Текст книги "Несгибаемый граф (СИ)"

Автор книги: Александр Яманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Рембрандт допил вино и немного снизил темп плетения словесных кружев. Какой талантливый оратор! Ему надо в депутаты или пробовать писать. Я аж заслушался. Поняв, что пора отвечать, посылаю пробный шар:

– Ваши матросы чуть было не убили меня и ранили моего человека, – показываю рукой на повязку. – Но в знак своего расположения и учитывая обстоятельства, предлагаю пятьдесят гульденов семье, оставшейся без кормильца.

Зондеркоп изобразил такое возмущение, будто я предложил ему какое-то непотребство. Ещё один замечательный актёр! Не зря говорят, что весь мир театр.

– Хорошо! Семьдесят гульденов семье и двадцать в дар магистрату, – машу рукой, принимая правила игры.

– Четыреста и двести, а ещё надо договориться с капитаном, вынужденным перед открытием навигации искать ценного помощника, – проскрипел полицай, окинув мою скромную обитель жадным взглядом.

Не обнаружив вина, он вперил в меня свои мутные глаза. Зато сразу возбудился Ермолай. Он аж подпрыгнул от возмущения, но промолчал. Дядьку остановил мой насмешливый взгляд. Ведь это его косяк.

– Сто и пятьдесят. Касательно капитана, то пусть уймётся. Это его пьяная матросня напала на меня, а не наоборот, – возвращаю подачу статхаудеру.

Удивительно, но голландец не захотел идти на разумные уступки. Или посчитал моё поведение слабостью.

– Триста и двести, а сумма для капитана будет разумной.

– Пятьдесят и двадцать пять. На вашего капитана я плевать хотел. Поэтому дождусь суда. Мне торопиться некуда, а высвободившиеся средства я потрачу на лучших амстердамских адвокатов, заплачу газетчикам и натравлю на вас русского посла князя Голицына. Кстати, он мой родственник. Поверьте, я могу быть принципиальным и жестоким. Денег у меня хватает, поэтому процесс продлится долго. Более того, ван Бюрен никуда не поплывёт, а примет участие в разбирательстве. Говорят, голландские судьи неподкупные и принципиальные. Вот и посмотрим, кто победит.

На этот раз полицай задумался. По его роже и глазам сложно прочитать, волнуется он или нет. Думаю, да. Зачем Зондеркопу проблемы с капитанами и магистратом? Роттердам живёт с порта, лобби купцов и судовладельцев здесь очень сильно.

И я не зря упомянул Дмитрия Алексеевича Голицына. Князь – дипломат европейского уровня и очень уважаем среди разных кругов голландского общества. Он может повлиять на ситуацию и дать ей ненужную огласку. И мы действительно родня, только дальняя.

Судя по тому, что Рембрандт завис, надо ускорить его мыслительный процесс.

– Открой минейру Зондеркопу ещё бутылку испанского красного, – приказываю дядьке, а затем вопросительно смотрю на гостя: – Может, лучше портвейн?

Когда полицай услышал про выпивку, его глаза вдруг прояснились и заблестели. Только как понимать его отмашку? Словами он её не сопроводил.

– Открывай обе бутылки, – теперь уже я машу Ермолаю.

Тот грустно вздохнул и вышел из комнаты. Но появился буквально через минуту. Тоже в своём роде талант.

Голландец сделал добрый глоток, ополовинив бокал, и на мгновение зажмурился от удовольствия. Оказывается, он способен проявлять эмоции.

– Так на чём мы остановились, уважаемый граф? – наконец произнёс гость.

В общем, мы договорились. Торги прошли весело и задорно. Я же говорю, что здесь всё пропитано духом торгашества. Полицейский вроде взяток не берёт, но отжал пятьдесят гульденов для магистрата. Которые наверняка поделит с бургомистром. Ещё столько же пойдёт семье убитого матроса. Проблемы капитана и двух мёртвых немцев никого волнуют.

