Текст книги "Искатель, 2007 № 08"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Евгений Прудченко,Виталий Прудченко,Журнал «Искатель»,Феофил Мелиссин,Леонид Пузин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Перво-наперво, я решил выяснить, что за таинственное изречение начертано на полотне вон там, внизу: «Иже исказиша сами себя царствия ради небеснаго. Могий вместите да вместит». Как я и предполагал, слова являются цитатой из Библии, точнее из главы 19 Евангелия от Матфея. Правда, цитатой неполной. Что, впрочем, вполне объяснимо. В противном случае эти слова могли дезавуировать изображенную на портрете личность. А личность эта весьма любопытна. Впрочем, по порядку.

Так вот, в полном виде, в переводе с церковно-славянского, наше изречение звучит следующим образом: «Есть скопцы, которые сами сделали себя скопцами для Царствия Небесного. Кто может вместить, да вместит». И тут я наконец вспомнил, где уже видел эту постную физиономию! На литографии в книге В. И. Даля «Исследования о скопческой ереси». Полагаю, литография была изготовлена как раз с этой картины. А изображен на портрете знаменитейший в свое время ересиарх Кондратий Иванович Селиванов. Библейская же цитата служит одновременно девизом и оправданием его изуверского учения. Поскольку Селиванов – не кто иной, как отец-основатель российского скопчества. Среди последователей известен также под титулованиями Отца Искупителя, царя израильского, христа-амператора Петра Федоровича.

О, Кондратий Селиванов был, повторяю, прелюбопытнейшим типом! Крестьянин села Столбова Орловской губернии, в семидесятых годах XVIII столетия (еще при матушке Екатерине) он неожиданно появился в Тульской губернии и принялся проповедовать, что, дескать, обыкновенное водное крещение, заповеданное Иоанном Крестителем, неправильное. А правильным – которое, значит, по Писанию – является крещение «огненное». Суть «огненного крещения» заключалась, разумеется, в оскоплении. При этом Селиванов, ничтоже сумняшеся, утверждал, что сам Иисус Христос с апостолами тоже были скопцами.

И, видно, столь была велика сила сей неординарной личности, что в краткое время обзавелся он не только двенадцатью сподвижниками-«апостолами», но и принялся «убелять» (как это у них называлось) окрестное народонаселение целыми семьями и деревнями. И не одних крестьян, но и священство, и даже лиц дворянского сословия. Так, в 1774 году в течение двух только недель в одном селе им было «убелено» шесть десятков человек! Кондратий Селиванов, несомненно, обладал поразительным и могучим даром внушения. Он с необычайной легкостью подчинял людей своей воле. Эдакий российский вариант Горного Старца. Говорят, незадолго до смерти он изложил секреты своего могущества в некой таинственной «Голубиной Книге»… И мне, Иван Федорович, отчего-то кажется, что вон тот манускрипт, что у вас под стеклышком стоит, она самая и есть. Я прав? Впрочем, не будем отвлекаться.

Так вот, в краткое время скопчество распространилось по многим уездам и губерниям Российской Империи. Когда счет оскопленным пошел уже на тысячи, власти наконец очнулись. В этом же 74-м году Селиванов был бит кнутом и сослан в каторжные работы. Так случились «крестная смерть» и «погребение» нашего лжехриста. По пути в Сибирь повстречал он Пугачева, которого как раз везли на казнь. Тут-то ему и пришла благодатная мысль назваться именем императора Петра III.

