Текст книги "Искатель, 2007 № 08"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Евгений Прудченко,Виталий Прудченко,Журнал «Искатель»,Феофил Мелиссин,Леонид Пузин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Несколько раз в освещенных подворотнях я замечал стоявших девушек. Они были очень привлекательны в желтоватом театральном освещении – черные куртки, короткие юбки и черные колготки.

Но мне было не до девушек. Я все еще помнил нескончаемую автоматную очередь, огонь и трупы. Смерть еще лизала своим холодным языком мой позвоночник.

– Куда мы едем? – неожиданно подал голос Гришаня.

Я вздрогнул. Но постарался ответить как можно уверенней:

– Ко мне домой. Или тебя отвезти к жене?

– Хай она подохнет!.. Я к ней не вернусь. Верка опять вцепится в меня всеми четырьмя. А я из-за этой дуры чуть жизни не лишился…

Он говорил еще что-то, но я его уже не слушал. Я остановил машину, потому что увидел, как из подъезда выходит женщина. И выходит мужчина. Женщина плакала, вытирая носик платочком. А мужчина пытался ее ободрить. Может быть, я сошел с ума, но мужчина был моего роста и в моем пиджаке. И если бы я сам не сидел сейчас в собственной машине, то мог бы поклясться, что это я выхожу из подъезда. А женщина своими движениями сильно напоминала Верочку.

Они сели в синие «Жигули» и уехали. А я остался на месте, не в силах понять, что же происходит со мной в этой жизни.

– Мне надо позвонить.

– Звони, – разрешил Гришаня.

Я вылез в сереющий воздух.

Телефон висит в оранжевой пластмассовой будочке, короткой, как мини-юбка. Набираю номер. Трубку подняли сразу, после первого гудка, словно сидели с аппаратом на коленях.

И Верочкин голос выдохнул:

– Да…

– Встречай. Еду.

– А Гришаня?

– И он тоже.

Больше ни о чем говорить не хотелось.

Я прервал связь, повернулся, и сердце у меня дрогнуло, как будто в него попали камнем.

Передо мной стоял сосед мой Толиков. Как он здесь оказался, я не ведаю. И где он колотался всю ночь, можно было только догадываться. Но видик у него был тот еще: изможденное бледное лицо, длинные руки поэта и глаза изгнанника. В предутренней зыбкой полутьме его надломленная фигура казалась привидением.

– Что, предали, Колесовский? – Голос звучал гулко и обреченно. – Предали, я вижу. Всех предали.

– Не всех.

Зачем я это говорю? Я не обязан перед ним отчитываться.

– Не обманывайтесь, Колесовский, не обманывайтесь. Вам уже трудно остановиться. Сколько человек вы еще не предали? Одного? Двух? Тысячу? Мой вам совет, Колесовский, бросьте все прямо сейчас и бегите. Бегите, пока вас не затянуло.

Я отмахнулся и вернулся к машине.

– Позвонил? – Гришаня был теперь мне друг и активно интересовался моими делами.

– Угу.

– Все нормально?

Я промолчал.

– А кто там подходил к тебе?

– Ночной сумасшедший.

Мы приближались к моему дому. Я ехал медленно. Я еще не все для себя решил.

– Поживу у тебя недельку-другую, – рассуждал Гришаня, – отдохну, осмотрюсь. К Верке мне дороги нет, к Барину тоже.

– Поживи, – согласился я, хотя знал, что жить он у меня не будет.

У въезда в наш двор маячила женская фигура. Верочка.

Счет пошел на секунды, но еще было из чего выбирать.

Если я сейчас разворачиваюсь и везу Гришаню к себе на дачу – то предаю Верочку. Если остаюсь на месте – то предаю Гришаню. Мне было плевать на всех. Но Верочке я обещал раньше других. Она ждала меня на единственном твердом островке в этой чавкающей сырости. Ждала, чтобы я вернул ей счастье. Любой ценой. Я остановил машину и заглушил мотор. Моя миссия вступила в завершающую стадию.

Гришаня пока еще ничего не понял. Он только оттаивал от пережитого. В его жизни начинался розовый период, горизонт был чист, а воздух свеж.

