Текст книги "Снежная робинзонада"

Автор книги: Александр Яблоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Для освещения мы пользовались обычными керосиновыми лампами, но, перебравшись в одну комнату, позволили себе роскошь электрификации. У рации, над столом и над каждой кроватью повесили маленькие двенадцативольтовые лампочки. Теперь можно было читать лежа, не занимая места за столом. Неяркий свет освещал одну-две страницы, не мешая спать соседу и не «сажая» аккумуляторы.

Населяли наш дом существа только мужского пола, включая кота и пса. За время первых своих зимовок я настолько привык к мужскому обществу, что потом мне казались странными и непривычными женские окончания: «пошла», «сама», «которая», «думала», «она»…

Ангрен-плато, как и каждая станция, имела свою историю, полную самых различных приключений, или, как мы их называли, случаев. Случаев забавных и грустных, комических или почти трагических, а чаще трагикомических. У мужчин принято смеяться над любой, даже смертельной опасностью, если все закончилось благополучно. На «высокогорке» и один прожитый день – приключение, а станция существует с 1952 года.

Рассказы эти я слышал от Жени Литвинова, от Володи Селиверстова и от других работников нашей службы, от тех, кто когда-либо так или иначе был связан с Ангрен-плато.

Как-то поздней осенью на станцию из управления послали гидролога – не то проводить инструктаж по снегосъемкам, не то за материалами наблюдений. Кызылчи в те времена не было и в помине. Путь шел по дну каньона, затем крутой подъем, подъем пологий (все это измеряется километрами по горизонтали и сотнями метров по вертикали) – и станция.

Все шло хорошо до последнего километра. В каньоне догорала осень, но на станции уже была настоящая зима, лежал метровый рыхлый снег. Путник, отправившийся в путь без лыж (обычная ошибка каждого незимовщика), скоро промок, замерз, устал и наконец окончательно увяз в снегу. Достав из кармана мелкокалиберный пистолет, он стал стрелять в воздух, пытаясь привлечь к себе внимание зимовщиков.

Однако результат оказался неожиданным. Выскочившие зимовщики увидели вдали на снегу зловещую темную фигуру, мрачно и озабоченно палящую из нагана, – совсем как в книжке про шпионов, на которые в то время был большой спрос, – и на станции началась паника. Одни тщетно пытались сообщить по рации в Ташкент о нападении на Ангрен-плато, другие требовали спрятать рацию или вывести ее из строя, третьи разыскали в углу заржавленное ружье и торопливо набивали его картечью. Иногда выскакивали на крыльцо и с ужасом убеждались, что незнакомец, продолжая стрелять, медленно подползает к станции.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но незадачливый командированный наконец приблизился на расстояние слышимости голоса, и паника прекратилась.

Однажды Володя Селиверстов поймал змею. Нельзя отказать в храбрости человеку, набрасывающемуся с пиджаком на ядовитую гадину. На станции он посадил свою добычу в ящик, а часа через два убедился, что ящик пуст. Змея убежала и скрывалась теперь где-то в доме. Три дня на зимовке не знали покоя. Каждый считал, что змея прячется именно в его спальном мешке, тумбочке, рюкзаке, поэтому перетряхивали все десятки раз, ища затаившегося гада. По ночам любой шорох вызывал суматоху, после которой напуганные обитатели станции долго не могли уснуть. Лишь на третий день беглянку случайно обнаружили на чердаке. Как она сумела туда забраться – неизвестно. Вновь воцарился мир и покой.

Можно долго перечислять самые различные приключения зимовщиков. Здесь было бы, конечно, и повествование о том, как однажды ночью на снегосъемке вдали от дома низко сияющая над горизонтом Венера была принята за фонарь идущего человека и послужила причиной паники. Или как станционный щенок был заподозрен в бешенстве, и вызванный фельдшер, сделав каждому по нескольку десятков уколов, запретил всем на целый год употребление всех алкогольных напитков и даже пива.

