Текст книги "Снежная робинзонада"

Автор книги: Александр Яблоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Однако совершенно иное впечатление было внутри палатки. В голубом освещении кожа приобретала мертвенный оттенок, и вместо знакомых ребят я видел вокруг лишь шевелящихся покойников. Мгновенно пропадало все очарование, и человек стремился поскорее вон, чтобы вновь почувствовать себя на этом свете.

Жизнь познакомила меня с человеком, характер, душа которого были похожи на эту палатку. Он был тих, вежлив, не ругался, не грубил, никогда никого не оскорблял, даже голоса не повышал, любил поговорить. Поговорить о горах, об экспедициях, о зимовках, но больше всего – о людях. Вы слушали этого, казалось, доброго и милого человека и словно попадали внутрь голубой палатки. Знакомые лица становились масками мертвецов, в окружающих вы видели лишь смешное, унизительное, грязное, постыдное. Причем это говорилось не громовым голосом беспощадного обличителя пороков, борца с пережитками, а тихо, почти ласково, отчего становилось еще тягостнее.

Я не хочу смотреть на человека в голубой палатке. Взглянем на него при свете яркого, чистого солнца.

Вот они, кызылчинцы.

Знакомьтесь?

Приземистый крепкий сибиряк радист Витя Бурмин был из тех, кого называют фанатиками своего дела. Радио было его специальностью, его работой, его отдыхом, его мыслями. На столе радиостанции рядом с журналом связи и кипой бланков метеосводок вечно валялись в живописном беспорядке мотки провода, капли олова и канифоли, номера журнала «Радио», разноцветные сопротивления, схемы, разнокалиберные конденсаторы, радиолампы и еще десятки каких-то уж совершенно непонятных для постороннего деталей. Витя был радистом второго класса и готовился сдать на первый, не жалея для этого ни времени, ни труда. У него была своя коротковолновая любительская радиостанция, и вечерами он «вылезал» в эфир, пытаясь связаться с такими же радиофанатиками. Я видел у него несколько сот карточек, какими обмениваются радиолюбители. И почти уверен, что скоро он получит карточку с Марса…

Однажды Витя решил переснять и отпечатать в нескольких экземплярах фотографию девушки, с которой дружил и переписывался. Увидев это, Гена Елисеев также решил размножить образ дамы своего сердца. Упрямые соперники – кто больше напечатает? – освещаемые полосами света из увеличителя, долго копошились над кюветами в кровавом сиянии фонаря. Победителя не было, каждый отпечатал по пятьдесят семь карточек. Правда, у Гены роман в скором времени закончился разрывом, и он остался в железном ряду холостяков, а к Вите осенью приехала его Лида, и на станции отпраздновали свадьбу. Подарили молодоженам приемник, отвели комнату, и в мужском общежитии опустела еще одна постель.

После женитьбы Витя не изменился. Помогал Лиде осваивать на практике специальность радиста, часами крутил на морозе застывшие движки, ворочал тяжелые бочки с горючим, подолгу сидел в гулком грохоте и ядовитых выхлопах, регулируя ритм работы агрегатов, таскал двухпудовые аккумуляторы и делал еще много другой нелегкой работы, какую приходится выполнять каждому радисту зимовки.

Мы были друзьями. Не знаю, что он нашел во мне, а в нем каждого привлекала скромность, душевная доброта, постоянная бодрость, всепоглощающая увлеченность своей профессией. Зимними вечерами мы часто беседовали в их небольшой уютной комнатке. Нередко в разговор вступала и Лида, не переставая при этом заниматься каким-нибудь своим рукоделием.

