Текст книги "Снежная робинзонада"

Автор книги: Александр Яблоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Цвет и свет

окружающего мира

Все, связанное с метеорологией, зримо и полно красок…Ни одна наука… так тесно не соприкасается с поэзией и живописью, как метеорология. К. Паустовский

Когда я смотрел в пасмурный день на черные пятна скал среди однотонной белизны снега, то всегда испытывал странное чувство. Трудно определить это непонятное чувство, подобное смутной, полустертой надписи, которую невозможно прочитать. Словно пытаешься вспомнить забытый сон или воскресить в памяти давно минувшее. Возможно, что это размытые временем следы первых дней жизни, когда впервые замечаешь разницу между светом дня и ночной темнотой. Впечатление усиливалось однотонно-серым фоном пасмурного неба, почти полным отсутствием теней, чувством затерянности в неуютном мире, пронизанном ледяным ветром и сырым холодом.

Совершенно иное дело, когда тот же пейзаж залит потоками ослепительного света высокогорного солнца. Нигде не встретишь такой гармонии красок, такого множества оттенков, такой фантастической игры света, как в горах. Каждая снежинка, каждый тонкий кристаллик льда сверкает и переливается всеми цветами радуги. И стоит только чуть повернуть голову, как гаснут одни искорки и на смену им вспыхивают тысячи других. Особенно ярко блестит сухой свежий снег в первые часы после снегопада, когда только-только развеялись хмурые облака. При этом его поверхность имеет чуть лиловатый оттенок, как если бы в крынку молока попала капля чернил.

Днем только темные очки защищают глаза от ослепительного сияния неба и гор. Любая тень выделяется своей синью, будь то тень человека, лыжный след или глубина ущелья. Каждая впадинка залита чистой, прозрачной синевой. Если же небо подергивается тонкой пеленой перистых облаков, яркость синевы блекнет, словно в берлинскую лазурь добавили белил.

Старым серебром отливала матовая поверхность ветрового наста. Тающий весенний снег синел голубоватой сталью, чуть желтея в пасмурные дни. Его свинцово-сизым теням ненастье словно добавляло охры. Тонкие ледяные корочки, образующиеся на поверхности снега осенью и весной, вспыхивали широкими светлыми бликами, словно автомобильные стекла.

Вечерами, когда лучи заходящего солнца пробивались сквозь мазки перистых облаков, окружающий мир загорался всеми оттенками красного цвета. На сиреневом небе пламенели алые языки. Пурпурными становились и озаренные закатом склоны гор, и волнистая поверхность плато. Багряные холмы уходили к синему горизонту. И весь этот необъятный холодный пожар непрерывно менял яркость, оттенки, цвета, тени, пока не угасал. Тогда все тускнело, свинцовый цвет вечернего неба вдали незаметно сливался с ледяным, безжизненным цветом снега, и только вершины еще долго золотились ровным и неярким желтоватым светом.

Ночь, волшебная безлунная высокогорная ночь с искрами звезд на черном небе. На фоне неба чуть вырисовывается зубчатый силуэт ближних гор. Дальние тонут во мраке. Кажется, нет никаких красок. Но присмотритесь: тусклой синевой чуть светятся склоны, а космическая бездна неба имеет фиолетовый оттенок.

А лунная ночь? В зеленоватом свете луны далекие хребты кажутся плоскими, словно нарисованными на фоне неба. Ближние же горы, подчеркнутые темными полосами теней, выглядят массивнее и неприступнее, чем днем. Каждое ущелье, каждая долина доверху залиты густой чернильной тьмой. Но и ночные цвета зависят от свежести снега и чистоты неба. Стоит лишь повнимательнее посмотреть (как редко, однако, мы это делаем), и можно заметить лиловатые, синие, голубые, зеленые блики на снегу.

Когда снизу наплывало море облаков, окружающее приобретало особенно фантастические черты. Странный зыбкий океан мутно отражал ночное светило. Из взлохмаченных волн островами вздымались хребты и отдельные вершины. Неторопливо, в безмолвии поднимались и опадали призрачные валы. Кажется, вот-вот в смутной, загадочной дали появятся паруса воздушного корабля, беззвучно и плавно несущегося в неведомое. Даже в трезвом свете дня облачное море производило сильное впечатление.

Жидкое молоко туманов отделяло станцию от всего остального мира, который становился незнакомым и таинственным. Неузнаваемы были виденные сотни раз скалы, камни, реки. Привычные предметы почему-то оказывались не на своих местах. Одни расстояния по непонятной причине удлинялись, другие так же непонятно укорачивались. Тут уж вся надежда на лыжню: выручай, милая, выводи, куда положено. А если к тому же и след метелью заметет, снегом засыплет, любой шаг в тумане может стать последним в жизни. Тогда на метеоплощадку пробирались, держась за провод.

Первая весна

Из всех ощущений именно запах с наибольшей легкостью вызывает у нас воспоминания и ассоциации. Д. Клинджелл

Запах горной весны, сложный и странный, тревожащий и манящий. В нем сырой холод последнего снега, озон первых гроз, тепло пробуждающейся земли. В нем нежный аромат подснежников, крокусов, тюльпанов. В нем радость от воскресения природы, от тепла и солнца и в то же время странная грусть по уходящей зиме, грусть, навеянная тем, что именно весной мы сильнее всего ощущаем неумолимый бег времени.