Да и на пустынных, береговых и островных станциях жизнь тоже была далеко не однообразной. Приключений хватало.

Цвета дня

В начале марта нам с Володей нужно было спуститься на дно Ангренского каньона, где находился небольшой водомерный пост, чтобы передать жившему там наблюдателю бланки и книжки для записи наблюдений. Пост находился километрах в семи от станции и метров на семьсот ниже ее.

По плотному, тусклому насту лыжи летели с шелестящим свистом. Вокруг, насколько хватало глаз, под ярким мартовским солнцем сороковых широт сверкала искрящаяся белизна. Холодное безмолвие, нарушаемое лишь шорохом лыж и нашим дыханием, висело над горами. От станции до самой кромки каньона шел хороший пологий склон. Несколько минут стремительного спуска – и мы у края бездны.

Чудовищная трещина, расколовшая палеозойские граниты, разверзлась перед нами. Напротив угрожающе оскалились каменными клыками почти отвесные стены восьмисотметровой высоты.

Глубина снега уменьшилась с полутора метров до нескольких сантиметров. Оставив лыжи под камнями, мы начали спускаться по крутому склону в каньон.

Сверху было видно, что на дне каньона снега совсем нет. Можно было рассмотреть даже зеленый кустарник! Да, здесь давно уже весна. Вот рядом два мира: безмолвный белый сон зимы и шумное утро года. Небольшая разница высот, различный уклон и экспозиция, отсутствие ветра – и жизнь спешит взять свое.

Петляя между камнями и скалами, мы неторопливо пошли вниз. Появились проталины; их становилось все больше и больше. Вот уже последние пятна снега прячутся под камнями. Метров на триста ниже края каньона мы вступили в раннюю весну. Показались первые деревья – арча – и колючие кусты шиповника. От теплой и влажной почвы поднимался легкий пар. Кое-где звенели небольшие ручейки. Еще ниже появились горные тополя, сначала спящие, затем с набухшими почками. Повеяло весенним теплом. Мы скинули телогрейки и шапки.

А на дне каньона нас встретила уже настоящая весна вспыхнувшими язычками зеленого пламени на ветвях тополей, диких яблонь, алычи. Наши тяжелые, еще не просохшие сапоги ступали по мягкой траве. Над кустами порхали бабочки, сквозь гул реки был слышен щебет птиц.

И вот перед нами весенний, яростный Ангрен. Он еще не вступил в полную силу, это будет в апреле, но уже сейчас в его реве чувствуется мощь. Пенится и клокочет темно-зеленая вода. Шум потока не может заглушить глухого стука увлекаемых водой камней. В ионизированном воздухе дышится легко и свободно.

Бегущая вдоль берега тропинка привела нас к небольшому глинобитному домику. С радостной яростью бросились навстречу два лохматых пса. Пришлось схватиться за камни. Выскочивший на крыльцо хозяин призвал псов к порядку, и мы вошли под скромный кров.

Обитель горных «робинзонов». «Сам», хозяйка, четверо детей не старше четырех лет. При виде усатых и бородатых незнакомцев ребятишки молча отступают в угол. Только через некоторое время нам удалось рассеять их недоверчивость.

В домике постоянно слышен могучий рев Ангрена, сотрясающий мелкой дрожью оконные стекла.

Невдалеке от домика на толстых стальных тросах висит над рекой небольшой дощатый помост, так называемая люлька. Находясь в ней, наблюдатель должен удерживать в руках длинную, тяжелую штангу с вертушкой, бешено вращающейся в потоке, несущем камни, комли, иногда целые деревья. Чуть недосмотрел – зацепило, потащило, перевернуло, и тут уже не спасет никто. Но так пока еще измеряется расход воды на горных реках.

Здешний «робинзон» Александр Глизер, живущий со всей своей семьей в тесном однокомнатном домишке, не покладая рук устраивал свое хозяйство. Мы увидели среди каменного хаоса большой участок земли с рядами вскопанных грядок. Невдалеке по склонам с ловкостью опытных альпинистов лазало несколько овец и коз. Возле дома рылись в куче мусора куры, важно вышагивали гуси.