Единственной Витиной слабостью была шпиономания. По-видимому, он прочитал слишком много литературы «про шпионов», которой особенно увлекались в середине пятидесятых годов. Ему казалось, что станция постоянно окружена бесчисленными полчищами агентов разведок всех капиталистических стран. Иногда в шутку я советовал ему завести специальную таблицу и ежесуточно отмечать в отдельных графах подозрительные следы на снегу, бесследно тающие в тумане загадочные фигуры, самолеты без опознавательных знаков, таинственные радиосигналы и т. д. Витя смеялся вместе со мной, но через несколько дней снова замечал что-нибудь неблагонадежное в окружающем мире. Дважды ночью он поднимал на ноги всю станцию, приняв падающие звезды за сигнальные ракеты шпионов, и взъерошенные, полуголые, ошалевшие со сна зимовщики выскакивали из дома, чтобы дать отпор коварному и хитрому врагу. Полязгав на холодном ветру зубами и убедившись в отсутствии агрессора, все расходились досыпать, предварительно высказав Вите все, что они думают по этому поводу.

Однако подобные случаи лишь придавали больше остроты нашей жизни на зимовке, делая ее более живой и интересной.

Леня Павловичев вырос у Черного моря, там же служил в армии. Не без влияния Одессы сформировался его характер – сплав вечного оптимизма, яркого юмора и энтузиазма в любой работе. Боксер-разрядник с могучими мышцами и стремительной даже в покое фигурой, в полном расцвете физических сил, он обладал редкой неутомимостью и поистине бесконечным запасом энергии. Вместе с женой, тихой тоненькой Людой, он провел на станции всего два года. Жаль, потому что рядом с такими людьми, как он, хочется быть подольше.

Леня пришел на станцию с завода, не зная новой профессии, имея довольно смутное представление о нашей работе. Но, овладев специальностью гидрометнаблюдателя, он заинтересовался этим. Работая в группе лавинщиков, наиболее здоровых ребят, он вместе с нами рыл шурфы, карабкался по лавиноопасным склонам, дежурил на «Филиале». А сколько приборов и приспособлений сделано его поистине золотыми руками! Хотя он многого не знал в сложной науке о снеге, но хотел, стремился знать, а в человеке это самое ценное, самое главное.

Как-то в начале ноября 1962 года мы вдвоем расставляли металлические рейки в верховьях Давансая, по которым зимой в теодолит отмечали высоту снега в недоступных местах. Каждая рейка весила около пуда и представляла собой трехметровый отрезок «уголка» (стального проката, имеющего в поперечном сечении форму угла), на который через равные промежутки были наварены металлические пластины. Груз нелегкий и нетранспортабельный, больше двух штук не возьмешь, а кроме этого приходилось тащить еще и инструмент. Предстояло подняться на полторы тысячи метров выше станции, пройдя по снегу и скалам километров пятнадцать.

После нескольких часов пути я стал было ворчать на мерзкую погоду, ледяной ветер, острые камни, глубокий рыхлый снег, нашу работу и на жизнь вообще. Но в присутствии Лени долго ныть было невозможно. При взгляде на него, молодого, здорового мужчину, невольно начинаешь чувствовать больше уважения и к самому себе. Дескать, и ты ведь такой же, а ноешь!

Мы поднялись выше 3500 метров. Свирепый, пронизывающий ветер сбивал с ног, швырял в лицо острый, колючий снег, а иногда даже мелкие камни. Через острый гребень хребта, как воины через стены города, упрямо и неудержимо лезли плотные сизые облака. Я оглянулся. Леня стоял на груде каменных глыб лицом к ветру и улыбался. Нет, на него не наводила тоску такая погода, хотя он и вырос на черноморском берегу.

Таким он мне чаще всего вспоминается, улыбающимся ветру, снегу и непогоде.

…Высокая и пышная поэтическая шевелюра, бородка, как у Людовика XIII, и усы «а ля черт меня побери». Это Леня Кондаков, старший техник-гидролог станции. Мне было очень интересно жить в одной комнате с человеком, хорошо знающим фотографию, любящим искусство, разбирающимся в литературе. Небольшая тумбочка возле его кровати всегда была набита книгами. Спокойный, трудолюбивый, грамотный специалист, Леня пользовался большим уважением у всего коллектива станции. Высокий и худощавый, он не обладал большой физической силой, но прекрасно справлялся со своей трудной и беспокойной работой. А его несколько романтическая внешность как нельзя лучше гармонировала с окружающей обстановкой.