На самом деле я больше развлекался, чем торговался. А то валяешься два дня в кровати, пялясь в потолок. Читать в моём состоянии не рекомендуется, а нытьё Ермолая малость утомило. Дядька возмущается новым членом нашей команды, его высокой зарплатой и моей расточительностью. Шик мотался по своим делам, раздавая долги, заказывая одежду с обувью, закупая оружие и прощаясь со своей местной пассией. Вот меня и охватила скука.

В итоге мы с минейром Зондеркопом расстались довольные друг другом. Особенно голландца порадовал бонус в виде трёх бутылок, недавно привезённых из славного города Порто. Надо было видеть, с какой трагической миной дядька расставался с портвейном. Кругом одни актёры.

[1] Граничары – обобщенное название пограничников и иррегулярных войск в Австрии, основного населения Военной границы Габсбургской империи (сербов и хорватов).

[2] В Нидерландах к мужчине обращаются «манеер/минейр», к замужней женщине – «фрау», к незамужней девушке – «мефрау».

Глава 3

Март 1773 года, Лейден, Республика Нидерланды.

– Надо было послать письмо Антипу. Пусть бы собрал вещички и ехал в Роттердам. Чего таскаться по здешним ветрам и сырости? – продолжил ворчать Ермолай, когда мы разгружались возле арендуемого мной дома.

В пути дядька молчал, поняв, что лучше меня не трогать. Езда по местным дорогам после сотрясения – то ещё удовольствие. Меня укачивало и тошнило. Но я держался. Благо ехать до Лейдена недолго, всего пятьдесят вёрст. Мы один раз сменили лошадей на станции и добрались до университетского городка всего за двенадцать часов, включая две остановки на обед.

Шик умудрился проспать всю поездку, выводя затейливые рулады и одаривая нас лёгким запахом перегара. Впрочем, пили здесь почти все, а пахли так, что лучше не обращать на это внимание. Иначе тошнота и рвота станут моими вечными спутниками.

– Нужно поговорить с Яном и Робером. Мне тоже неохота тащиться сюда, тем более в таком состоянии, – проясняю диспозицию усатому репью.

– Два мечтателя и нахлебника! Причём у обоих хорошее ремесло в руках. Но оба предпочитают болтать и твоё вино пить, – дядька припечатал моих приятелей. – Вашси, почему не знаться с достойными и благородными людьми? Благо в университете таких хватает. А ты хороших компаний сторонишься. Зато всяких баламутов привечаешь!

В чём-то Ермолай прав. Мой лейденский круг общения ограничен. Нет, я периодически посещаю пирушки и различные студенческие сборища. Просто предпочитаю библиотеку, научные диспуты и дополнительные лекции. Я, вообще-то, приехал в Европу учиться и достиг немалых успехов. Преподаватели юридического факультета отмечали мои достижения. Кроме законотворчества, меня интересовали математика, химия и финансы. Благо здесь можно посещать различные лекции или покупать конспекты, когда не совпадает расписание. А ещё неплохим подспорьем в обучении служили диспутации, где студенты регулярно защищали свои тезисы перед другими учащимися и учителями. Что-то вроде защиты диссертации моего времени, но более эмоционально. Ведь в споре рождается истина. Они проводились несколько раз в месяц и собирали немало участников. Очень полезное закрепление пройденного материала.

Поэтому я больше общался с так называемыми ботанами, а не с представителями знатных фамилий. Дядька такого подхода не понимал, поэтому постоянно ворчал. К чему я давно привык.

По возвращении в Лейден я оставил Ермолая с Шиком на хозяйстве и решил пройтись по территории университета. Всё-таки ему отдано три лучших года моей жизни. Может, не самых насыщенных, зато продуктивных. Учиться вообще полезно. Пусть мне удалось закончить всего пять полноценных семестров, но с учётом полугода в Сорбонне это неплохо. Думаю, в нынешней Российской империи нет законника и финансиста сопоставимой квалификации. Понятно, что нужна практика, но это дело наживное. Зато какой простор для воплощения любых идей! Ведь есть ещё знания будущего. От перспектив аж дух захватывает!