– Уже приехали? – голосом ребенка, впервые попавшего на каникулы к городской бабушке, поинтересовался этот лесной житель. Мне стало его немного жаль. Но, к его несчастью, я находился на темной полосе.

Постарался ответить ему своей самой счастливой улыбкой, а сам вынул ключ зажигания и открыл дверцу. Мне оставалось совсем немного, чтобы покинуть зону боевых действий. Участие в процедуре передачи пленных не входило в мои планы.

Но тут подоспела Верочка.

Она наконец разглядела, кто сидит в машине, и, как птица счастья, бросилась на лобовое стекло. Она тарабанила, показывала на себя руками, улыбаясь то мне, то Гришане.

На несколько мгновений она ошалела от восторга. Она забыла, что у нее есть голос.

– Гришенька! Гришенька! Гришечка дорогой! – были первые ее слова после второго рождения. И дальше она понесла такую ахинею, из которой только трамвайный рельс не смог бы понять, что главная роль в возвращении дражайшего Гришани к глубоко любимой Верочке принадлежит мне, Владику Колесовскому, лучшему другу всех обездоленных влюбленных.

Я увидел, как тяжело начала поворачиваться в мою сторону Гришанина голова. Надо отдать ему должное: смысл происходящего дошел до него секунд за сорок, вместо обычного получаса.

Верочка ликовала, обливая теплыми слезами лобовое стекло. Если бы у меня оставалось больше времени, я включил бы дворники. Но уже по-звериному блеснул Гришанин глаз. Я почувствовал, что расправа близка и неминуема.

Пожав плечами, я вылез из машины. Более ничего для Гришани я сделать не мог. Он бессильно поглаживал свои кулаки, уразумев, что его перевезли из одной клетки в другую.

Разглядывая своего мужа, как рыбу в аквариуме, Верочка продолжала валяться на капоте. Она снова была счастлива, ее я не обманул.

Я вздохнул и отправился домой. Надо мной, словно леденцы, таяли перед солнечным восходом звезды.

«Жизнь состоит из темных и светлых полос; и если закончилась темная полоса, то никто не гарантирует, что после нее обязательно последует светлая».

5-я Теорема Колесовского

Леонид ПУЗИН

ТРИ КВАРКА ДЛЯ СЭРА МАРКА 

– Капитан, кварконий меняет «цвет»!

– Параметры Т-поля?

– В норме.

– Стабилизация?

– Отклонения в пределах допуска.

– Черт! Или ты, Миклош, или Главный Компьютер, но кто-то из вас точно сошел с ума!

– Нет, капитан, – перегрузка. Планетарный двигатель уже семьдесят минут работает в режиме двадцати четырех g, – уточнил бортинженер и посмотрел на таймер. – Осталось тринадцать с половиной минут. Если он выдержит, ей-богу поставлю свечку!

– Кому, Миклош?

– Покровителям звездоплавания святым Юрию и Нейлу.

– Каким еще Юрию и Нейлу?

– Ну, Армстронгу и Гагарину.

– Погоди, Миклош. Каждый астронавигатор с первого курса академии знает имена Юрия Гагарина и Нейла Армстронга, но с каких это пор они стали святыми? Кто и когда их канонизировал?

– Как же, капитан, – объединенная церковь Святого Духа. Почти восемьсот лет назад. – Увидев, что на экране монитора мелькают обычные параметры режима работы главного стабилизатора и нарушение «цветности» кваркония ему, вероятно, померещилось, бортинженер Сверчков перевел дух. – Да и католическая церковь, – для того чтобы «Голубой Карбункул» разогнался до необходимых д ля выхода на стационарную орбиту тысячи двухсот километров в секунду, планетарному двигателю оставалось работать всего семь минут, и повеселевший Миклош Сверчков, снимая дикое напряжение предыдущего часа, счел уместным блеснуть своей эрудицией, – причислила их к блаженным. В две тысячи семьсот тридцать втором году. Но вы же знаете, к этому времени ортодоксальное католичество на Земле исповедовало не более десяти миллионов человек, и сей факт остался малоизвестным.