Сколько таких добровольных отшельников живет и работает на тысячах постов Гидрометслужбы – от Кушки до Диксона, от Балтики до Чукотки! На станции хоть и небольшой, но все же коллектив. А здесь только своя семья. Не знаю, выдержал ли бы я такую жизнь.

Выполнив все официальные дела, мы обменяли несколько банок сгущенки на курицу и петуха, которых в рюкзаках понесли домой.

Снова навстречу показались сначала пятна, затем полосы, затем сплошной покров снега. К двум полосам цветов дня – белому и зеленому – прибавилась третья – снова белая.

Курица жила у нас долго и снесла несколько десятков яиц. А петух одичал. Домой не приходил, спал под камнями, питался на помойке, когда поблизости никого не было, а при появлении человека поднимался в воздух и, отчаянно хлопая крыльями, пролетал метров пятьдесят. Поймать его было невозможно. И когда решено было петуха съесть, его пришлось застрелить картечью из ружья.

Ангрен бушует

Напрягая тигриную силу,

Задыхаясь в гранитном ярме,

В скачке бешеной,

дикой,

красивой

Воет пленница гор Таш-Терме. Н. Имшенецкий

5 апреля пошел сильный дождь, продолжавшийся почти трое суток. Он лил, размывая и подмывая рыхлый, тающий снег. Тяжелые массы мокрого снега не могли больше удерживаться на влажных склонах, и огромные лавины сошли в эти дни по всему охваченному весенним циклоном Западному Тянь-Шаню.

На Кызылче, как нам потом рассказали, снежные обвалы рухнули в верховьях Давансая, Безымянной, Головной, Четыксая. Гигантский снежный поток вырвался из Давансая и остановился, немного не дойдя до станции. По приказу начальника зимовщики перебрались в палатки в безопасное место. А на следующую ночь в Давансае с рокочущим гулом сорвались со склонов новые снежные массы, вырвались из ущелья и понеслись по направлению к станции. Чудовищный снежный вал высотой с трехэтажный дом и в добрую сотню метров шириной полностью уничтожил и засыпал метеорологическую площадку, в которую мы вложили столько труда и старания (при этом одиннадцатиметровьш флюгер был скручен в клубок), раздавил нашу землянку, в которой последнее время размещалась кызылчинская баня, и уничтожил гидрологический пост ниже станции.

К счастью, основной поток обошел стороной здания станции, но от него ответвился небольшой рукав, который в конце своего пути уперся в главное здание станции, продавив стену, выбив окна и сломав крыльцо. В общем станция Кызылча отделалась сравнительно легко. Кызылчинцы наскоро соорудили перед крыльцом новую метеорологическую площадку из запасного инвентаря, чтобы не прекращать наблюдений: лавина лавиной, а наблюдения прерываться не должны.

После 8 апреля окрестности Кызылчи нельзя было узнать. Верхние части речных долин были завалены остановившимися потоками плотного снега. Только через несколько суток вода пробила себе сквозь эти препятствия туннели. Чернели обнажившиеся склоны. Возле станции, словно ледник, застыл километровый снежный вал. Снег был смешан с дресвой, глиной и каменными глыбами весом в несколько тонн. Объем этого вала превышал миллион кубометров – это полмиллиона тонн воды. А объем всех лавин, сошедших на Кызылче в апреле, достигал шестнадцати миллионов кубометров.

Мы на Ангрен-плато оказались в лучшем положении. Громадная лавина в верховьях Джан-Арыка, ринувшаяся в сторону нашей станции, разбилась на несколько рукавов и своеобразной снежной дельтой застыла в километре от дома. Но зато ливнем размыло сложенную из кирпича-сырца агрегатную, стены ее рухнули, и мы потом долго очищали наши движки от липкой глины. Снег за трое суток осел на полметра, пришлось опускать стойки будок и осадкомера, которые по инструкции должны постоянно находиться на высоте ровно два метра над поверхностью снега.