В Сибири «христос-амператор» Селиванов долго не задержался – при помощи соратников с каторги бежал и «воскрес» уже в Петербурге. Впрочем, в столице он был словлен и посажен в Петропавловскую крепость. Там бы ему и сгинуть, если бы не кончина Екатерины Великой. Император Павел, особенно не разбираясь, а скорее в пику ненавистной покойнице-матушке, перевел Кондратия Селиванова в смирительный дом при Обуховской больнице, под именем «секретного арестанта». А потом произошло «чудо», навеки вписанное в анналы скопчества. В 1802 году больницу посетил Александр I; он долго беседовал с Селивановым и по результатам этой беседы приказал его немедленно освободить и поместить в богадельню Смоленского монастыря, причем «в первый сорт». Да уж, в чем, в чем, а в умении влиять на людей нашему Отцу Искупителю не откажешь! Уже через три месяца он покинул богадельню и поселился в доме купца Сидора Ненастьева, в котором тогда собирались на свои «радения» все петербургские скопцы. А надо сказать, что среди них были люди, принадлежавшие к образованному и даже высшему обществу. Началась эпоха процветания российского скопчества. Через тринадцать лет другой купец-скопец – Солодовников – возводит специально для Селиванова в Литейной части, близ Лиговки, особняк, названный «Новым Иерусалимом». В нем скопческий «живой бог» жил до 1820 года, пока не был отправлен в почетную ссылку в суздальский Спасо-Евфимьев монастырь. За эти годы омерзительная ересь распространила свои метастазы по всей Империи, и число скопцов выросло неимоверно. Только в трех городах – Москве, Санкт-Петербурге и Риге – в ту пору проживало до десяти тысяч сектаторов. Тем более что сам Селиванов и его «апостолы» практиковали не только добровольное «убеление», но зачастую скопили своих жертв обманным, а то и насильственным путем. Что ж такого? Кто на «белого коня» сел, тому обратная дорога заказана. Или оставайся в секте, или, если власти узнают, – в солдаты. Между прочим, отданные в солдаты скопцы – а именно такое им полагалось наказание – и там продолжали миссионерскую деятельность, множа новообращенных. Так что вскоре у скопцов образовалась целая, вполне боеспособная армия! И во все эти годы, до самой кончины, Кондратий Селиванов твердо и единовластно правил скопческим кораблем.

Кстати, Иван Федорович, при первой нашей встрече вы обмолвились, назвав свое ведомство «кораблем». Да, именно кораблями именовали свои общины последователи Селиванова, все эти «таинственно воскресшие» христы. И, между прочим, скопцы главного, селивановского, корабля прозывались «белыми голубями». Это вам ничего не напоминает?

– Лекция познавательная, – с печальным вздохом покачал головой Шигин, игнорируя последний вопрос, – только… как вы можете так?.. И какое чудовищное заблуждение! У вас, натурально, идея фикс! Ну, право, нельзя же эдак, в самом деле, – продолжал он тем же увещевательным тоном. – Ведь это я пока фобию вашу заблуждением величаю. А можно ведь и по-другому – клеветой и оговором, например. А это уже статья! И-эх, Горислав Игоревич, Горислав Игоревич! Ваше счастье, что я человек не злопамятный. Потому что – искренне верующий, православный… Да я ни одной службы не пропускаю! Пощусь, исповедуюсь, причащаюсь! А вы меня – в сектаторы! Ай-ай! Нехорошо, грех вам!

– Ну, разумеется, исповедуетесь и, разумеется, не пропускаете, – согласился Костромиров. – Сам «христос-амператор» Селиванов заповедовал «голубям» неукоснительно и строго соблюдать все обряды православия. В целях конспирации.

– Ну-ка, прекратите немедленно! – рявкнул Председатель и с силой приложил ладонью по столу. – Довольно! Хватит! Это переходит, натурально, всякие границы. Вы вообще понимаете, с кем разговариваете?! С министром, с членом правительства! ПРАВИТЕЛЬСТВА! Мне по должности с сектантами всякими поручено бороться! А вы меня в какую-то изуверскую секту кастратов записали! Ср-р-рам какой!

– Да и вам бы довольно слюной брызгать, – невозмутимо парировал Горислав. – Министр, говорите? Что ж, иметь в правительстве своих людей – давнишняя мечта скопческой братии. Петербургские «белые голуби» (еще те – прежние, не ваши) даже пытались получить для своего «Христа» место обер-прокурора Святейшего Синода. А в 1804, если не ошибаюсь, году некий камергер Еленский – тоже скопец – и вовсе представил государю проект об учреждении в России «божественной канцелярии» – фактически предложив установить скопческо-теократическую форму правления. Так что, поздравляю, вы отчасти осуществили мечтания своих предшественников. Кстати, я слышал, что определенные силы прочат вас в претенденты на президентский пост, так?