– Не скромничай, Миклош, скажи прямо, не известным никому, кроме тебя, – подковырнул тоже успокоившийся фи-зикохимик Игорь Ван Ли. – Быть бы тебе не бортинженером, а историком. Впрочем, вы антитерриане всё гуманитарное признаете только в качестве хобби. Нет, правда, как ни встретишь антитеррианина – либо технарь, либо, в крайнем случае, врач или биолог. Зато у всех куча хобби – иногда невероятно экзотических: экзерцизм, хиромантия, а то и вообще…

– Игорь, а ты что, был на Антитерре? – перебил Миклош, но капитан остановил затевающуюся шутливую перепалку:

– Господа, нам, между прочим, чтобы достичь нужной скорости, необходимо еще три минуты, а планетарный двигатель на пределе. И кто его знает…

…Капитан будто накликал: прежде чем среагировать на показания мониторов, все бывшие в ходовой рубке увидели на обзорном экране, как за кормой корабля погасло голубое сияние – малый индуктор не выдержал перегрузки, и следящая система свернула Т-поле, прекратив превращение кваркония в вещество и антивещество с последующей их аннигиляцией. Короче, планетарный двигатель приказал долго жить. До расчетных тысячи двухсот километров в секунду «Голубому Карбункулу» не хватало полутора километров.

Нет, это не было катастрофой; скорость, необходимая для выхода корабля на стационарную орбиту, рассчитывалась с точностью до шести десятых процента – точнее не позволяли скудные сведения, которые за короткое время удалось собрать о совершенно неожиданной флуктуации в гигантской газопылевой туманности, – но все так надеялись на чудо. Ведь в запредельном режиме планетарному двигателю оставалось проработать меньше минуты, и всем казалось, что он выдержит, не разрушится, – увы. Располагая почти неограниченным запасом энергии, «Голубой Карбункул» превратился в неуправляемое космическое тело – эдакий маленький астероид. Конечно, оставались шансы своими силами восстановить планетарный двигатель или даже запустить главный, но, по-честному, шансы призрачные. Настройка Т-поля требовала такой точности, какую никак не могло обеспечить корабельное оборудование, и, что еще хуже, на борту не имелось запасного индуктора. Ибо никому не могло прийти в голову, что случится то, что случилось…

Курс «Голубого Карбункула» проходил вблизи протозвездной туманности с общей массой, равной почти десяти тысячам масс Солнца, поэтому, чтобы центростремительное ускорение не вывело из строя антигравитационную систему корабля, пришлось почти до нуля снизить крейсерскую скорость. Да, это торможение замедляло полет на пять обычных (не релятивистских) месяцев, но обходной маршрут был длиннее на сорок световых лет, и «сэкономленные» участниками экспедиции пять месяцев оборачивались дополнительными сорока годами разлуки для их родных и близких. Конечно, Мгновенная Связь делала разрыв со своим временем не столь мучительным, как это было на заре звездоплавания, до ее открытия, но все равно, отправляясь к звездам, каждый стремился вернуться в более или менее знакомый мир. Поэтому, если вблизи курса корабля располагались объекты, своим тяготением значительно искривляющие пространство, то астронавты вместо обходного маршрута выбирали, как правило, несколько торможений и разгонов, предпочитая терять энергию, а не «полноценное» (нерелятивистское) время.

Когда главный двигатель затормозил корабль до тридцати километров в секунду и компенсирующая восьмисоткратную перегрузку антигравитационная система «Голубого Карбункула» вернулась в обычный рабочий режим, первым неладное заметил штурман Игнатий Пуанкаре:

– Капитан, наш «антиграв» сейчас не создает дополнительную тяжесть, а по-прежнему компенсирует ее. Причем – не малую. Около восьми g.

