.

– Ты уверен?

Я снова пожал плечами и отвернулся. Меня еще раздражал направленный в мою сторону пистолет.

– Что-то я не пойму. – Плотник не торопился принимать решение и продолжал улыбаться, как заводной клоун. – Если ты с Вариным, то на кой ты мне все это выкладываешь? В чем твой интерес?

– Ты слишком разговорчив, Плотник. А время уходит. И ты не успеешь. Барин обложит тебя, как волка.

Плотник перестал улыбаться. Его глаза подернулись мутью. И я понял, что сейчас он меня пристрелит.

– Я спросил у тебя, в чем твой интерес?

Что ж, вполне вежливо с его стороны.

– У нас, – я кивнул на Гришаню, – с Вариным свои счеты. Он насолил нам, мы насолили ему. Такой наш интерес.

Плотник растянул губы, но не в улыбке, а скорее по привычке. Я догадался, что он ищет решение. Выбор у него невелик. И Плотник был более склонен поверить нам, чем не поверить.

– Ладно, мальчики. – Он прекратил упражнения со своими губами. – Отдохните пока возле той стеночки. И не рыпайтесь. Хитрый, подержи их под стволом.

Я вздохнул и отошел к бензоколонке. Прислонился к ней спиной. Рядом пристроился Гришаня с лицом белее кафеля. Я его понимаю: мало радости стоять под пистолетом у стены, словно приговоренный к исключительной мере.

Плотник тем временем отдавал приказания. Одного он посадил на шоферское место. Второго послал проверить груз – тот через минуту выглянул из кузова и крикнул: «Всё в норме, Плотник!» Еще двоим приказал оседлать красную «Мазду». Сам же открыл дверцу грузовика, залез на подножку и, прежде чем сесть в кабину, сказал Хитрому:

– Сейчас мальчики проверят дорогу, и мы отчаливаем.

– А с этими как? – уточнил Хитрый.

«Этими» были мы с Гришаней.

– Я еще минуту поразмышляю. – Плотник сел в кабину и захлопнул дверцу.

Из-за бензоколонки вырулила красная «Мазда» и повернула в ту сторону, откуда должен был появиться Барин.

И Барин появился. Вернее, его черный «Мерседес». Но из «Мазды» его еще не видели. Не видели его ни Плотник, ни Хитрый.

Я глянул на Гришаню. Он смотрел на «Мерседес», и глаза его блестели.

– Сейчас Барин подъедет и разберется, – благоговейно прошептал Гришаня.

Я не разделял его оптимизма:

– Сомневаюсь.

– А ну, молчать. – Хитрый скривился. – Я не люблю, когда болтают. Может, вы сговариваетесь.

– Мы обсуждаем меню наших поминок.

– Это будет раньше, чем ты думаешь.

«Мерседес» остановился. Дверца открылась. Вылез Барин. Стал внимательно рассматривать бензоколонку и всё на ней происходящее.

Красная «Мазда» с двумя людьми Плотника выскочила из-за грузовика и помчалась в сторону Барина. Понимали в «Мазде», навстречу чему едут? Я не знаю. Но то, что понимал Барин, это уж точно. И он был спокоен, как в доме отдыха. Он отвернулся и наклонился к заднему окну «Мерседеса».

– Сейчас Барин отдаст приказ, и нас освободят, – радостно прошептал Гришаня. Он еще на что-то надеялся.

Я уже не надеялся ни на что. Я уже догадался, чем собирался заняться Барин. Он что-то потянул из машины, и я не сомневался в том, что именно он потянул.

А Гришаня был объят эйфорией, как одеколоном, с головы до ног. Он, как щенок, готов был прыгать на месте, завидев хозяина. И сдуру махнул Барину рукой.

Хитрый повел стволом в сторону Гришани и нажал на спусковой крючок. Но я ударил Хитрого ногой по коленке.

Рука его дрогнула, и пуля обожгла край Гришаниного пиджака.

Гришаня с перепугу пригнулся и отскочил от стенки.

А я, не теряя времени, саданул носком туфли Хитрого в живот. Хитрый заглотнул воздух и согнулся.

Продолжая движение своего тела, я ударил Гришаню кулаком в скулу. Он удивился, но на месте не устоял – и его боком повело куда-то в сторону.