«Манифест о вольности дворянства», вышедший одиннадцать лет назад, освобождает меня от любой службы и повинности, кроме обязательного получения образования. Ещё русский правитель может особым указом привлечь дворянина к земским делам или работе в Сенате. Что больше касается людей опытных и уже послуживших государству. Мне даже не надо платить налоги, кроме экспортных пошлин. Надо будет на месте разобраться, как обстоят дела с производством и торговлей. Думаю, там есть определённые ограничения. В противном случае дворяне давно бы подмяли под себя всю экономику. Либо ушлые купцы начали массово оформлять предприятия на подставных людей из правящего сословия.

Пока меня подобные вопросы не волнуют. Я прощаюсь с частью своей жизни, бродя по узким улочкам города и между учебных корпусов. На улице пасмурно, хоть и не дождливо, поэтому окружающие здания выглядят мрачно. Зимой деловая активность в Лейдене замирает. Тем более после сдачи сессии с двадцать первого февраля по первое марта у студентов каникулы. Состоятельный народ быстро разбредается по стране, дабы провести время в кругу семьи. А торговцы, купцы, перевозчики и трактирщики с нетерпением ждут возвращения клиентов.

Но есть в этом и светлая сторона. Можно спокойно побродить по любимым местам без необходимости отвечать на приветствия знакомых или общаться с ними. Не сказать, что Лейден является образцом архитектурной мысли и сказочно красив. Зато он уютен и обаятелен. Каналы, мосты, кирхи, парк, здание магистрата, вращающиеся недалеко от города лопасти мельницы – это тоже часть моей жизни. Поэтому хочется взглянуть на всё ещё раз. Возможно, я прощаюсь с городом навсегда.

Кстати, местный университет не просто старейшее учебное заведение страны, но в некотором роде уникальное учреждение. В Лейдене обучение бесплатное. Ага, когда я об этом узнал, то был несказанно удивлён. Однако при углублённом изучении ситуации всё становится на свои места.

Общежитие в университете не предусмотрено. Значит, надо снимать как минимум комнату, цены на которую кусаются. Добавьте к этому деньги на питание, покупку книг и конспектов лекций. Да, многие студенты поступают в ВУЗ после начала семестра и вынуждены догонять. Состоятельные ученики нанимают репетиторов, дабы лучше усвоить материал. Этим пользуются и студенты, желающие получить более углублённое образование. Я не исключение и в первый год накупил лекций, дабы догнать курс. А затем начал уже выборочно нанимать нужных учителей для дополнительных занятий. По итогу сумма расходов оказалась внушительной.

Вот и получается, что для студента год пребывания в университете равен примерно пяти-шести окладам местных преподавателей. Поверьте, это много для обычного мастерового или лавочника. Поэтому здесь учатся дети богатых родителей или бедняки, нашедшие спонсоров. Богатые купцы, гильдии и общины часто готовят для себя кадры, направляя молодых людей получать нужную специальность. В основном это касается юридического и медицинского образования.

Естественно, в ВУЗе много иностранцев. Например, сюда активно едут угнетаемые во Франции гугеноты, немцы из близлежащих протестантских княжеств, шотландцы и датчане. И, конечно, иностранцы вроде меня из более дальних стран. Католиков здесь не преследуют, но им не рады. К православным голландцы относятся более доброжелательно. Поэтому в Лейдене есть небольшая греческая диаспора из фанариотских семей Константинополя. Русских меньше, но несколько человек тоже учится.

Наши в Лейдене чаще выбирают медицинский факультет. Поэтому студенты в основном происходят из купеческого сословия и посадских людей, меньшинство является мелкопоместными дворянами. Знать предпочитает более статусный Лейпциг, что в Саксонии. А ещё моих соотечественников в Нидерландах почему-то держат на голодном пайке. Каждому студенту выплачивали содержание размером в триста пятьдесят рублей или сто семьдесят гульденов. «Саксонцам» же полагается стипендия в восемьсот рублей.