Однажды произошел курьезный случай. Расчищая целый день русло от нанесенных камней и стоя в ледяной воде, Леня простудился, неважно себя почувствовал и слег. Мы решили помочь ему. С огромными ухищрениями раздобыли у кого-то заветную «поллитру» «Московской», добавили в нее черного и красного перца, взболтали. При одном взгляде на чудовищную смесь холодела душа. Больной не выдержал.

– Ребята, вы что?! Да я от этого пойла тут же помру! Непьющего такой взрывчаткой угощать!

– Ладно, брось, Леня, давай немного для здоровья! – я протянул стакан.

Леня в ужасе шарахнулся в угол кровати.

– Не буду! Лучше сами выпейте за мое здоровье.

– Хм, а это неплохая идея! – обрадовался другой врачеватель. – Ну, будь здоров, поправляйся быстрее!

Звякнуло стекло, и обжигающая расплавленная лава хлынула в наши глотки. Ударил в уши гул, запрыгали в глазах цветные искры. Тщетно пытались мы понюхать корочку или даже просто рукав. Мир заколебался, подернулся мутной пеленой; пол под нами качнулся и куда-то поплыл. Потом наступило полное затмение.

Леня поднялся и, напрягая все силы, с трудом поднял на кровати окосевших «исцелителей».

Лавинные исследования на Кызылче возглавлял старший инженер-гляциолог Кашиф Билялов. Физик по образованию, он прямо из университета попал на станцию. После окончания курсов лавинщиков мы с ним работали рядом в течение четырех лет.

Мы были почти ровесники. Бывший гимнаст, Кашиф при невысоком росте обладал крепкой, красивой фигурой атлета, которую не скрадывали даже ватные «доспехи». Простой и общительный, Кашиф, или, как мы его называли на русский манер, Николай, пополнил ряды убежденных кызылчинских холостяков.

Как и многие на станции, он был фанатиком своей профессии. Поэтому и мне он вспоминается чаще всего склоненным над чертежами какого-нибудь своего приспособления или прибора или с дымящимся паяльником в руке воплощающим свой замысел в реальность. Вот он внимательно рассматривает снимки лавин или, нахмурив густые черные брови, подсчитывает что-то на логарифмической линейке. Вместе с нами он затаскивал по скалам и осыпям на «Филиал» полуторапудовые рюкзаки. Мы не чувствовали себя рядом с ним подчиненными, напротив, было интересно работать с человеком, у которого можно многое узнать и многому научиться. Он делил с нами все горести, трудности и невзгоды нашей работы, не снисходя до дешевой фамильярности, но и без холодной официальности.

В то же время он был обычным человеком с недостатками, у нас бывали стычки и раздоры, споры и ругань. Все мы люди.

Гидрометнаблюдатель Гена Елисеев пришел на Кызылчу на втором году ее существования. В этом восемнадцатилетнем парне обращала на себя внимание какая-то внутренняя серьезность – словно стальная струна провода под упругой, мягкой изоляцией. Чувствовалось, что ему немало пришлось пережить и передумать. Шутки его были далеко не безобидны, часто метко попадали в цель, некоторые рассуждения были интересны и для нас, «стариков» (двадцать пять – тридцать лет!). Правда, мне иногда претила его грубость, кроме того, по праздникам за стаканом он не всегда точно знал свою меру.

Невысокий, коренастый, с еще юношеским телосложением, он обладал широкими сильными руками взрослого рабочего. В его ладонях тонули силомеры-динамометры. На Кутыр-Вулаке во время дежурства на гидропосту его укусила змея. Он перенес боль, как переносят синяки и царапины, хотя болело долго и сильно. Серьезность взрослого сочеталась в нем с увлечениями юности. Фотографической «эпидемии» он почти не поддался (хотя фотоаппарат и приобрел), но против магнитофона не устоял.

Вечерами Гена включал приемник и записывал самые невероятные джазы (вместе с несколькими такими же любителями острых ощущений), а затем транслировал запись с предельной громкостью. От чудовищной какофонии дребезжали стекла, трескался потолок, выли собаки, а он сидел и наслаждался. Для меня и других поклонников тишины такие концерты были страшнее лавины.