Глянув на дисплей, капитан только-только успел убедиться, что штурман прав: трехмерное изображение вдруг подернулось рябью, заструилось, переоформилось и пыхнуло всеми цветами радуги – на гравитационную флуктуацию в протозвездной туманности корабельные сенсоры среагировали с запозданием в одну тысячную секунды, и команда и пассажиры «Голубого Карбункула» на миг почувствовали, как по их телам прокатилась гнетущая волна запредельной тяжести. Среагируй сенсорная система с опозданием не в одну тысячную, а в несколько секунд, могла бы произойти трагедия – вряд ли кто из людей остался бы в живых, когда напряженность внешнего гравитационного поля резко изменилась почти на два порядка. Чего, в общем-то, не могло быть – гравитационное поле стабильно, чтобы вызвать в нем подобные флуктуации необходимо мгновенное перемещение или исчезновение огромных масс – но что зарегистрировали бесстрастные сенсоры: в течение нескольких секунд внешняя сила тяжести сначала увеличилась до ста тридцати g, затем упала до двух, но тут же опять увеличилась и стабилизировалась в районе восьми g. Что само по себе тоже не лезло ни в какие рамки: после торможения «Голубой Карбункул» свободно «падал» в направлении центра протозвездной туманности, и внешняя сила тяжести для всех находящихся на его борту должна была равняться нулю. И всем этим пертурбациям существовало единственное удовлетворительное объяснение – искусственная гравитация! Неземной разум! Причем в научно-технологической сфере, как минимум, не уступающий человеческому. Но, спрашивается, какого черта ему понадобилось затевать фокусы с искусственной гравитацией в масштабе целой звездной системы!?

Что же – агрессия? Чужаки пытаются захватить их корабль? Надо же! Впервые столкнуться с высокоорганизованным неземным разумом и сразу же получить от него такую плюху?!

Подобные вопросы на несколько минут заняли бывших в ходовой рубке капитана, штурмана, бортинженера, физикохимика, ксенобиолога и экзопсихолога, но для длительной дискуссии на эту интересную тему не было времени – масштабные флуктуации внешнего гравитационного поля продолжались, его напряженность в течение семи целых и трех десятых секунды менялась от двух до ста тридцати g. Да, антигравитационная система корабля могла компенсировать перегрузку до трех тысяч g, но долго в таком режиме она была в состоянии работать только тогда, когда градиент изменения гравитационного поля не превышал десяти g в секунду. И хотя сами по себе сто тридцать g не внушали особого опасения, но флуктуация с полупериодом семь и три десятых секунды – это серьезно.

Кроме того что могла расстроиться антигравитационная система «Голубого Карбункула», неизвестно, как в условиях постоянно меняющегося тяготения повело бы себя Т-поле. Да, оно будто бы не реагирует ни на какие внешние воздействия, не взаимодействует ни с какими известными современной науке силовыми полями, но… чем черт ни шутит! Не правда ли, Леонид Петрович?

Экзопсихолог и по совместительству физик-теоретик Леонид Петрович Гамзай-Оглы, подумав, ответил, что, насколько ему известно, во всех мыслимых и немыслимых экспериментах Т-поле действительно не реагировало ни на какие внешние воздействия, но в самом деле, чем черт ни шутит… лучше всего как можно быстрей убираться подобру-поздорову из этого заколдованного места! Ибо он не уверен, что безумная флуктуация гравитационного поля этой гребаной протозвездной туманности не повлияет в конце концов на основные характеристики кваркония: «очарование», «цвет», «странность». И тогда…

…Все понимали, что случится тогда: взрыв находящихся на борту ста тысяч тонн кваркония эквивалентен аннигиляции десяти миллиардов тонн обычных вещества и антивещества – через двадцать три года на Аресе-3 увидят неожиданно вспыхнувшую новоявленную звезду, в которую превратится «Голубой Карбункул». А когда через пятнадцать-двадцать минут она погаснет, Мгновенная Связь разнесет по всей Галактике известие о гибели их корабля.

Дабы не плодить легенд о ни с того ни с сего полыхнувших звездным огнем астронавтах, капитан по МС сам связался с Землей, Аресом-3, Антитеррой, Хроносом-4, Афродитой-2 и информировал Координационные Советы Космоплавания этих планет о чрезвычайной ситуации, в которую попал «Голубой Карбункул». Разумеется, там встревожились, но ничего лучше того, что уже предложил Леонид Петрович, подсказать не смогли: то есть, забыв о намерении посвятить четыреста пятьдесят – пятьсот часов изучению протозвездной туманности, велели немедленно убираться отсюда – ибо теоретически невозможная флуктуация гравитационного поля с градиентом более десяти g в секунду, это, знаете ли…

Капитан «Голубого Карбункула» Кондратий Джегоши принял решение и, предупредив все службы корабля, включил главный двигатель – тщетно. Двигатель не заработал. Притом что ни на объемных, ни на обычных дисплеях не было никаких указаний на его неисправность.