Для понимания ситуации: аренда комнаты без дров, еды и услуг прачки стоит примерно тридцать – пятьдесят монет. В год, конечно. Понятно, что ребята снимают жильё в складчину. Ведь нужны ещё книги, одежда и питание. Поэтому все сразу начинают подрабатывать. Некоторым повезло устроиться помощниками к местным докторам. Не бог весть что, зато практика и обед за счёт нанимателя. Для студента из бедной семьи – отличное подспорье.

Поэтому я сразу взял соотечественников под крыло, обеспечил нормальной едой, организовав общую столовую. Заодно попросил всех работать строго по будущей специальности. Пусть в местной больнице и соседней Гааге платили сущие гроши. Но это лучше, чем разгружать телеги и выполнять другую чёрную работу. Я даже выделил студентам транспорт, чтобы они спокойно ездили в упомянутую Гаагу, расположенную в пятнадцати вёрстах южнее. Для меня это копейки, а государству в будущем польза!

Из одиннадцати лейденских русских ближе всех я сошёлся с Григорием Соболевским[1]. Он обучался в Нидерландах уже семь лет, являлся лидером русской диаспоры университета и пользовался уважением преподавателей. Иностранцу сложно добиться подобного, что дорого стоит.

С ним я сначала и встретился в университетской библиотеке. Гриша занимался в пустом зале, обложившись книгами. Поразительный человек! Именно он стимулировал меня на учебные подвиги. Тепло поприветствовав тридцатидвухлетнего студента, я предложил ему прогуляться. А то наши зубрилки часто забывают о необходимости делать перерывы. Только голод выгоняет фанатов науки из учебных корпусов.

– Каникулы продлятся ещё три дня. Вы же не отрываетесь от книг. Поверьте, надо разбавлять чтение и заниматься другими делами. Это полезно для организма и усвоения знаний, – произношу, укоризненно глядя на Соболевского.

– Понимаю. Только сейчас в помещении пусто и можно подумать над будущей диссертацией. Других дел у меня особо нет. Но мы не забываем о ваших наставлениях и периодически совершаем прогулки.

– Я вскоре покину Нидерланды и вернусь в Россию, – Григорий кивнул, зная о моём отце. – У меня есть вопрос, но перед этим прошу вас принять небольшой дар. Это вексель на полторы тысячи гульденов. Также я оплатил комнаты русских студентов на ближайшие два года.

– Ваше сиятельство, это слишком много! И вообще… – растерялся собеседник.

– Для одного человека – может быть. Но наших в Лейдене десяток, и восемь из них испытывают нужду в средствах. Остальные тоже не Крезы. А я считаю, что студент должен учиться и не забивать себе голову мыслями, чем он будет питаться вечером. Удивительно, что этого не понимают в Медицинской коллегии, выплачивая вам недостаточно средств, ещё и с задержками, – в моём голосе прорезались злые нотки, удившие Соболевского. – Я хочу написать об этом послу Голицыну. Пусть попробует изменить сложившиеся обстоятельства. Впрочем, сейчас речь о другом. Что вы думаете о Яне?

Григорий удивился столь быстрой смене темы, ещё и моим эмоциям. Прежде я не позволял себе критиковать русскую власть. А сами студенты переносили лишения стоически. В Лейдене собрались настоящие фанаты своего дела.

– Господин ван дер Хек – один из самых толковых студентов на нашем факультете, – дипломатично начал Григорий. – Но Ян слишком увлекающаяся натура, не признаёт никаких авторитетов, пытается искать новые пути в лечении, оттого постоянно конфликтует с преподавателями. Он ведь ещё и католик, что усугубляет отношение местных протестантов. Только покровительство профессора Гаубиуса, удерживает декана от отчисления нашего фламандца.