Окончив Арктическое училище и отзимовав год на острове Уединения в Карском море, Анатолий Сидоров попал на Кызылчу в качестве старшего техника лавинной группы. Ему не нужно было привыкать к зимовке, он вошел в коллектив, как хорошо изготовленная деталь на свое место в машине, поэтому с ним никаких особенных приключений не происходило. Это был кадровый работник Гидрометслужбы, хорошо знающий свою специальность и теоретически, и практически; он обладал крепким здоровьем и спокойно переносил смену обстановки. Правда, привыкнув постоянно жить в коллективе, даже на арктической зимовке, он совершенно не переносил одиночества. В то время как для меня мир был везде и всегда интересен и полон жизни, Анатолий в одиночестве впадал в тоскливую меланхолию. Поэтому большую часть дежурств на «Филиале» я взял на себя, оставив ему техническую обработку результатов наблюдений. Такое разделение труда устраивало нас обоих.

(В общей сложности за два года я провел на «Филиале» в полном одиночестве три-четыре месяца. Это уже была своеобразная «ультразимовка»: один, выше станции, на узком ветреном гребне, среди дымящихся снежных застругов.)

Так же незаметен и в то же время незаменим был метеоролог Володя Кожанов. Тихий и невозмутимый, он был полной противоположностью своей боевой и шумной жене Люде, тоже метеорологу. Год за годом оба они честно и безукоризненно выполняли свою работу.

А к метеорологам у нас предъявляются особенно строгие требования, так как Гидрометслужба – это точность во всем: во времени и в порядке наблюдений, в отсчете показаний приборов, в обработке. И пусть они оба всего лишь рядовые службы погоды, но от таких рядовых зависит точность прогнозов, а значит, безопасность полетов, надежность и быстрота штормовых предупреждений и многое другое.

Старший инженер-гидролог Кызылчи Анатолий Слободян дважды был ее начальником. Гидролог по призванию, он словно был рожден с удовольствием копаться в сложных электросхемах различных приборов, в мельчайших деталях гидрологических вертушек и самописцев; терпеливо корпеть над графиками, схемами и диаграммами, в которых дикое переплетение кривых заставило бы взвыть от зависти самого изощренного абстракциониста; в любое время года и суток, в любую погоду стоять на шатком гидрометрическом мостике, согнувшись над бешеным потоком; строить, забыв об усталости, водосливы, искусственные русла, устанавливать приборы, изобретая при этом что-то новое, свое. Правда, при этом появление новых идей иногда срывало осуществление старых, и некоторые проекты были выполнены только наполовину.

За увлеченность работой, за преданность своей нелегкой профессии зимовщики прощали ему все недостатки и ошибки. Анатолий проработал на Кызылче пять лет. И многое было сделано только благодаря его энергии и энтузиазму.

С Эриком Добкиным я познакомился осенью 1962 года. До этого он работал инженером-гидрологом где-то на Дальнем Востоке. В наших характерах оказалось много общего: мы оба любили слою профессию, найдя в ней призвание, оба до тридцати лет сохранили в душе романтику юности. Со мной он сдружился сразу, хотя со своими коллегами гидрологами часто расходился во мнениях, затевая шумные споры. Я был самым старым среди кызылчинских холостяков. Примкнул к нашей компании и «временно холостой» Эрик, жена которого должна была приехать позднее.

Вечерами мы собирались в сушилке – небольшой комнатке в нашем доме, где была большая печка с плитой. Приходили продрогшие в снежных шурфах гляциологи, промокшие гидрологи, усталые метеорологи. Над раскаленной плитой тесно висели сырые телогрейки, сапоги, носки, портянки, рукавицы. А мы, раздевшись до трусов, сидели во влажной жаре и, по образному выражению Лени Павловичева, «балдели». Зимовщики умеют ценить тепло. Начинались разговоры, истории, шутки. Скромные «женатики», зашедшие «на огонек», только поеживались и смущенно улыбались, слушая эти импровизации. Могло показаться, что здесь собрались прожженные циники, но это было далеко не так. Часто чем меньше у человека опыта в некоторых жизненных вопросах, тем более опытным и знающим ему хочется казаться, хотя бы в разговоре.