И не надо делать вид, что не понимаете разницы между кастратами и скопцами. Уж кому-кому, а вам-то прекрасно известно, что оскопление предполагает… гм… более кардинальное хирургическое вмешательство, по сравнению с кастрацией. Я даже не стану предлагать вам прибегнуть к самой простой – наглядной – демонстрации вашей непричастности. Потому как человек я по натуре впечатлительный, тонкой душевной организации. И всякие уродства мне глубоко претят. Кроме того, я еще три дня назад осмотрел в морге тело одного из ваших «голубков» – того, что погиб в стычке с ас-сассинами. И своими глазами удостоверился в полном отсутствии наружных половых органов. А эксперт пояснил, что ампутация носит давнишний характер. А помните Андрея Сурина? Того, что по ходу нашего первого разговора чуть сознание не потерял? Вы списали это на боевое ранение. А начальник вашей СБ, Каплунов, представьте, сказал мне, что Сурин в стычке с ассассинами не участвовал…

– Старый идиот! – со злобой прошипел Шигин.

– Что, один из ваших неофитов, новообращенный? Собственно, вы еще тогда упомянули «белого коня», на которого Сурин, дескать, сел. Только я значения не придал. Вернее, истолковал эту фразу в ином смысле.

– Ну-у… хорошо, – процедил Председатель. – Допустим – только допустим, – что вы правы. Я, Иван Федорович Шигин, руковожу скопческой общиной Москвы. И сам, натурально, скопец. Зачем тогда, скажите на милость, мне, скопцу, этот ваш Золотой Лингам?! Ну, если я добровольно избрал для себя стезю аскезы и мученичества?

– Могу предположить, – пожал плечами Костромиров, – что вы разочаровались в скопчестве. Личность вы, без сомнений, сильная. Однако не семи пядей во лбу. Иначе не погрязли бы в пучине этакого мракобесия. И как до сих пор вы свято следовали учению Селиванова, так же слепо поверили в волшебные свойства Золотого Лингама. То есть решили вернуть себе мужское достоинство. А заодно приобрести мощь Арак Кола – тоже довод нелишний. Впрочем, подозреваю, что тут как-нибудь не обошлось без «шерше ля фам». Я прав?

Ну, конечно! Ольга Ивановна, «абелярова» страсть… Что, решили произвести ее в скопческие королевы? О, сия «Элоиза» вполне вас достойна, и она еще преподнесет вам сюрприз. Вот уж истинно: два сапога – пара.

Иван Федорович задетый, кажется, за живое, ничего на это не ответил. С минуту, подавшись на стуле вперед, он молча буравил собеседника взглядом, барабаня пальцами по столешнице. Постепенно его постукивания приобрели ритмический характер, и он принялся нашептывать себе под нос что-то неразборчивое. Да нет, не нашептывать – скорее, напевать. Горислав прислушался в легком недоумении.

– Я родитель сокровенный, – бормотал Шигин, – для живущих в мире чад, для своих же откровений им я дал мой светлый взгляд. Дети веры, дети света зрят меня в своих делах; не постигнут – ждут ответа в гласе духа, не в словах… – и далее, в том же полубессмысленном роде.

«Да здоров ли он?» – подумал Костромиров.

– Для спасенья верных чад, основал я Белый град, – продолжал речитативно бормотать Председатель. – А во граде – Божий храм я возвел на радость вам. Ты на церкву погляди, вокруг нее походи, Духа свята поищи. Кругом церкви дерева, не руби их на дрова: перво древо кипарис, друго дерево анис, третье древо барбарис; ты древам тем поклонись да на церкву помолись. Я в той церкви порадею, трудов своих не жалея; накатила благодать, стал я духом обладать! Накати-ка, накати, мою душу обнови, дух свят, дух! Кати, кати, ух!

«Неужели, помешался?» – всплыла в сознании Костромирова вялая мысль. Он вдруг ощутил, насколько сам вымотан и разбит.

А между тем в кабинете стало заметно темнее; стены спрятались за какой-то дымкой, по углам клубились косматые сгустки тьмы; зато лицо Председателя четко выступало из сумрака, словно подсвеченное снизу невидимой лампой. И этот светящийся лик раздавался, ширился, грозя заполнить собой все видимое пространство. Горислав ощутил легкое, приятное покалывание в затылочной области.