Отыскивая поломку, возглавляемые бортинженером технические службы промаялись несколько часов – безрезультатно: все было в норме, но двигатель не работал. А между тем «Голубой Карбункул» падал в направлении центра протозвездной туманности. И не оставалось ничего иного, кроме как, рискуя на многие годы сделаться пленниками газопылевого облака, попытаться уйти на планетарном двигателе. И они попытались. В общем-то – успешно: корабль вышел на стационарную орбиту. Увы, планетарный двигатель не выдержал перегрузки, и «Голубой Карбункул» полностью лишился всякой возможности маневрирования, не говоря уже о том, чтобы своими силами добраться до Ареса-3 – ближайшей колонизованной людьми планеты. Да, на планетарном двигателе вместо полутора лет релятивистского времени этот перелет занял бы не меньше пятнадцати, но двадцать четыре года болтаться привязанными к одной орбите, согласитесь, гораздо тоскливее.

– Н-н-да, – когда штурман определил, что занятая кораблем орбита достаточно устойчива и в ближайшие десять тысяч лет «Голубому Карбункулу» не грозит «нырок» в плотные слои газопылевого облака, итог их невольной эскапады подвел самый молодой участник экспедиции девяностосемилетний ксенобиолог Рувим Смит, – а всего-то в девяти световых годах отсюда нас дожидаются Серебристые Плоскозубы. Мечтают, чтобы их классифицировали, признали условно разумными и попытались вступить с ними в ментальный контакт…

– Ага, так-таки и мечтают! – возразил завзятый спорщик Игорь Ван Ли. Его, какфизикохимика, перспектива двадцатичетырехлетнего заточения на краю гигантского газопылевого облака удручала менее прочих: возможность длительное время с близкого расстояния наблюдать «звездную колыбель» значительно скрашивала предстоящие годы вынужденного безделья. Конечно, вокруг этой туманности, как и многих других, давно кружились автоматические зонды, но все необычное человек, в отличие от автоматики, может не только регистрировать, но и осмысливать. Да даже и регистрировать – за почти четыреста лет зондирования данного протозвездного облака ни один автомат не зарегистрировал в нем никаких гравитационных флуктуаций. Правда, за это время необъяснимым образом с пятью зондами оборвалась связь, но мало ли чего не случается в межзвездном пространстве: поломка оборудования, попадание метеорита и т. д., и т. п. – Известное дело, вы, ксенобиологи, экзопсихологи, астроэкологи готовы каждую ящерицу считать разумной. Вот и понаоткрывали чуть ли не сорок рас протосапиенсов, вот и закрыли для колонизации тридцать одну прекрасную землеподобную планету! Хотя в действительности о наличии даже зачаточного разума можно говорить лишь в пяти-шести случаях. Конечно, «лемуры» на Радуге, «полуполени» на Эросе и «гоминиды» на Хроносе-1 – хоть технологически и находятся на уровне каменного века – разумны, кто спорит. Но все остальные…

– Ну да, Игорек, конечно! Мы с Леонидом Петровичем спим и видим, как бы закрыть для тебя Светлояр – планету Вечной Весны!

Спор разгорался не на шутку – капитану это не нравилось. Одно дело дружеские дискуссии на повышенных тонах во время полета, когда есть четкая цель и время совместного заточения ограничено двумя, тремя, максимум пятью годами, и совсем другое – двадцать четыре года, бездельничая, болтаться на стационарной орбите. Да, да – незачем себя обманывать! – бездельничая: если для бортинженера, физико-химика и прочих «естественников» и «технарей» найдется видимость полезного дела, то биологам, психологам, этологам, экзологам и экологам придется мучительно измышлять для себя не совсем бесполезные занятия вроде штудирования сочинений по оккультизму, упражнений в симпатической магии и изобретения новых разновидностей эротических игр.