Наши метеосводки с грифом «Шторм» летели в Ташкент, в управление, а оттуда шли предупреждения во все организации, которым угрожала создавшаяся обстановка.

От притока в реки большого количества талых и дождевых вод уровень их резко поднялся, скорость течения увеличилась, повысился расход.

В городе Ангрене в обводном канале расход воды достигал почти пятисот кубометров в секунду, превышая максимальный расчетный. С бешеной скоростью летел вспененный поток по узкому бетонному руслу. В нескольких местах напором воды сорвало тяжелые бетонные плиты облицовки канала, вода стала размывать русло и берег. Выли разрушены несколько мостов и все гидрологические посты. Уничтожая канал, река создавала себе новое русло.

Возникла угроза затопления угольного карьера – главной кочегарки Узбекистана. Тысячи людей, сотни машин вступили в борьбу со стихией. Из угрожаемых кварталов города население было временно эвакуировано, с отрезанными районами связь поддерживалась с помощью вертолетов.

И люди отстояли карьер. Присмиревшая река медленно, словно нехотя, входила в берега. Экскаваторы и бульдозеры восстанавливали разрушенное стихией. Из карьера, как обычно, один за другим шли и шли эшелоны с углем.

Но обо всех этих драматических событиях мы узнали позднее. А в разгар наводнения у нас была одна забота: регулярно давать метеосводки. И хотя нас было всего двое (в начале апреля Литвинов взял расчет), мы справились с работой. Три недели непрерывно я проводил все наблюдения, а Володя вел передачи.

Когда наконец на станцию поднялся новый радист-наблюдатель, мы указали ему на площадку и на рацию и повалились спать.

В глубь гор

Поднявшись… в горы, путешественник с особенной силой чувствует суровую пустынность окружающей его азиатской природы. И. Соколов-Микитов

Поскрипывает под ногами щебень, тугой, теплый ветер дует в лицо. Мы идем на снегосъемку в верховья реки Арашан. Мы – это я и Гена Руденко, присланный на станцию Ангрен-плато вместо Литвинова.

Путь не близкий, более тридцати километров в одну сторону. Тропа идет вдоль хребта точно по зубьям огромной пилы – водоразделам притоков Ангрена. Одна за другой следуют глубокие, в несколько сот метров, долины со странными названиями: Джан-Арык, Келим-чек, Ушумуртка, Ташсай, Бетегалы-Койташ.

Каково нам было здесь зимой, когда в конце каждого месяца мы так же уходили на несколько дней на снегосъемку, оставив на станции радиста. Тащили с собой продукты, керосин, приборы. А палатка со спальными мешками и примус были спрятаны на середине маршрута еще в самом начале зимы. Палатку мы ставили на дно снежной ямы, растягивая на воткнутых в сугроб лыжах. После трудного рабочего дня, усталые, промокшие и намерзшиеся, мы с удовольствием забирались в теплые спальные мешки. Наверху шумел холодный ветер, шуршала поземка, а в палатке было сухо и почти тепло.

Понятие о счастье очень относительно. После долгих часов ходьбы по безжизненным снегам нам казалась землей обетованной наша тонкая тесная палатка. А утром снова в путь, чтобы снова на определенных участках – снегомерных пунктах измерять глубину и плотность снега, определяя содержащийся в нем запас воды.

Дня через три мы возвращались на станцию, и прерывистая ниточка морзянки несла результаты нашей работы в Ташкент, ложась вместе с материалами снегосъемок других метеостанций на стол гидропрогнозистов. А они уже по нашим данным должны были дать прогноз поведения горных рек.

Такие «снежные путешествия» совершаются на всех горных метеостанциях в конце каждого зимнего и весеннего месяца.