– Я же понимаю, я все понимаю, – медоточивым, проникновенным голосом заговорил Иван Федорович, переходя на прозу, – бессонная ночь, вы устали… столько переживаний… у вас нервный срыв, только и всего; вы измотаны, хотите спать… да вы уже засыпаете… засыпаете… засыпаете…

Чувствуя, как тяжелеет голова, а веки сами собой закрываются, Горислав со всей силы ущипнул себя за бедро.

– Вы это оставьте! – твердо потребовал он. – Я не гипна-белен, так что зря… – Но осекся, увидев нацеленное в лицо дуло пистолета. – Вот, чер-рт!

– На моем корабле попрошу не выражаться, – с довольной усмешкой погрозил пальцем Шигин.

Продолжая держать Горислава на прицеле, он откинулся на спинку стула.

– Всё так, всё так… Согласен, я вас недооценил. Натурально! Но дело поправимое.

– Что вы собираетесь делать? – с тревогой спросил Костромиров, прикидывая расстояние. Нет, не достать – столешница больно широка.

– Ну, вы же, Горислав Игоревич, не мальчик, – фыркнул Председатель, – должны понимать, что теперь из здания Федеральной Службы не выйдете… Себя вините! Не сами ли твердили: я ученый, ученый?! Вот им бы и оставались. Отыскали Лингам – и славно, и спасибо! Так ведь нет – решили поиграть в детектива… Ишь, Пуаро какой выискался! На кого замахнулся? Ты! Вошь земная!!! Хлоп – и нет тебя! Да знаешь ли ты, кто перед тобою?! Сам Бог, уничтожив во мне душу человеческую и заменив ее Собою, вселился в меня, и теперь я стал Живым Богом!!

«Эге! Дело плохо, – подумал Костромиров, – Председатель-то безумен, как старая сортирная крыса. Надо что-то предпринимать, и срочно…»

– Будьте благоразумны, Иван Федорович, – как можно спокойнее заговорил он, – вас моментально вычислят. Нельзя безнаказанно застрелить человека посреди бела дня в государственном учреждении.

– А никто не видел, как вы сюда пришли, – хихикнул Шигин. – Для всех вы, натурально, сгинете в московских катакомбах, и все дела. Что удивительного? Места там опасные, всем известно. А проникли вы туда без всякого разрешения…

– Как это никто не видел? – возмутился было Горислав… и прикусил язык. Но было поздно.

– Вы про своего диггера-шмиггера? – прищурился Председатель. – Даже не беспокойтесь! Мои голуби о нем, так сказать, позаботятся. Только не считайте меня монстром, не надо. Я, например, помню, что давеча, на Хользунова, вы мне, натурально, жизнь спасли. Как тогда и сказал, я ваш должник. А долги следует отдавать, это нам и Кондратий Иванович заповедовал. Поэтому-то я вас не отпущу без подарка, нет! Мы вот как поступим: перед, так сказать, расставанием, я вас посажу на белого коня. Что это вы так передернулись? После, на том свете, еще спасибо мне скажете! Натурально!

Шигин встал, включил громкую связь и, кашлянув, произнес:

– Ольга Ивановна, вызови-ка сюда Каплунова, он должен уже вернуться. И еще. Будь добра, подбери ключи от подвального помещения. Все, действуй.

«Ну, нет, – решил Костромиров, – дожидаться начальника СБ я не стану… а что, если опрокинуть стол? И под его прикрытием – рыбкой в коридор?»

Однако ни додумать, ни что-либо предпринять ему не дали. Дверь в кабинет медленно отворилась, но на пороге, вместо Ольги Ивановны, появилась сухопарая фигура Ага-хана. Вид у вожака ассассинов был страшен: одежда порвана и залита кровью, борода тоже вся слиплась от крови, глаза выкачены, рот оскален. Но самое жуткое заключалось совсем не в том. В правой руке Ага-хан держал верный меч, а в левой, за толстую белокурую косу, отрубленную голову Ольги Ивановны.

– Богородица моя! – всхлипнул Председатель, оседая на стул.

– Неверная собака! – придушенно прохрипел ассассин. – Гяур! Лживый сын дохлой свиньи! Получай! – И швырнул на стол страшный трофей.