Примерно такое же мнение в отношении уроженца Австрийских Нидерландов, будущей Бельгии, сложилось и у меня. Йоханесс Клаас ван дер Хек оказался бунтарём в хорошем смысле этого слова. К своим двадцати трём годам он отучился уже восемь лет. Защитил одну диссертацию по хирургии и пытается писать следующую, превозмогая сопротивление местных ретроградов. Вероисповедание сейчас имеет немалое значение. И оно стало яблоком раздора между талантливым фламандцем и голландцами.

При этом Йоханесс почему-то предпочёл Лейден родному Лёвену с его более старым католическим университетом. Зачем столько лет мучиться и бороться с мракобесами? Не знаю. Возможно, здешний медицинский факультет лучший в мире. Или дома ещё более твердолобые учителя.

Мы немного погуляли и договорились переписываться. Нельзя терять контакты с таким интересным человеком. Григорий уже сейчас готовый фармаколог высшего класса. В России дефицит таких людей. Да и другие студенты обладают немалыми талантами. Буду поддерживать их после окончания учёбы. Чую, что при нынешнем отношении со стороны чиновников это жизненно необходимо. Прощаясь с доктором, мы договорились обмыть мой отъезд в трактире, когда все наши вернутся. Далее дорога вела меня в здание медицинского факультета.

В трёхэтажном корпусе тоже было тихо. Только на входе я столкнулся с двумя работниками, тащившими доски. Звуки моих шагов гулко отражались от стен. На фоне потушенных ламп обстановка напоминала какой-то дешёвый фильм ужасов. Будто сейчас из-за угла выскочит мужик с топором или бензопилой. Брр! Какая муть лезет в голову.

Ян обнаружился в лаборатории, как и ожидалось. Времена вроде другие, но помещение, наполненное склянками, колбами и коробочками с реагентами особо не отличается от будущего. Разве что мебель иная и нет электрического света. Зато наличествует молодой человек со всклоченными светлыми волосами и горящими глазами. Исследователь что-то нервно записывал, скрипя гусиным пером и не обращая внимания на множество клякс. Настоящий безумный учёный из фильмов. Чего-то меня сегодня тянет в кинематографическую тему. По идее, лучше навсегда забыть о таких вещах, как телефоны, телевизоры и интернет. В целом, моё новое сознание работает странно. То я вообще не вспоминаю о прежней жизни, а то из меня просто лезут воспоминания. Наверное, новая личность пока формируется.

– Главное – не взорви лабораторию, а вместе с ней весь корпус, – указываю на горящую спиртовку.

Ван дер Хек даже не заметил, как скрипнула дверь и в помещении появился гость.

– Граф! Это вы? – улыбнулся учёный, заморгав красными глазами. – Вроде говорили, что вы уехали в Россию. А… Прошу прощения, у вас же несчастье.

Киваю на слова фламандца и прохожу внутрь. В лаборатории пахнет химией и царит творческий беспорядок. При этом Ян всегда убирает за собой после окончания исследований. Просто во время работы он увлекается и забывает об окружающем мире.

– Уделишь мне несколько минут? – после кивка доктора, кладу на стол небольшой свёрток. – Мне нужна тёплая вода.

Йоханесс такой человек, которого бесполезно уговаривать или что-то объяснять. Он согласится для виду, но будет дальше заниматься своими делами. Однако его можно заинтересовать новыми знаниями, особенно показанными на практике.

Поэтому он сразу бросил свои записи, кинувшись искать нужную посуду. После небольшой суеты и чертыханий фламандец поставил тару на огонь.

Пока вода грелась, я обозначил учёному условия:

– Предупреждаю сразу. Если ты откажешься от моего предложения, то дашь слово в течение десяти лет не делиться полученными знаниями.

Немного подумав, ван дер Хек кивнул.

Соглашусь, это жестоко. Однако у меня есть уверенность, что Ян сдержит слово. Несмотря на разгильдяйский вид, он честный человек.

Когда всё было готово, я проверил, не слишком ли горячая вода, и вскрыл свёрток. Там лежало тонкое полотно, обильно посыпанное гипсом. Ермолай долго ворчал, но нашёл нужный порошок у строителей. По мере моих манипуляций, глаза Яна начали движение в сторону лба.