Мы с Геной идем на последнюю, самую легкую майскую снегосъемку. Ниже 2800 метров снег уже сошел; из подсыхающей земли весело бьют зеленые фонтанчики: острые изумрудные стрелы эремурусов, тонкие ростки тюльпанов, круглые листики крестовника, веточки ферулы. Кое-где видны желтые анемоны, белые крокусы, гусиный лук. А на дне долин уже синеют ирисы, качают золотистыми головками лютики и ярко-алым огнем горят даже сквозь туман красивейшие цветы гор – тюльпаны. Их оранжевые братья тоже красивы, но не идут ни в какое сравнение с этими пламенными красавцами. Только раз в год суровые, хмурые горы позволяют себе создать рядом с мертвым камнем и холодным снегом такую гармоничность форм, нежность и чистоту красок.

Но весна остается позади, мы поднимаемся в зиму. Из-за поворота показывается приютившаяся под крутым склоном с пятнами еще не растаявшего снега кибитка – сравнительно большое строение из крупных, скрепленных глиной камней, с деревянной крышей. Недалеко от нее из скалы бьет горячий сероводородный источник с температурой сорок градусов, стекая в каменную ванну. Летом на высокогорные пастбища пригоняют скот чабаны, разбивают здесь юрты. А в кибитке все лето живет мулла, приезжающий сюда из Ангрена; он «обслуживает» верующих мусульман, а заодно занимается водолечением. Целебный источник, на который до сих пор не обратило должного внимания Министерство здравоохранения Узбекистана, он называет даром аллаха и берет за пользование им соответствующую плату.

Наш путь лежит дальше и выше.

Перед нами горное озеро. Пустынные заснеженные берега, ледяная темная вода медленно колышет сизые льдины. На крутом противоположном берегу две большие лавины обрываются у самой воды. Суровый и печальный пейзаж. Считается, что в этом озере живет волшебный конь. Он пасется под водой на скудных пастбищах из водорослей. Течение медленно перебирает его гриву и хвост, копыта неслышно ступают по мягкому илу, а глаза видят в темноте.

Странное дело: на каких высокогорных озерах Средней Азии мне ни приходилось бывать, почти всюду я слышал эту легенду о подводном коне. Загадка прояснилась, когда я прочитал о Буцефале – боевом коне Александра Македонского, утонувшем в волнах горного озера Искандер-Куль в Гиссарском хребте. Согласно легенде, призрак утонувшего коня появляется на берегах этого озера в бурные и темные осенние ночи… Потом эту легенду стали рассказывать и о других озерах.

…Долина суживается, подъем становится круче, отдельные пятна снега сливаются в сплошные поля. Снег настолько плотен, что на нем почти не остается новых следов, зато старые сохраняются долго. Мы выше трех тысяч метров над уровнем моря. Начинает сказываться высота: отдыхать приходится чаще. Чуть темнее стало небо, большую четкость приобрело все окружающее.

Провели измерения снега на двух пунктах. Снег был настолько тверд и плотен, что наши сапоги почти не оставляли следов на его поверхности. С большим трудом мы пробивали неподатливую толщу острой металлической рейкой, чтобы определить глубину снега. А похожий на маленький миномет цилиндр плотномера приходилось буквально ввинчивать в снег, чтобы взять хоть маленькую пробу. Работа, которая при обычном, рыхлом снеге заняла бы у нас не более получаса, на этот раз продолжалась втрое дольше.

Но наконец измерены высота снега, его плотность и водность; колонки цифр легли на страницы полевой книжки; описан характер его залегания, состояние поверхности и другие необходимые данные.

Впереди последний пункт, на перевале.

Перевал. Высота 3200 метров. Свистящий ледяной ветер не мешает нам любоваться открывшейся по ту сторону хребта панорамой. Там, за перевалом, бассейн другой реки – Чирчика. В смутную даль уходят горы, то острые, зубчатые, то срезанные, столообразные. Синеют заросли арчевника в долинах, снегом сверкают вершины. С какой силой всегда манят человека впервые открывающиеся перед ним дали!