Прикинув, к каким результатам подобное времяпрепровождение может привести к концу их вынужденного затворничества, Кондратий Джегоши решил воспользоваться властью капитана и с первого дня пребывания на стационарной орбите ввести строгий график дежурств не только для экипажа, но и для членов научной миссии – ничего, кое-кто сначала побрюзжит, но в конечном счете сам же будет доволен.

Обдумывая, каким образом ему надлежит действовать, дабы не обидеть маститых ученых, поставив их в положение безответственных мальчишек и девчонок, капитан решил сначала посоветоваться с бывшими в ходовой рубке бортинженером, штурманом, ксенобиологом и экзопсихологом. Однако Д жегоши не успел раскрыть рот, как Рувим Смит, обратившись к штурману, с юношеской бесцеремонностью ляпнул нечто не совсем приличное в их ситуации:

– Игнатий, как по-твоему, здесь могут водиться Пустот-ники? Я слышал, что их замечали в основном на окраинах протозвездных туманностей. А вдруг фокусы с флуктуацией гравитационного поля – их рук дело? Конечно, если у них есть руки. Ты ведь летаешь больше ста пятидесяти лет нерелятивистского времени – даже капитану до тебя далеко, – и как? Сам ни одного не встретил?

Штурман нахмурился: да, поседевшие «космические волки» в портовых кабачках и тавернах любили трепаться о Пустотниках, но говорить о них на борту корабля считалось дурной приметой.

– Рувим, ты хоть в сравнении с большинством из нас мальчишка, но все-таки думай, что говоришь. И где. Сам я их никогда не видел и никому не желаю. И поминать их не ко времени тоже не советую.

Игнатий Пуанкаре, подобно большинству астронавигаторов-ветеранов, был изрядно суеверен и всерьез относился к бытующим среди звездоплавателей легендам о Пустотниках. Самые выдающиеся исследователи фольклора за без малого пятьсот лет так и не смогли проследить, откуда взялись сказки о якобы обитающих в межзвездном вакууме живых (а то и разумных!) существах. Серьезные специалисты, когда их расспрашивали о возможности жизни в пустоте, лишь снисходительно улыбались, отсылая интересующихся к особенностям человеческой психики, с глубокой древности по сегодняшний день творящей мифы, а в околонаучных кругах существовали самые разнообразные мнения: от горячего энтузиазма сторонников до издевательских насмешек противников. Однако, по твердому убеждению штурмана, всем этим мифам, легендам, слухам, гипотезам место могло быть лишь на планетах, а никак не на борту находящегося в рейсе звездолета.

Услышав отповедь штурмана, капитан внутренне поморщился: да, обстановка накаляется значительно быстрее, чем он ожидал. Подобно Пуанкаре, Кондратий Джегоши и сам был достаточно суеверен – не считая релятивистского времени, сто двадцать лет межзвездных перелетов не могли не сказаться, – но все же отповедь штурмана мальчишке-ксенобиологу показалась ему излишне резкой: нет, необходимо срочно занять всех делом! Причем не выдуманным, а естественным образом вытекающим из сложившейся ситуации. Дежурства – само собой, но надо постараться придумать что-нибудь по-настоящему увлекательное для множества находящихся на борту биологов, психологов, этологов и экологов. Легче всего, памятуя о второй профессии экзопсихолога, оказалось занять Леонида Петровича Гамзая-Оглы, направив его вместе с бортинженером покопаться в главном двигателе – кажется, безнадежный случай, но мало ли, вдруг да им улыбнется удача? Штурману капитан поручил выполнять его прямые обязанности: следить за пленившим «Голубой Карбункул» газопылевым облаком и постоянно уточнять параметры орбиты дрейфующего корабля. Рувимчика – под команду главного врача Алисы Пьяных; эта хотя и молодая стодвадцатилетняя дама отличается строгим нравом и сможет держать мальчишку на коротком поводке. А дело у медиков есть всегда: если не лечить больных, то следить за здоровьем здоровых. Ну а Игоря Ван Ли сюда, как говорится, сам Бог направил: изучать протозвездную туманность, находясь, по сути, в ее короне, – да это же должно быть голубой мечтой всякого уважающего себя физикохимика!