– Засучи рукав и дай руку!

После моего приказа фламандец засуетился и чуть не оторвал деревянную пуговицу. А я начал макать полотно в воду и накладывать повязку. Было забавно смотреть на удивлённого экспериментатора, пытающегося понять происходящее действо. Мне приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.

Когда всё было закончено, я сполоснул руки в чаше с чистой водой и протёр их куском полотна, прихваченным с собой. Скажем так, с гигиеной в этом времени сложно. У того же Яна руки постоянно испачканы чернилами, составами для лекарств и реактивами. Он их вроде моет, но как-то бессистемно. А ведь врач обязан следить за такими вещами, дабы не занести заразу в рану пациента. Об этом я ему расскажу позже.

– Ждём! – произношу загадочно и сажусь на единственный свободный стул, одиноко стоящий в углу лаборатории.

Ван дер Хек спокойно ждать не умел, поэтому весь извёлся, осматривая повязку, даже попробовал на вкус гипсовый порошок и долго теребил полотно.

– Думайте, Йоханесс, – решаю подлить маслица в огонь.

Фламандец увеличил активность, забросал меня вопросами, на которые не получил ответов, и снова начал манипуляции с порошком. Примерно через двадцать минут, я решил заканчивать спектакль.

– Постучи по повязке.

Ян быстро проделал требуемое при помощи ножа для вскрытия писем, и снова вопросительно посмотрел на меня.

– А теперь представь, что мой состав используется вместо шины при переломе конечностей.

Наблюдать за фламандцем стало смешнее, и я захохотал в голос. Все циклы понимания происходящего отражались на его растерянном лице.

– Но ведь это гениально! Граф, откуда у вас этот метод? Он должен просто взорвать медицинское сообщество! Мы должны немедленно ознакомить професс…

– Слово! – прерываю восторги Яна. – Ты дал мне слово!

Фламандец не сразу, но сообразил, о чём речь. К моему удивлению, он сразу перешёл на деловой тон:

– Что от меня потребуется?

– Ты поедешь со мной в Россию, где доведёшь раствор до ума и начнёшь применять его на больных.

Услышав мои слова, Ян приуныл, пришлось добавить наживки:

– Также в твоём распоряжении будет лаборатория, ученики, возможность проводить любые исследования и практически неограниченное финансирование. Диссертацию же можно защитить и в Санкт-Петербурге. А ещё я расскажу, почему Парацельс требовал использовать для ран только чистые повязки и регулярно их менять.

Всё-таки учёные – больные люди. Ван дер Хек пропустил информацию про лабораторию и неограниченный бюджет мимо ушей. Но чуть не подпрыгнул, услышав о возможности прикоснуться к знаниям великого швейцарца.

– Я согласен! – Ян затряс патлами, снова вызвав у меня улыбку. – И готов записать, что говорил Парацельс.

– Не спеши, мой друг, – пытаюсь успокоить разошедшегося фламандца. – Заканчивай свои дела и собирай вещи. Через три дня мы отправляемся в Роттердам. Мне надо попрощаться с учителями и русскими студентами. А про наставления Парацельса я не только расскажу, но и объясню на собственном примере.

Показываю на повязку, стягивающую мою голову.

* * *

Оставив задумавшегося исследователя, я отправился на конюшни минейра ван Римса. Точнее уважаемый бюргер является хозяином самой настоящей транспортной компании, владея лошадьми, колясками и возами, осуществляющими весомую часть городских перевозок. В мастерской по ремонту повозок этого холдинга и работает нужный мне человек.

Робер Эмануэль дю Пре происходит из знатного гугенотского рода, покинувшего родину двадцать лет назад. Вообще, судьба протестантов Франции для меня загадка. Скорее я не понимаю глупости и упрямства тамошних властей. Пройдя череду гражданских войн, организовав Варфоломеевскую ночь, добавив Нантский эдикт Людовика XIV в прошлом веке, французские правители не успокоились. Двадцать лет назад они усилили дискриминацию, решив полностью уничтожить протестантство в стране. Естественно, угнетаемые люди массово подались в эмиграцию.