Через перевал ведет широкая дорога, протоптанная за зиму в снегу лапами самых различных обитателей гор. Вот чуть заметный косой след горностая, небольшие отпечатки лап барсуков и лис. А вот побольше, покрупнее – это волк. Глубокие, четкие следы целого стада горных козлов – кииков, а рядом мягкий, чуть видный оттиск большой кошачьей лапы. Это вслед за своей «столовой» отправился снежный барс. И наконец, широкий след босой человеческой ноги с когтями. Сам косолапый махнул через перевал в поисках пропитания,

Лето

Чиста небесная лазурь,

Теплей и ярче солнце стало,

Пора метелей злых и бурь

Опять надолго миновала. А. Плещеев

И вновь лето.

После жарких дебатов был провален очередной «проект» – уничтожение электролитом обитавших в болоте рядом со станцией лягушек. Отлежали неделю в постели автор операции «Мед» (конечно, все тот же Володя Митрофанов) и ее исполнители, когда стая разъяренных диких пчел, живших в дупле старого тополя на дне каньона, свирепо расправилась с охотниками до сладкого.

Из-за зубцов Кураминского хребта через перевал Камчик идут и идут из Ферганской долины на высокогорные летние пастбища – джайляу – гурты, табуны и отары. Пылит древняя тропа, протоптанная за тысячи лет ногами, копытами и лапами. Никогда еще ни одно колесо не оставляло на ней следа. Плотными серыми потоками бегут овцы, по сторонам неспешно трусят громадные киргизские волкодавы, безухие и бесхвостые, а впереди гордо и важно, потряхивая бородами, шагают рогатые вожаки – козлы. (Этих козлов так и называют – «атаманы». Видимо, природа дала им гораздо больше ума и сообразительности, чем баранам. Иногда впереди отары идут даже не один, а несколько «атаманов», которые хорошо знают дорогу и понимают слова и жесты пастуха. Не только на перегоне, но и на пастбище они всегда впереди отары. Неторопливо, с достоинством выступают они впереди своих подопечных, словно понимая, как важна и ответственна их служба.) Утробно ревут верблюды, груженные разобранными юртами, глухо мычат усталые коровы, с яростным визгом сшибаются в драке полудикие косячные жеребцы. Великое переселение народов. Более полутора миллионов голов скота пасут колхозы и совхозы Ферганы на ангренских джайляу Орталык, Актау, Арашан. Часть скота через перевал Кингсаз гонят в глубь Тянь-Шаня, за Чаткальский хребет.

Потянулись к небу тонкие дымки, разбежались по берегам ручьев и речек белые, желтые, серые, охровые, рыжие юрты, словно тюбетейки горных великанов, отлучившихся куда-то по своим делам.

Отношения с чабанами у нас были более чем дружественные. В этом были заинтересованы обе стороны. У нас на станции регистрировали свои командировочные удостоверения зоотехники, ветеринары, уполномоченные различных сельскохозяйственных организаций. Чабаны приносили нам ремонтировать свои приемники, и наши радисты оживляли мертвые коробки. За это радистов, а иногда и всех нас приглашали в гости. Немало гостей бывало и на станции. За зиму у нас скопились некоторые излишки муки, и мы с удовольствием меняли ее на свежее мясо или молоко. Кое-кому из пастухов помогло и содержимое нашей аптечки. В общем редкий день проходил без того, чтобы у станции не раздался конский топот, ржанье, а затем знакомое: «Ассалям-алейкум!»

Теперь нам часто приходилось спасать нашу метеоплощадку от скота. Трава вокруг была съедена и вытоптана, поэтому огороженный колючей проволокой зеленый квадрат вводил в искушение травоядных. Еще ничего, если это были только пугливые овцы, смирные телята или кроткие ишаки. Но иногда на площадку, словно танк, прорывался тяжелый верблюд или племенной бык. Приходилось проводить всеобщую мобилизацию, вооружаться подручными средствами и атаковать агрессора всем коллективом.

Интересны были конные игры – улак, устраиваемые обычно по случаю каких-нибудь торжеств. Несколько десятков всадников на застоявшихся горячих жеребцах – карабаирах на ровной площадке боролись за тушу теленка. Нужно было вырваться вместе с тушей из толпы всадников и пронести ее перед судьями. Гудела земля под сотнями копыт, дыбились кони. Визг, крик, шум.