Иван Федорович лишь мгновение задержал остекленевший взгляд на мертвом лице Ольги Ивановны и дернул рукой, переводя ствол на хунзакута. Только выстрелить не успел – Ага-хан оказался проворней. Он прыгнул, махнул клинком – и пистолет, вместе с кистью руки, упал на столешницу. Шигин пронзительно взвизгнул, но вместо того, чтобы зажать рану или подобрать оружие, с жадностью безумия потянулся к Лингаму. Новый взмах меча – и вторая рука шлепнулась в лужу крови рядом с правой.

Председатель с тягостным стоном поднял культи к лицу, сдвинул брови, и кровотечение, будто завороженное его взглядом, прекратилось; взревев, он одним ударом ноги перевернул стол и слепо, по-медвежьи, пошел на ассассина. Тот шагнул в сторону и аккуратно, самым кончиком клинка, чиркнул по председательскому горлу. Иван Федорович пошатнулся и забулькал. Не обращая больше на Шигина внимания, Ага-хан тем же кончиком меча брезгливо подкатил Лингам себе под ноги, оторвал клочок окровавленной рубахи и завернул в него золотой атрибут.

Неожиданно послышался какой-то гремящий жестяной звук, а в следующий момент закрепленная на левой стене, под самым потолком, широкая вентиляционная решетка с треском вылетела, и на пол свалился голый человек. Он тут же вскочил на ноги и со свистом закрутил над головой пропеллер румала. Руджин-Синг – а это был именно он – выглядел так, словно с него живьем содрали кожу. Тем не менее он с легкостью уклонился от разящего удара Ага-хана, захлестнув, в свою очередь, тому горло шипастой кожаной плетью. Задыхаясь и хрипя, вожак ассассинов ударил вновь, и этот удар достиг цели – меч, войдя индусу в живот, пробил тело насквозь и вышел между лопатками. Руджин-Синг из последних сил дернул ремень удавки, румал сорвался, и из вскрывшихся артерий ударили сразу два кровяных фонтана. Ага-хан был обречен.

Некоторое время враги прожигали друг друга полными ненависти взглядами, а потом одновременно рухнули на обильно залитый кровью пол.

Костромиров ошарашенно поднялся с кресла, на котором просидел все это время, и обозрел поле боя. Оба наемника были, кажется, мертвы, зато Шигин, как ни странно, все еще цеплялся за жизнь; скользя в собственной и чужой крови, он дополз до Лингама и пытался сейчас притиснуть его своими культями к животу. От этого отвратительного зрелища Го-рислава отвлекло легкое покашливание за спиной. Он резко обернулся.

В дверях, заслоняя собою весь проем, стоял директор театра теней Кру Ки Амин – мастер Кру. Небрежно кивнув Костромирову, как старому знакомому, он с любопытством огляделся. Горислав в ответ только разинул рот. Старик косолапой походкой приблизился к Председателю, вернее, к тому, что от того еще осталось, с кряхтением нагнулся и бережно, обеими руками, поднял Золотой Лингам.

Придирчиво, со всех сторон, осмотрев артефакт, мастер Кру удовлетворенно кивнул. Он с величайшим почтением приложил Лингам сначала ко лбу, потом к губам и, наконец, к груди, после чего закосолапил к выходу.

У порога он на мгновение задержался и, обернувшись, с хитрой улыбкой подмигнул Костромирову.

Шторы в председательском кабинете были задернуты, и в свете упавшей с перевернутого стола лампы тучный старик отбрасывал на стену причудливую тень.

Это была тень огромного кабана.

Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО

ТЕМНАЯ ПОЛОСА

  

«Дерьма вокруг столько, что хлебаешь его целый день; и если с утра получил изрядную порцию, то это не значит, что на сегодня всё, – вечером судьба отвалит еще больше». 1-я Теорема Колесовского 

Во-первых, ливень.

Во-вторых, предчувствие. Оно сидит где-то под левой лопаткой и выедает из меня остатки моей целеустремленности. Когда дожрет – превратится в большую мокрую лягушку.

В-третьих, сосед мой Толиков. С бледными губами и намокшими вьющимися волосами, он начал травить душу с того самого момента, как залез ко мне в машину. Я впустил его на углу Чкалова и Карла Либкнехта, где он, сгорбившись и шмыгая носом, обреченно промокал под холодным ливнем.