В нашей компании стал даже выходить устный роман «про шпионов». При этом каждый из присутствующих изображал одного из героев нашего детектива. Свобода мысли и слова придавали роману весьма своеобразный оттенок. Остановились на том, как шпионка, переодевшись мужчиной, кокетничает со шпионом, переодетым женщиной. Вскоре, однако, роман прекратил свое существование.

Прочитав однажды в журнале о «культуризме» – атлетической гимнастике, помогающей развивать могучие мышцы и великолепную фигуру, мы, не откладывая дела в долгий ящик, раздобыли гирю, гантели, соорудили из лома и двух ведер с цементом небольшую штангу и по вечерам, кряхтя и обливаясь потом, с увлечением ворочали в нашей комнате этот железобетонный гарнитур. Каждый входящий невольно проникался уважением к обитателям общежития, орудовавшим почти центнером железа и камня.

Когда мы снимали штангу с чуть живого Лени Кондакова, который пытался жать ее лежа, вошел Эрик.

– Привет «культуртрегерам»! Кажется, еще немного – и одним любителем изящных фигур станет меньше?

– Ничего! – возразил я. – Это же не люди – тигры! Подожди, сейчас закончим – ив сушилку. Продолжим наш роман. Самое интересное…

– Не могу, Саша! Жена завтра приезжает, нужно комнату подготовить.

– Жена?! Неужели теперь ты нас покинешь?! И ты, Брут!..

– По-видимому, придется. Жена, ничего не поделаешь.

– О женщины! – я горестно взъерошил волосы. – Даже здесь, в горах, нет от вас спасения!

О женщине

Мужчине –

Мужественным быть,

А женщина –

Да будет женственна! С. Поликарпов

А теперь о женщине.

Более трех лет провела на Кызылче инженер-гидролог Эмма Кормщикова.

Особенностью нашей службы является то, что очень часто за одним днем наблюдений следует целая неделя кропотливой прозаической обработки, расшифровки полученных материалов. Без этой обработки весь остальной труд, пусть даже самый героический, будет бесполезен.

Гидрологические наблюдения проводили на водомерных постах ребята-техники, а обработку материалов вела Эмма. Обычно во время проверки полевых книжек, куда заносятся результаты измерении при гидрологических наблюдениях, она делала техникам замечания, те в ответ начинали оправдываться, и в конторе гидрологов поднимался шум. Пошумев, техники отправлялись на посты (при этом почему-то всегда говорилось: «И пошли они, солнцем палимы»), и в одиночестве стынущей комнаты Эмма склонялась над картами, схемами, графиками, планами.

Анатолий Слободян постоянно находился на постах, где нужно было расчищать русла, ставить самописцы, мостики, будки, водосливы, реперы, сооружать искусственные бетонные русла и делать еще массу другой трудоемкой работы. Второй инженер-гидролог, Нина Слободян, уехала в очень длительный отпуск, какие нам, мужчинам, не дают. И Эмма одна безропотно и терпеливо обрабатывала огромное количество материалов наблюдений.

Ее неяркая, тихая красота была как бы отсветом ее душевной доброты и спокойствия. За все время работы в нашей мужской компании о ней не было сказано ни одного оскорбительного, насмешливого или циничного слова. Такой уж она была. Ее обычная невозмутимость и доброжелательность обезоруживали любого. Даже я (я им докажу!) в присутствии Эммы старался удержаться от чересчур резких выражений. Когда же она сама пыталась «снять стружку» с кого-нибудь, получалось и забавно, и неловко. Эмма совершенно не умела повышать голос и смотреть на человека тяжелым и мрачным взглядом.

Разговоры в нашем мужском обществе не отличались скромностью, над кроватями сияли улыбки полуодетых красавиц, порой хохот, вызванный каким-нибудь анекдотом, сотрясал дом. Но если говорить откровенно, в этом было немало показного, игры. Каждому так хотелось казаться в глазах окружающих «настоящим мужчиной». В душе же любого человека всегда есть стремление к чистоте. И хочется найти воплощение этой чистоты в живом человеке. Таким воплощением была для нас Эмма.