Все, кто живет и работает на джайляу, великолепные конники, независимо от пола и возраста. Скачет какая-нибудь старая киргизка на быстром карабаире или низкорослой, но сильной киргизской лошади по усеянной большими острыми камнями долине, а на лице у нее такая скука и равнодушие, слоено она на трамвае знакомым переулком едет. Да и русские не уступали в верховом искусстве местным жителям. Вспоминаю одного бригадира, бывшего пограничника. К его лохматому вороному коню страшно было подойти, настолько он был зол и дик. А хозяин спокойно, даже неторопливо вскакивал в седло и гнал яростного жеребца через ручьи, ямы, сухие русла, камни.

В наше время мерный, неторопливый шаг идущей лошади, дробный перестук конской рыси, стремительный ритм галопа все больше сменяется шумом автомобильных двигателей, гудками тепловозов и электровозов, звонким громом реактивных лайнеров. На улицах больших городов лошадь становится анахронизмом и привлекает к себе больше внимания, чем автомашина новой марки. Но здесь у нас, в горах Тянь-Шаня, еще молодо и уверенно звучит древняя конская поступь.

Новая работа

Спал в снегу я,

В палатке тесной,

На ветру пронзительном дрог.

Мне всю жизнь сопутствуют честно

Звезды дальних моих дорог. К. Лисовский

Осенью 1959 года Ташкентская геофизическая обсерватория была преобразована в Среднеазиатский научно-исследовательский гидрометеорологический институт, сокращенно САНИГМИ. Потребовались новые кадры, мне предложили должность инженера гляциологической партии. Дальние экспедиции, новые приключения, новые горы… Что еще нужно географу? Началась новая работа.

Отношения между САНИГМИ и управлением Гидрометслужбы были довольно сложные. Работники нашей гляциологической партии состояли в штате управления, там же получали зарплату, а работали и командировочные получали в САНИГМИ. Однако со временем эта путаница стала привычной.

Отдел, которому подчинялась наша партия, возглавлял Иван Андреевич Ильин. Трудно было поверить, что ему за пятьдесят, – столько в нем было бодрости, здоровья и силы. Его невысокая плотная фигура была словно сбита из крепких мускулов. Это был привычный к труду и дальним дорогам человек, настоящий неутомимый полевик. Не раз в экспедиции нас заставлял оборачиваться раскатистый разбойничий свист. Это за полкилометра сквозь гул ветра и рокот реки звал кого-нибудь из нас Иван Андреевич. За все время работы с ним я ни разу не видел его по-настоящему злым или даже просто раздраженным и откровенно завидовал его спокойствию и невозмутимости в любой обстановке – от теплого и уютного кабинета до завешанного метелью и туманом ледника, на котором как-то заблудился наш караван.

Начальник нашей гляциологической партии Никита Владимирович Петров был несколько моложе Ивана Андреевича, но по опыту работы в горах уступал ему немногим. Его темное, загорелое лицо хранило следы ветра, мороза и солнца. Правда, мы с ним далеко не всегда ладили, причем во многом по моей вине. Сложная и трудная это штука – самолюбие молодости.

Практическому опыту двух наших командиров и старших наставников мог бы позавидовать и большой ученый.

Остальной состав партии – молодежь, недавно вступившая на тернистый путь исследователей природы. Вечный оптимист Саша Аппин, вспыльчивый, но добрый Витя Леляк, наш главный переводчик во всех экспедициях Джура Каримов.

Разные характеры, привычки, взгляды. Здесь, как и на зимовке, людей не подбирали в коллектив, как космонавтов. Мы уходили в горы надолго со всеми своими достоинствами и недостатками. На привале, на скользком льду ледника или на узкой тропе рядом все время были товарищи. Это придавало спокойствия, уверенности и смелости в трудной работе. Дружеская помощь, спаянность, взаимовыручка не менее важны в нашей работе, чем опыт, образование и хитроумные приборы.