Через три месяца напряженной работы бортинженер и физик-теоретик окончательно смирились с тем, что не могут понять причину отказа главного двигателя – все мыслимые и немыслимые характеристики были в норме, но он не работал! Загадка не только для корабельных специалистов, но и для самых выдающихся ученых и инженеров Земли и Колоний – по их авторитетным мнениям, этого попросту не могло быть, но это было: несмотря на все ухищрения, двигатель не работал. Да, оставалась некоторая надежда, что самые могучие умы человечества в конце концов справятся с этой задачей, однако – когда?

И мало-помалу все находящиеся на борту «Голубого Карбункула» члены научной миссии смирились с предстоящим им двадцатичетырехлетним дрейфом. И даже – с помощью капитана – сумели занять себя множеством разных дел. К сожалению, в своем большинстве – надуманных.

И ничего удивительного, что через два года после начала дрейфа явились Пустотники.

Не всем нравилось проводить свободное время в обзорном зале – большинство предпочитало оранжерею, – но Рувим Смит прямо-таки обожал, «сбежав» от своей строгой начальницы, с бутылкой пива или бокалом легкого вина развалиться в удобном кресле среди роящихся со всех сторон бесчисленных звезд. (Мониторы обзорного зала воспроизводили трехмерное изображение окружающего корабль пространства, и у находящегося здесь наблюдателя создавалась полная иллюзия, что он в открытом космосе свободно парит среди звезд.)

Однако на сей раз плодотворно побездельничать ксенобиологу удалось недолго, не успел он допить второй бокал превосходного «Божоле» с Афродиты-2, как раздался голос его строгой наставницы:

– Ага, Рувимчик, попался! Я вот тебя сейчас за ушко – да в лабораторию! Вспомни, что обещал, противный мальчишка?!

– Алисочка, смилуйся! – нарочито хнычущим голосом стал оправдываться ксенобиолог. – Ведь сама сказала, что после обеда я свободен.

– А ты и рад, лодырь! А культура прокариот с Хроноса-4? Сунул в автоклав и смылся! А запись в журнале? Ее за тебя что, сделает лорд Байрон? – блеснув знанием старинной английской литературы, ввернула Алиса Пьяных. – Ну, я тебе задам, проказник!

– Ой, Алисочка, прости ради Бога! Я больше не бу-у-уду… Честное слово! – искусно имитировав интонацию набедокурившего маленького мальчика, заканючил Рувим Смит. В записи в журнале не было никакой нужды, но игра «в старшую сестру», однажды начавшаяся у начальницы-врача с подчиненным ей ксенобиологом, им так понравилась, что, когда молодых женщину и мужчину связали интимные отношения, они с удовольствием продолжили играть в нее, разнообразив и привнеся чувственные мотивы. – Только, пожалуйста, не оставляй меня без сладкого!

– Пойдем, под лиза! Будет тебе и сладкое, и кислое, и горячее!

Состроив страдальческую мину, ксенобиолог встал с кресла, собираясь последовать за своей «строгой старшей сестрой»; и тут, на миг закрыв роящиеся слева звезды, мелькнула лиловая тень. Если бы не пробежавшее по телам Алисы и Рувима подобие электрического разряда, то они, увлеченные начавшейся эротической игрой, скорее всего не обратили бы на нее внимания – так неуследимо она мелькнула. Однако судорога, тряхнувшая врача и ксенобиолога, заставила их испуганно посмотреть в глаза друг другу – что? И тут же раздался резкий сигнал общей тревоги – взявшись за руки, Алиса и Рувим выбежали из обзорного зала и бросились в пассажирское отделение.