Прокладывающие лыжню

Они видели многое, совершали подвиги, жизнь их была полна приключений… Джек Лондон

«Ширк-ширк» – отрывисто и ритмично шаркают лыжи о твердый снег. Слепит глаза сияние окружающей белизны. Шаг – полметра, два шага – метр, километр за километром.

Легко идти, если перед тобой на лыжне товарищ. Он идет, чуть согнувшись под тяжелым рюкзаком, разламывая острыми концами окованных лыж тускло блестящий наст, попеременно отталкиваясь крепкими палками. С звенящим хрустом ломается плотная корка, и за идущим впереди остается четкий, ровный след.

Но тяжело самому быть первым, ведущим, прокладывающим путь. Особенно по осеннему глубокому и рыхлому снегу. Лыжи вязнут и тонут, идешь по колено в сугробах. С трудом передвигаешь ноги; еще шаг вперед – и снова погружаешься в белую хлябь. Соленый пот заливает глаза, в телогрейке жарко, словно в бане, лямки рюкзака врезаются в плечи, а впереди бесконечный путь без дороги. А тут еще, глядишь, идущий сзади подгоняет: «Давай быстрее, поторапливайся!» Лишь встав впереди, можно почувствовать, как нелегко пробивать лыжню. Нелегко, но нужно.

Мороз жжет лицо, ветер режет глаза, глубок и вязок снег – прокладывай лыжню. Трудны подъемы, круты повороты, опасны спуски – прокладывай лыжню. Тяжел рюкзак, короток зимний день, долог и далек путь – прокладывай лыжню.

Прислушайтесь! Слышите? Тяжелое дыхание, шорох снега, легкий стук лыж… Все дальше прокладывают лыжню идущие впереди. Вспомним же о них с глубоким уважением и признательностью. Без них мир не был бы таким, каков он есть.

Таковы и наши старшие товарищи – старая гвардия Гидрометслужбы. Им я посвящаю эту главу.

Сильные, здоровые, выносливые, не боящиеся слов «далеко», «высоко» и «трудно», полные энергии – такими мы знали их. Старшее поколение Гидрометслужбы, строители и зимовщики первых станций, участники первых экспедиций, землепроходцы Памира и Тянь-Шаня. Оставив спокойную и удобную городскую жизнь, надолго покинув родных и близких, шли они трудной дорогой навстречу холоду, лишениям, опасностям. Уют, комфорт были для них понятиями отвлеченными.

Наши суровые командиры, опытные наставники, чуткие старшие товарищи. Немало горя хлебнули вы с нашей мальчишеской самоуверенностью, чрезмерным самолюбием и обидчивостью молодости.

Я часто сравнивал их с героями Джека Лондона. О них также можно было сказать, что «жизнь, которую они вели, выковала из них определенный тип людей – худощавых, выносливых, с крепкими мускулами, с бронзовыми от загара лицами, с бесстрашной душой и невозмутимым взглядом ясных, спокойных глаз».

Они были настоящими полевиками. А это одно из почетных, хотя и не присваиваемых официально, званий среди работников Гидрометслужбы, геологов, топографов и других людей подобных профессий.

Это дальние походы, крутые подъемы, ночевки у костра, мокрые плащи и палатки, увесистый рюкзак за плечами, разбитые сапоги и теряющийся у горизонта бесконечный путь.

Это холодный ветер, палящий зной, ледяная стужа, черные осенние ночи, бешеные метели, ослепительные молнии, рвущие над самой головой темный полог облаков.

Это гром обвалов, рокот лавин, тонкий звон бесчисленного гнуса, глухой шум порогов, тоскливый вой ветра среди скал, угрюмый гул бескрайней, безлюдной тайги.

Это оптимизм, выдержка, мужество, верная дружба, преданность своей работе, любовь к природе, к необъятным просторам своей страны.