Кроме оледенения гор Средней Азии наша гляциологическая партия должна была изучать снег и лавины в бассейне Кызылчи, где работники бывшей обсерватории побывали еще задолго до организации станции. На самой станции в 1959 году специальной лавинной группы не было, лавинами по совместительству занимался инженер-метеоролог Кашиф Билялов. Я познакомился с ним на снеголавинных курсах в октябре 1959 года, сразу же после поступления в САНИГМИ. Нам, молодым лавинщикам Средней Азии, в течение месяца растолковали все, что известно о снежных обвалах. Это сопровождалось леденящими кровь рассказами о лавинных катастрофах. Затем нам показали несколько различных защитных сооружений на одном из предприятий, расположенных в лавиноопасном месте, и, пожелав успеха, выпустили в жизнь.

Меня, бывшего зимовщика, горы манили сильнее, чем других. Яркими красками сверкал, звенел большой южный город, звал в густую сень парков и садов, на простор улиц и площадей, я же с тоской смотрел поверх крыш, труб и деревьев, на мягкую пастель далеких хребтов.

При распределении мне повезло: я на всю зиму был командирован от САНИГМИ лавинщиком на Кызылчу. Вновь я оказался в привычном коллективе, среди знакомых ребят, в самом лучшем для меня обществе на свете.

О лавинах

«… Что-то закрыло солнце, словно гигантская праща, около 60—100 метров в поперечнике, на меня спускалось с западной стены страшное черно-белое пятнистое чудовище. Меня потащило в бездну… Мне казалось, что я лишен рук и ног, словно мифическая русалка; наконец я почувствовал сильный удар в поясницу. Снег давил на меня все сильнее и сильнее, рот был забит льдом, глаза, казалось, выходили из орбит, кровь грозила брызнуть из пор… Но лавина замедлила свой бег, давление продолжало увеличиваться, мои ребра трещали, шею свернуло набок, и я уже подумал: «Все кончено!» Но на мою лавину упала вдруг другая и разбила ее на части. С отчетливым «Черт с тобой!» лавина выплюнула меня».

Так описывает свою встречу с лавиной 28 февраля 1916 года австрийский исследователь лавин Матиас Здарский, всю свою жизнь посвятивший изучению снежных обвалов. Восемьдесят переломов костей, одиннадцать лет в больнице – такой ценой заплатил он за эту встречу.

А вот что говорил о лавинах другой исследователь – Иоганн Георг Коль:

«Кто однажды видел лавины, того охватывает такая жажда исследования, что он готов наблюдать их целый день…»

Что же это такое – лавина?

Медленно, но неудержимо ползущий по склону гигантский пласт снега, стремительно падающее с горы клубящееся белое облако, катящаяся вниз кипящая снежная волна – все это различные формы одного и того же величественного и грозного явления природы – снежных лавин. Немало страниц художественной литературы посвящено лавинам, но лишь недавно началось их изучение. Возникла целая наука – лавиноведение.

По мере продвижения в горы промышленных предприятий и сооружений, железных и шоссейных дорог человеку все чаще приходится сталкиваться с этим опасным и еще во многом неизученным явлением. Разрушенные здания, засыпанные дороги, человеческие жертвы… В начале нашего века в США лавиной были сброшены с рельсов и засыпаны три поезда, погибло сто десять человек. На австро-итальянском фронте в Альпах в 1915–1916 годах только от одних лавин погибло около пятидесяти тысяч солдат обеих армий. В 1951 году в Швейцарии и Австрии число жертв снежных обвалов составило девяносто, а в 1954 году – сто пятьдесят девять человек. Недаром в Альпах лавины называют белой смертью. Но, пожалуй, наиболее точное определение принадлежит Матиасу Здарскому: «Снег – это не волк в овечьей шкуре, а тигр в шкуре ягненка». Вот каким грозным может быть мягкий и пушистый снежок, знакомый каждому с детства.