Вместо «здрасьте» Толиков вытер лицо влажным носовым платком и, не считая необходимым испросить на то моего разрешения, принялся изводить меня доморощенными сентенциями, вскормленными врожденной занудностью.

Сперва он поведал о ненормальности этого мира, и я понял, что та, которую он ждал, не пришла.

Потом он уделил внимание дождю и отметил его очищающую способность. Это, вероятно, должно было означать, что он теперь скорее обрастет мхом и пауками, чем свяжется с какой-нибудь особью женского пола.

Остальную часть пути Толиков посвятил доказательству собственноручно изобретенной теории, в основе которой лежал тезис о предательстве как следствии и вершине всех наших пороков. И я уже ничего не понимал кроме того, что мне, человеку нежному и впечатлительному, предстоит до утра смотреть отвратительные сны из серии «Ты еще не видел этот кошмар, дружочек?»

Когда я с тоскующим сердцем и одуревшей головой завел машину в наш двор и припарковал ее под двумя акациями, Толиков подытожил голосом библейского пророка:

– И вы не минете этого, Колесовский. Придет день и час – и жизнь ваша станет страшной и невыносимой. Вы будете лгать, изворачиваться и ползать, вы будете унижаться и унижать. Вы лишь начните, Колесовский, и вам уже не остановиться. Вам будет все равно, кто друг, а кто враг. Обман и предательство станут вашими вечными спутниками, обман и предательство. – Он открыл дверцу, но не спешил выходить. – Вы студентам лекции читаете, Колесовский, вы же математик. Посчитайте, посчитайте как следует, может быть, это уже настигло вас. – И, сверкая голодными глазами, покинул мои изнуренные «Жигули», оставив на сиденье три мокрых пятна.

Я тоже вылез. Дождь уже закончился. С деревьев капало. По лужам хлюпало. На душе чавкало – это жаба, в которую превратилась моя целеустремленность, шлепала босыми лапами по всем моим внутренностям, не разбирая дороги.

Толиков скрылся в темном подъезде, я сказал ему вослед: «Пошел к черту!», поднялся на свой этаж и увидел, что «в-четвертых» на сегодня будет Верочка.

У меня еще оставалось секунд пять. Их вполне бы хватило, чтобы тихонечко, осторожненько спуститься со своего этажа вниз и навсегда покинуть этот дом, этот город, эту страну, дабы не слышать того, что способна наговорить моя бывшая подруга. Но если мозги сделаны из двух кирпичных половинок, а внутри сидит не тигр, а зеленое земноводное, то тебе на все эти маневры не хватит и пяти лет.

Я стоял на предпоследней ступеньке и таращился на Верочку. «Боже! – думал я с ужасом. – И эта дурочка с мокрым носовым платком – моя былая примадонна, или, по-другому, дама сердца. Трагедия ушедшей молодости».

Я оказался слишком сентиментальным. Я ждал, пока прошлое вернется ко мне. И дождался. Верочка услышала десятилетней давности музыку, которая вдруг заиграла во мне, ее глаза дикой кошки узрели добычу, и она заорала, всхлипывая:

– Вла-а-а-ди-и-и-че-е-ек!

Она бросилась на меня, пачкая мое лицо слезами и губной помадой.

Все те же слезы, все та же помада, все тот же запах все тех же духов…

– Владичек, ты не прогонишь меня? – Ее губы сухо и горячо касались моего уха. – Не прогонишь, Владичек? Я всегда тебя любила и понимала.

…и все тот же лживый язык, который я когда-то пожалел и не вырвал.

– Ты не бросишь меня одну, Владичек? Не бросишь? – Она продолжала меня на что-то уговаривать. На что – я еще не знал. – Иначе я умру прямо тут. Мне больше некуда идти.

Слезы снова полились мне на шею. Этим слезам была цена копейка за ведро. Но я вспомнил ливень и вспомнил Толи-кова. И почувствовал, что боюсь пророчеств моего занудного соседа.

– Ты поможешь мне, Владичек? Поможешь? – продолжала ныть Верочка.