Проходили годы. Некоторые из этих людей оседали за столами начальников управлений, отделов, гидрометобсерваторий, пригородных метеостанций, а другие все шли и шли сквозь метели, прикрывая глаза от колючего снега, чувствуя на своем лице ледяное дыхание глетчеров, или, затерянные среди каменного хаоса, в несчетный раз зимовали на очередной «высокогорке», чувствуя себя там дома. Небольшой, утонувший в сугробах домик, заиндевелые антенны, метеобудки, а вокруг ослепительно белые, сверкающие громады гор, стынущие в звенящей торжественной тишине. Бородатые зимовщики. Привычный коллектив, почти семья. Тяжелый, «булыжный» юмор, крепкие выражения, а за всем этим мужская дружба без объятий и ласковых слов, крепкая и надежная, как окружающие скалы. А связь с миром – стук телеграфного ключа да ответный писк морзянки в наушниках.

Многим из них не хватало образования, кое-что и забылось. Чем старше, тем труднее запоминать, заучивать, но легче понимать. И там, где не хватало знаний, они брали жизненным опытом. Нередко к их мнению прислушивались ученые со степенями и званиями.

Природа из чуждой стихии стала частью их души, частью их жизни. Как правило, они казались строгими, даже суровыми людьми, потому что этого требовала работа, где все подчинены одному и один отвечает за всех. Однако строгость и суровость оборачивались не грубостью, а, напротив, предельной корректностью в обращении.

Расскажу подробнее об одном из них, вернее, о многих в одном.

Впервые я встретил его в 1958 году. Крепко стиснув мою руку тяжелой сильной ладонью, он представился: «Сергей Петрович Чертанов».

Я уже не раз слышал это имя – имя одного из основателей сети высокогорных метеостанций в Средней Азии – и сейчас с уважением и даже некоторой робостью рассматривал его гладко выбритое, энергичное лицо с резкими чертами, чуть тронутые сединой волосы, всю его плотную, крепкую фигуру. Передо мной стоял землепроходец двадцатого века, современный первооткрыватель, чуть прищуренные глаза которого первыми увидели многие безымянные вершины, ледники и долины в дебрях Памира и Тянь-Шаня. С первого же взгляда он производил впечатление человека незаурядного, обладающего наряду с железным здоровьем и немалой силой также и могучей волей, пытливым и острым умом и вместе с тем юношеской романтической любовью к своей профессии.

Сейчас ему пятьдесят семь лет. И с высоты своего возраста он может с гордостью окинуть пройденный путь.

А путь его, крутой и каменистый, как горная тропа, начался еще в далекие тридцатые годы. Тревожным и опасным было это время в Туркестане. Нередко гулкая перестрелка дробила тишину ночей, тенями крались через границу по ущельям и тугаям вооруженные банды. Шел второй Международный полярный год, и в глубь загадочных гор двинулись экспедиции.

Более пяти лет провел Сергей Петрович на самой высокогорной в нашей стране гидрометеостанции-зимовке на леднике Федченко, расположенной на высоте 4200 метров над уровнем моря. Даже сегодня на такую высоту не всегда сможет подняться обычный транспортный вертолет с грузом. Во время зимовок Чертанов несколько раз поднимался в верховья ледника к перевалу Танымас, почти до пяти тысяч метров над уровнем моря, чтобы изучить накопление снега в горах. Климат высотной зоны, где находится область питания ледника Федченко, был в то время почти не изучен. После этого в научных журналах за подписью Сергея Петровича появилось несколько статей.

Затем новые экспедиции, новые пути, новые дали. В конце сороковых годов он обзавелся семьей, но это не удержало его в городе. Сергей Петрович остался верен себе. Работал в научно-исследовательской геофизической обсерватории, разрабатывал методы защиты предприятий в горах от снежных обвалов.

Вместе с Косаревым и другими такими же неутомимыми энтузиастами Чертанов начал в конце пятидесятых годов исследование лавин Средней Азии. Ему было почти полвека, можно было подумать и о более спокойной работе. Но энергии Сергея Петровича хватило бы на десятерых. В 1958 году он стал начальником Кызылчи. Его уважали, хотя многим, особенно молодым, работникам было очень трудно привыкать к железной, почти армейской дисциплине, введенной им на станции. Некоторые, не выдержав, переходили на другие станции. Но за внешней суровостью в нем было столько увлеченности своим делом, любви к своей профессии, к горам, что этим он добивался большего, чем своей строгостью.