На минуточку, в Европе сейчас эпоха Просвещения. То есть процветают культура, наука, философия и свободомыслие. Абсурдность ситуации в том, что именно Франция является лидером новой общественной формации.

Недавно я читал интересную статью о потерях, которые понёс Париж. Ведь из страны бежали наиболее работящие, толковые и честные люди. Именно гугеноты за последние сто пятьдесят лет укрепили Пруссию и другие немецкие государства, принеся с собой деньги, идеи, культуру и технологии. А как радовались голландцы! Эти не скрывали колоссальной прибыли во всех сферах, полученной после переселения гонимых братьев по вере. Даже будущие Канада с ЮАР многим обязаны гугенотским семьям, бежавшим и на другие континенты.

Меня мало волнует европейская политика. Зато интересует один конкретный французский протестант. Робер чем-то похож на Яна. Он уже написал диссертацию по механике, даже начал преподавать в университете. Однако все его помыслы связаны с постройкой повозки нового образца. Чем его и увлёк владелец компании, по сути задурив молодому человеку голову. Ван Римс использовал навыки гугенота, не забывая кормить того завтраками, обещая построить полноценный каретный цех. История затянулась на два года. Только купец продолжал богатеть благодаря талантам дю Пре, откладывая расширение бизнеса. Но дю Пре не дурак и уже задумал сменить место работы.

А ведь Робер не просто механик. Он настоящий инженер, отучившийся в Лейдене более восьми лет и имеющий огромный практический опыт. Слишком жадный голландец обманул сам себя. Вложи он немного денег в идеи гугенота и начал бы получать отличную прибыль.

Как многие уроженцы Руана и вообще Нормандии, дю Пре был светловолос и голубоглаз. В остальном он являлся полной противоположность высокому, худому и нескладному Яну. Робер этакий невысокий атлет, коренастый, с широкими плечами и мощными запястьями. Не зная, что он благородный человек с высшим образованием, его легко спутать с кузнецом. Не хватает только бороды и опалин на коже.

После приветствия я быстро окинул мастерскую взглядом. В отличие от фламандца, француз был педантом и аккуратистом. Помещение просто сверкало чистотой, а все вещи располагались по своим местам. Снятое с коляски колесо с деталями лежали на большом столе, выполняющем роль верстака, а инструменты разместились в специальном ящике. Думаю, он даже в туалет ходит по расписанию, составленному на месяц вперёд.

– Робер, я покидаю Нидерланды и возвращаюсь в Россию, – начинаю разговор без раскачки, – и хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Что я там буду делать? Не обижайтесь, граф. Только ваша страна сильно отстаёт в развитии механики, – с присущей ему откровенностью ответил гугенот. – Боюсь, я не смогу мастерить различные безделушки на потеху русским аристократам. Мне нужно настоящее дело, а оно возможно только в Европе. Думаю, вскоре мне придётся перебираться в Англию, если не получится с тем купцом из Амстердама. Впрочем, вы об этом знаете.

– У тебя здесь есть бумага и перо?

Буквально через две минуты механик освободил стол, постелил на него скатерть и достал письменные принадлежности.

Хорошо, что я немного потренировался писать с учётом изменившихся обстоятельств. Вроде моторика тела осталась, но необычно орудовать пером, макая его в чернильницу.

Собираюсь с мыслями и наношу на бумагу хорошо знакомый механизм. Приходилось заниматься ремонтом автомобилей в армии, ещё я увлекался историей, в том числе различной техники. Поэтому пусть и коряво, но нарисовал схему простейшей рессоры. Сейчас в каретах и возах используются кожаные ремни или убогие прототипы нормальной ходовой. Прокатившись недавно по отличному голландскому шоссе, я понял, что долго такое издевательство не выдержу. А в России с дорогами просто швах. Плюс надо двигать научно-технический прогресс вперёд. Пусть пока для моего личного пользования.