Избавиться от нее не составляет особого труда, стоит только забыть о наших прежних отношениях. Но мне стало страшно. Я ощутил мрак и холод у своего лица.

– Вла-а-а-дичек, ну Вла-а-дичек!

Два великих желания овладели мною сразу: повернуть назад и никого не предавать в нынешний вечер. А как же Верочка? Не здесь ли развилка дорог?

– Поможешь мне?., поможешь?., поможешь?.. – она уже не просила, а просто скулила.

Я набрал побольше воздуха в грудь и шагнул в неизвестность, как в черный лес:

– Да.

Она всхлипнула, по-хозяйски отерла платочком лицо и немедленно приступила к делу:

– Он ушел от меня.

Мне было все равно, кто ушел: сенбернар, муж, ручной петух.

– Когда?

– Сейчас.

– И что ты ему сказала?

– Кому? Гришане?

Его, оказывается, зовут Гришаней. Очень мило.

– От тебя еще кто-то ушел?

– Только Гришаня. Я пришла, а его уже нет. Что я могла ему сказать?

– Он оставил записку?

– Нет.

– А вещи забрал?

– Я не знаю… Я не смотрела… Я задержалась, пришла позже обычного… Он уже должен был быть дома. А его не было. Я испугалась. Мы накануне поссорились. И когда я увидела пустую квартиру, для меня все стало ясным… понимаешь? Пустая квартира. Холодный чайник. Нетронутые газеты.

– А если он вышел к соседу?

– Нет… Это надо чувствовать… Ты никогда не мог ничего толком почувствовать… Пустая квартира, холодный чайник… У меня не осталось никаких сил. Я умру… Владичек, я умру?

– Умрешь. Но я обязательно умру раньше. Это немного тебя развлечет. Поехали.

– Куда?

– К тебе, естественно. Твой Гришаня уже ждет свою Верочку дома.

Она посмотрела на меня как на фокусника, достающего из черной шляпы живых зайцев.

Я и сам верил своим словам. До тех пор, пока не увидел, что творится в ее квартире.

Прихожая сохранила благообразный вид. И если бы я там и остался, я б никогда ничего не узнал. Но Верочка быстро прошла в комнату, истерически закричала – один раз, а потом и второй, я скривился и понял, что все только начинается.

Сервант был перевернут, стекла разбиты, и чашки хрустели под моей ногой, когда я входил в комнату. Книги разбросаны подобно камням. Содержание гардероба вырвано из него с мякотью и брошено тут же. Диван взрезан ловкими хирургическими движениями.

Я остановился возле Верочки. Она закусила побелевшие губы и оцепенело глядела на три темно-красных потека, расплывшихся на бумажных обоях. Пятна небольшие, каждое – величиной с ладонь.

Расположены примерно на уровне моей груди. Впечатление создавалось такое, что кому-то сначала хорошо давали, а потом разбитым носом тыкали в стену. Видимо, пытались что-то выяснить.

Наклоняюсь. Пальцем пробую пятна. Еще влажные. Значит, мы опоздали минут на пять-десять. Или нас задержал мой добрый ангел?

Поворачиваюсь к Верочке и голосом врача-патологоанатома авторитетно заявляю:

– Кровь. – И добавляю для шутки: – Второй группы.

Напрасно сказал. Не вовремя. Верочка бледнеет еще больше. Глаза ее поэтически закатываются. Ноги подгибаются. Руки приобретают невесомость. Классический вариант – дама в обмороке.

Подхватываю ее у самого пола, отношу на изуродованный диван и отправляюсь на кухню за холодной водой.

В прихожей поднимаю то, что заметил перед самым Верочкиным криком. То, что показалось мне знакомым.

Узкий лоскут благородной ткани. Ласковый бархат. Черный… и нежный, как женщина.

Пять недель назад мне предлагали подобный материал – на костюмчик. Но я отказался. Только идиот может позволить себе таскать на заднице тряпку, которую четыре месяца ищет вся областная милиция.

Она сидела, завернувшись в изрезанное диванное покрывало. Губы ее еще дрожали, а щеки оставались бледными.

Я присел рядом и протянул ей чашечку. Подождал, пока она, сдерживая озноб, маленькими глотками выпьет до дна всю воду.