В 1960 году на строительство туннеля через Гиндукуш под перевалом Саланг в Афганистане – туннель сооружали советские строители – потребовался опытный специалист по лавинам. Выбор пал на Сергея Петровича, хотя у него не было ни званий, ни степеней. Но большой опыт и более чем двадцатилетний стаж работы в горах разве меньше значат, чем диссертация? За три года вместе с другими нашими специалистами он организовал на Трансгиндукушской дороге противолавинную службу, подготовив при этом несколько лавинщиков-афганцев.

А вернувшись из Афганистана в 1963 году, он вновь принял Кызылчу.

Шелестит снег, мягко стучат лыжи, скрипят ремни…

Идут вперед прокладывающие лыжню.

По снегу – огонь!

Профилактический спуск лавин может быть осуществлен несколькими способами, из которых наиболее эффективными являются:

а) орудийный обстрел… Руководство по снеголавинным работам

В марте к нам на Кызылчу поднялись два минометных расчета с тягачами. На берегу Головной у гидрологического поста были разбиты палатки. Такая «милитаризация» объяснялась решением вышестоящего начальства сбросить несколько лавин в районе нашей станции путем обстрела склонов из тяжелого полкового миномета фугасными и осколочными минами. Эта тактика в течение многих лет с успехом применялась для защиты хибинских апатитовых рудников от снежных обвалов.

Упершись в землю двумя расставленными лапами и похожей на перевернутую черепаху опорной плитой, миномет напоминал странное хищное животное, напряженно застывшее перед прыжком. Вот в его пасть опускают стальную рыбину – мину, с шипением исчезающую в глубокой утробе. Номера расчета отскакивают в стороны, зажимая уши. Рывок спускового шнура – и с коротким резким ревом стальная глотка изрыгает огонь.

Проходит секунда, пять, десять, и где-то далеко, километра за четыре, на белом склоне возникает рыжее пятно разрыва. А наводчик уже исправил сбившийся при отдаче прицел, и заряжающий срывает предохранительный колпачок с новой пудовой мины. Стоит ли говорить, что в это время все кызылчинцы, кроме дежурных, находились возле огневой позиции или у командного пункта, где невысокий строгий капитан, корректируя огонь в стереотрубу, давал радисту для передачи на огневую короткие быстрые приказания. Вот это была слаженность! Эх, если бы «на гражданке» мы всегда действовали с такой же быстротой, четкостью, без лишней суеты и словопрений!

Я с некоторым сожалением вспомнил свои армейские годы. Увы, нам тогда больше приходилось работать лопатой, киркой, рычагами бульдозеров и экскаваторов.

Мы быстро познакомились с солдатами. Они расспрашивали нас о зимовке, мы их – о трудностях службы. Каждый про себя удивлялся терпению и выносливости собеседника, считая, что сам находится в лучшем положении.

Выбранное для обстрела склонов время оказалось неудачным. Израсходовали весь боекомплект, но удалось сбросить лишь несколько очень незначительных лавин в бассейне Безымянной. Объем их не превышал нескольких десятков кубометров. Остальной снег не пожелал сдвинуться. Он вздрагивал, потрясаемый и разбрасываемый взрывами, но не трогался с места. Таково одно из самых коварных свойств снега. Такие ничтожные, на первый взгляд, причины, как величина зерен, их расположение, плотность, характер связи друг с другом, влажность снега, определяют все его поведение. Если снег «не готов», то даже под гору его с трудом сдвинешь бульдозером. Любая мина или снаряд здесь бессильны. В другом же случае, когда снег вот-вот готов сойти лавиной, достаточно не взрыва, а просто звука выстрела, чтобы снежные массы низринулись со склонов. Да, еще очень много нужно сделать, чтобы познать, понять, а затем и подчинить себе его строптивый характер.