На пятьсот восьмидесятом году Второй Звездной Экспансии обладающие огромным запасом энергии, защищенные силовыми полями и снабженные генераторами положительной и отрицательной гравитации космические корабли людей были настолько неуязвимы для любых внешних воздействий, что сохранившаяся со времен первых астронавигаторов система аварийного жизнеобеспечения казалась жуткой архаикой, однако не раз экипаж и пассажиры терпящих бедствие звездолетов именно ей были обязаны своим спасением! Поэтому все отправляющиеся в дальний космос знали, что такое сигнал общей тревоги и как надо действовать, услышав его.

Пассажирское отделение быстро наполнялось недоумевающими учеными, а также свободными на данный момент членами экипажа. Через десять минут после прозвучавшего сигнала все шестьсот тридцать человек исследователей и восемьдесят два не занятых на дежурстве астронавигатора собрались в просторном, снабженном автономным генератором положительной и отрицательной гравитации помещении.

Растерянные люди собирались в кучки, переговаривались, переходили от одной группы к другой – всем хотелось знать, что случилось, но никто ничего не знал. Кроме прозвучавшего сигнала общей тревоги, ничто не указывало на аварийную ситуацию: температура, давление, сила тяжести – все было в норме, а между тем по всему кораблю противно верещали громогласные зуммеры.

Наконец по внутренней связи раздался голос капитана, который оповестил, что сенсоры зарегистрировали незначительное, слегка выходящее за пределы нормы изменение параметров Т-поля, вызванное, по-видимому, внешним воздействием. Это сообщение отнюдь не прибавило оптимизма членам научной миссии: что значит «слегка выходящее за пределы нормы»? А главное – какое еще внешнее воздействие?! Когда с самого его открытия всем известно, что замкнутое в пятимерном континууме Т-поле не реагирует ни на какие воздействия ниже пятой размерности! Или все-таки каким-то образом сказалась сумасшедшая флуктуация гравитационного поля протозвездной туманности, в которую «Голубой Карбункул» попал два года назад? Вдруг да использующее пятое измерение математическое описание гравитации имеет физический смысл? Но если так…

…собравшиеся в пассажирском отсеке исследователи и члены экипажа тревожно переглянулись: если так, то, возможно, уже в следующую секунду находящиеся на борту сто тысяч тонн кваркония, полыхнув звездным огнем, превратят их вместе с кораблем в разлетающееся по всей вселенной облако элементарных частиц с энергией в тысячи, а то и миллионы ТЭВ!

Однако секунды шли, а они все еще существовали: чувствовали, дышали, думали. И кое-кому уже начинало казаться, что капитан вдруг повредился в уме и его сообщение – всего лишь мрачная шутка, а сигнал общей тревоги прозвучал из-за какого-нибудь незначительного сбоя в автоматике. Сейчас-де главный компьютер разберется что к чему и раздастся сигнал отбоя. Но секунды шли, а долгожданного сигнала не раздавалось – напряжение в пассажирском отсеке увеличивалось с каждым мгновеньем.

Вообще-то пауза, выдержанная капитаном Джегоши между сообщением об изменении параметров Т-поля и последовавшими за тем словами, длилась не более десяти секунд, но многим эти секунды показались вечностью. А капитан, воспользовавшись эффектом, вызванным сделанной им недолгой паузой, попробовал неуклюжей шуткой «утешить» команду и пассажиров «Голубого Карбункула»:

– Дамы и господа, надеюсь, вы поняли, что небольшое отклонение от нормы параметров Т-поля не привело к изменению основных характеристик кваркония – в противном случае вы бы сейчас не слушали, а я бы не говорил. Нет, общую тревогу я объявил потому, что визуальные сенсоры нашего корабля зарегистрировали мелькающие снаружи фиолетовые тени неясной этимологии. Причем следящая система зарегистрировала их внутри окружающего «Голубой Карбункул» силового поля. Из чего следует, что эти тени могут быть только оптическими иллюзиями, ибо силовая защита корабля обязательно среагировала бы на проникновение любых материальных объектов. Кроме того, я и бывшие со мной в ходовой рубке штурман и экзопсихолог почувствовали подобие прошедшего через наши тела электрического разряда. Насколько это ощущение связано с мелькающими за бортом фиолетовыми тенями, я пока не могу сказать, приборы не регистрируют никаких посторонних физических полей – вообще ничего, кроме, если угодно, лиловых призраков.