– Когда ты в последний раз была в квартире, этого, – я обвел комнату взглядом, – не было?

Глупый вопрос. Конечно, не было. Иначе зачем бы ей терять сознание. Но у меня такая привычка, я хочу иметь подтверждение. И Верочка подтверждает, кивая.

А я уже думаю о другом: вероятно, они сначала Гришане поверили, и он просто ушел вместе с ними. В это время прибежала Верочка, увидела пустую квартиру, ей не понравилась местная атмосфера, она испугалась и примчалась ко мне. А где-то там уже открылись новые обстоятельства, в словах Гришани что-то заподозрили, они вернулись вместе с ним и стали искать.

Верочка испуганно вздрогнула:

– Кто «они»?

– «Они»? – я удивился. – Я сказал «они»?

– Да. Ты сказал «они»!

– Я подумал, что твоему мужу вряд ли ни с того ни с сего пришла в голову идея устроить такой кавардак. Значит, с ним еще кто-то был.

– Он был с девкой?

Верочка остается Верочкой. Господи, прости ее за то, что она – женщина.

– Навряд ли. – Я еще раз осмотрел разоренную комнату, уткнулся взглядом в кровавые пятна на обоях, и меня помимо моей воли передернуло. – А может, и с девкой… Ты расскажи о своем муже. Кем он работает?

Его фотография в разбитой рамке – широкое лицо с плоскими степными глазницами – валялась на полу.

Верочка вздохнула и ответила:

– Шофером.

– Где?

– На автопредприятии.

– Номер?

– Я не помню. Там длинный номер с нулем в начале. Я никогда не помнила. Зачем мне номер? Гришаня много работал и много зарабатывал.

Я надул щеки и кивнул:

– Конечно, в отличие от меня.

– Да. – Она гордо воззрилась. – Он хороший муж. И хороший человек. Никогда не спорил со мною. И никогда не кричал…

– И опять в отличие от меня, который орал по три раза утром и по три раза вечером. Твой муж, как я понял, обладает рядом выдающихся достоинств. Но у меня есть одно преимущество, дорогая: я лучше воспитан. Я не имею привычки неожиданно пропадать, оставляя после себя погром в квартире и кровавые пятна на стенах.

Верочка недовольно скривила губы. Ничего, проглотит.

– Так ты не будешь искать Гришаню?

– Буду, милая, буду. Не могу же я тебя бросить в твоей беде!

К тому же, добавил я про себя, если Гришаня не найдется, ты вернешься ко мне. А мне такое счастье и с доплатой не нужно.

Я вытянул из брючного кармана длинный лоскут бархата и положил Верочке на колени.

– Я нашел его в прихожей. Откуда он у тебя?

– Муж привез.

– Вот этот лоскут? Как сувенир из дальних рейсов?

– Всего было десять метров. Гришаня сказал, что мы пошьем одинаковые костюмы. И поедем отдыхать в Прибалтику. Он обязательно хотел съездить в Прибалтику.

– И давно он привез?

– Месяца три назад. В очередной раз где-то подрабатывал.

– Он часто подрабатывал?

– Почти все время. Днем отрулит у себя, приедет, пообедает – и как во вторую смену.

– И что он возил?

– Не знаю, не рассказывал. А что можно возить? Грузы!

Верочка еще плотнее укуталась в остатки покрывала.

– И все десять метров оставались у тебя дома?

– Я пошила себе юбку. Три с половиной метра продала Лильке из «Рубина». Ты ее не знаешь.

– Гришаня был в курсе твоих манипуляций с бархатом?

– Нет. Он ни о чем не догадывался. Большая часть материала постоянно находилась в гардеробе.

Мы одновременно посмотрели на распахнутый гардероб и сваленную возле него одежду. Она лежала как груда старого забытого барахла.

– Я думаю, что там теперь нет бархата.

– Почему? – Верочка не удивилась, а спросила так, будто я отказался от чая.

Что я мог ответить? Я и сам не все понимал до конца.

Поднял с пола подушечку, чудом уцелевшую, положил на диван:

– Тебе лучше?

– Да.

– Поехали ко мне.

– А если Гришаня вернется?

– Мы оставим ему записку. С номером моего телефона. Будешь ждать его звонка.