– Что это? – спросил Робер, стараясь сохранять спокойствие

– Сей механизм называется « ressort», то есть пружина. Не мне учить тебя французскому, – произношу со смешком. – Его придумал один умерший мастер, чьи бумаги я совершенно случайно увидел в Париже. Понимаю, что здесь работы на многие годы. Но я готов выделить любую сумму, инструменты и людей для ускорения производства колясок с новым ходовым механизмом.

Дю Пре некоторое время переваривал необычные термины, не отводя взгляда от чертежа.

– Потребуется металл особой закалки и множество экспериментов, которые займут много времени, – произнёс гугенот, чем сразу подтвердил правильность моего выбора.

– Как только ты создашь рессору, то сразу приступишь к ещё одному проекту, – беру второй лист и начинаю рисовать на нём макет конки.

Надо закрепить успех и сделать мастеру предложение, от которого он не сможет отказаться.

– Именно такой механизм перемещения людей по городу мне показывал один из студентов Сорбонны четыре года назад. Если в Париже не бегают повозки по железным рельсам, то у него ничего не вышло. Значит, такие экипажи начнут ходить по улицам Москвы и Санкт-Петербурга.

– Когда мы выезжаем? – хрипло спросил Робер.

[1] Григорий Фёдорович Соболевский (1741–1807) – российский ботаник и фармаколог. Отец инженера-конструктора, ученого – химика и металлурга Пётра Григорьевича Соболевского.

Глава 4

Апрель 1773 года. Санкт-Петербург, Российская империя.

Какие чувства я испытывал при виде столь знакомого и одновременно чужого города? Никакие. Плавание настолько меня вымотало, что хотелось быстрее сойти на берег, попариться в бане и завалиться спать часов этак на тридцать.

Рисковый купец нашёлся быстро. Он шёл с двумя судами в составе большого каравана на Балтику. Коллеги негоцианта плыли в Копенгаген, Штеттин и Данциг. И только минейр Рууд Янсен решил рискнуть и первым добраться до Санкт-Петербурга, дабы продать груз сахара, вина и шерстяных тканей. Взамен ушлый дядя хотел забить трюмы канатами, воском, дёгтем и парусиной, в которых остро нуждались многочисленные нидерландские верфи.

Более того, Янсен не боялся прогневить бога и планировал сделать целых три ходки за сезон, заканчивающийся в конце октября. На нашей компании он тоже неплохо заработал. Оказалось, что мы везём немало вещей. Оба учёных захватили с собой инструменты, книги и всякую мелочёвку, необходимую для работы. Всё это дело упаковано в сундуки и ящики. Тут ещё я решил прихватить десяток мешков картошки для рассады, а также семена различных растений, кофе, какао, вино, специи, ткани и, конечно, подарки. В итоге вышел немалый объём, загружая который Рууд потирал влажные ладошки, не скрывая довольной улыбки. Буржуй, что с него взять.

А потом начался самый настоящий ад. Первые два дня стояла хорошая погода, что удивительно для марта. Далее началась качка, не прекращающаяся до Копенгагена. Зря я рванул так резко. Голова ещё толком не зажила и сразу напомнила о себе. Однажды я даже впал в то самое забытьё. Благо оно быстро закончилось. В итоге мне удалось поесть только на пятый день пути. Ермолай даже потребовал сойти в столице Дании, где наш корабль простоял два дня. Но я приказал плыть дальше.

Постепенно мне становилось лучше, и мы даже начали общаться с заскучавшими европейцами. Сначала они вели долгие научные дискуссии, изрядно надоев друг другу, затем с радостью накинулись на меня, достав до печёнок уже через день. Пришлось придумывать способ нейтрализации фанатиков. И он нашёлся! Я начал заниматься с иностранцами, включая Шика, русским языком. Теперь взвыли мои ученики, попытавшиеся филонить. Но не на того напали.

Однако в процессе пришлось снизить нагрузки, особенно на грамматику, оставив только изучение слов и разговорной речи. Заодно оба протестанта получили знания, которым радовались, как дети.