Я прыгнул и завалил Гришаню на асфальт. И очень вовремя. Потому что над нами густо засвистели пули – это Барин вынул из машины то, что вынимал: автомат Калашникова модернизированный. И пустил его в дело.

Первым погиб шофер красной «Мазды». Ее занесло на полном ходу и перевернуло кверху брюхом. Я видел, как вхолостую крутились колеса.

Затем упал тот, кто еще оставался в кузове грузовика.

Из кабины выскочил Плотник и бросился за бензоколонку, чтобы там спасти свою жизнь. Но упал, словно споткнувшись обо что-то. Видимо, этим «что-то» были маленькие свинцовые птички.

Я отдышался, схватил Гришаню и в полусогнутом состоянии потащил его в лес. Подальше от этой мясорубки.

Пули продолжали свистеть над нами.

Взорвался бензобак грузовика – и я затылком ощутил горячую волну.

Пот заливал мое лицо. Никогда не думал, что его может быть так много в одном месте сразу.

Утерся рукавом и оглянулся. Огонь перекинулся на бензоколонку. Если там осталось хоть немного топлива, сейчас начнется самое интересное.

Я неистово потолкал своего подопечного к лесу.

Гришаня еще ничего не соображал. Когда до деревьев оставалось несколько шагов, он развернулся и одуревшей бабочкой попер на горящую бензоколонку. Пришлось тормознуть его за плечо и новым ударом уложить в кусты.

В этот момент бензоколонка и взорвалась, оставив неизгладимое впечатление в моей расшатанной психике.

Клубы горящего топлива, поглощая все на своем пути, выкатились в разные стороны. В доли секунды до нас добралась твердая обжигающая волна воздуха и бросила меня через колючие ветки на мокрую землю.

Следом пришел последний привет от Барина – несколько пуль, срезая листочки, просвистели в ночи.

А я лежал рядом с Гришаней, не имея ни сил, ни желания ни идти дальше, ни тащить на себе этого медведя.

Мы часа полтора шли через кладбище. Не потому, что нам нравилось, а потому, что не было иного пути.

Светила луна. Не зная дороги, мы петляли среди смиренных могильных холмиков.

За каждой тенью мне чудились мертвецы. И все время казалось, что кто-то старательно смотрит в мой затылок. Я поминутно оглядывался. Но в бледно-мертвенном свете луны никого не было видно. Или я не мог увидеть?

Стояла тишина. Иногда похрустывали веточки и камешки. Где-то в глубинах кладбища слышалось ворчанье и возня, словно собаки разрывали могилы. На Гришаню напала нервная икота, и он своими неприличными звуками нарушал покой и уединение.

Возле одной из могил я остановился. Меня словно кто-то дернул и притянул к земле. Я стоял, глазел и не мог двинуть ни ногой ни рукой.

Подошел Гришаня, икнул и спросил:

– Что здесь?

Я молчал и глядел. Он тоже посмотрел на одинокий заброшенный холмик без оградки и цветочков. Только железный прут и железная табличка на нем. И надпись неровными белыми буквами – ВЛАДИСЛАВ КОЛЕСОВСКИЙ.

Гришаня снова икнул.

– Кореш твой? Или родственник?

Я отупело покачал головой из стороны в стороны.

– Ну, тогда пошли. – И он снова икнул.

Я до сих пор благодарен Гришане за это его «ну, тогда пошли». Я бы простоял там всю свою оставшуюся жизнь, как над загадкой сфинкса.

Примерно минут через двадцать мы оказались возле белой кладбищенской стены. Перелезли через нее, пачкаясь в глине.

За стеной оказалась дорога. Мы пошли по ней, и я все время думал, что она приведет нас в иные миры или к реке с одиноким перевозчиком. Но дорога привела нас к жилым домам и площади с магазином.

Нам повезло: мои «Жигули» стояли нетронутыми.

Мы забрались внутрь машины и сидели молча. Унимали дрожь. Выпускали через все поры и отверстия ужасы этой ночи. Сидели, пока я не почувствовал, что пора сматываться.

Город за последние семь часов не изменился. Но что-то поменялось в моей жизни. Я сторонился теперь больших улиц.

Было еще темно. Хотя время близилось к рассвету. Иногда нам попадались такие же одинокие машины.