Настал апрель. Таяли, сгорали на солнце снега. Несколько больших, объемом в десятки тысяч кубометров, лавин сошли в верховьях Головной, Давансая и Безымянной. Их плотный снег таял медленно, долго белея среди цветущих трав. Вокруг землянки бежали бурные ручьи.

В это время у нас кончилась соль. Как ни странно, именно этот продукт кончился первым. Видимо мы, согласно поговорке, действительно съели пуд соли. К устью Иерташа, где находилась часть наших продуктов, спуститься было нельзя: Кызылча поднялась, вздулась и, с глухим грохотом перекатывая по дну камни, в пене и брызгах неслась вниз. Правда, нам обещали подбросить продуктов вертолетом из Ташкента, но уже неделю стояла нелетная погода, густые туманы сменялись прокатывающимися один за другим грозовыми валами, хлещущими землю то белой снежной крупой, то крупным, густым градом.

Посовещавшись, мы решили послать куда-нибудь за солью нашего пса Барбоса. До «службы» на Кызылче он обегал весь Западный Тянь-Шань и не боялся ничего не свете, кроме ружей. По-видимому, кто-то ознакомил его с этим интересным изобретением человека. Прикрепив к ошейнику записку, в которой мы просили любого, кто сумеет, прислать нам с «собачьей оказией» соли, мы направили на пса ружье и приказали бежать со станции. В ответ он опрокинулся на спину и задрал лапы – сдаюсь! Однако его безоговорочная капитуляция нас вовсе не устраивала. Пришлось выстрелить у Барбоса над ухом. Когда дым рассеялся, пес исчез.

Через некоторое время он появился на высокогорной метеостанции Ангрен-плато, километрах в десяти от Кызылчи, и устроил драку с местным кобелем. На шум выскочили хозяева, разняли драчунов и нашли записку. Разыскали на станции чей-то старый носок, набили солью и привязали на шею злосчастному Барбосу. Зная его характер, шарахнули в воздухе из двустволки. Ничего не понимающий, обалдевший от стрельбы, дико перепуганный пес умчался куда глаза глядят. К нам на станцию Барбос вернулся недели через две без соли.

Мы жили без соли дней пять. Пробовали «солить» сахарным песком, горчицей, перцем… Наконец прилетел вертолет. Из-за сильного ветра сесть он не мог, поэтому сбрасывал продукты на лету с высоты двадцати – тридцати метров. От удара о твердый снег мешки полопались, а фляга с маслом раскололась, однако у нас снова были продукты.

На следующий день вертолет прилетел снова. На этот раз он сумел приземлиться. Нам прислали небольшой движок с генератором, аккумуляторы, горючее, раскладушки, матрацы и еще массу самых различных предметов. Начиналась новая жизнь!

В середине апреля Володя Черносков, начавший тяготиться зимовкой, взял расчет. Наша маленькая радиостанция «Урожайка», с помощью которой мы через ближайшую высокогорную метеостанцию Ангрен-плато поддерживали с Ташкентом связь, из-за отсутствия батарей питания не работала, поэтому отсутствие радиста на работе метеостанции почти не отразилось. В это же время штат гидрологов увеличили, и в нашем коллективе появился техник-гидролог Рифат Насыров, связавший затем свою жизнь с Кызылчой почти на пять лет.

Между нами возникли довольно интересные отношения. Мы не были близкими друзьями, однако, как это бывает в жизни, нередко поверяли один другому то, чего не сказали бы и другу. Он был по-своему красив: среднего роста, мускулистый, крепкий, со смуглым, бледным лицом (память о работе в шахте). Высокий лоб, глубокие, скрытые под густыми темными бровями глаза, крупные черты лица придавали ему нечто от роденовского «Мыслителя». Он шел по жизни трудным путем. Только к двадцати трем годам сумел окончить техникум. Да и характером Рифат был старше своих лет. Не только в работу, но в любое дело он всегда вкладывал все свои силы и знания.

В конце апреля нашу землянку залило водой. Я в это время был один – Володя уволился, гидрологи работали на Кутыр-булаке, большом левом притоке Кызылчи, а Гена спустился на перевалочную базу. Днем посреди землянки треснул плотный земляной пол, из трещины забил родничок. А к вечеру следующего дня землянка несколько напоминала ночную Венецию, так сказать, в местном варианте. В темной, почти черной воде отражалась керосиновая лампа. Чуть покачиваясь, плыли пустая консервная банка, спичечный коробок, два окурка, дохлая мышь. Я затащил стол и скамью на нары, несколько возвышавшиеся над водой. Было не очень удобно, но сухо. До двери добирался по сходням из двух досок, держась за потолочные балки.

К счастью, на следующий день на станцию поднялись гидрологи. Всем коллективом мы прорыли нечто вроде канала и отвели воды потопа из нашей обители.

Пол быстро высох. Лишь в самом дальнем углу за печкой остался участок влажной почвы. Там вскоре поселилась маленькая лягушка, своим мелодичным журчащим курлыканьем развлекавшая нас вечерами. Это было безобидное существо. Но однажды в землянке прозвучал крик: «Змея!» Бежать было некуда, и мы просто повисли, как обезьяны, на главной балке, уцепившись за нее руками и ногами. А под нами неторопливо ползла почти метровая гадюка, охотившаяся, по-видимому, за нашим квакающим соловьем. Наконец кто-то из нас осторожно спустился, схватил тонкую доску и быстрым, точным ударом отправил змею на тот свет.

А время шло, и вот уже подошел к концу зеленый, грозовой май. Приближался отпуск, экзамены за четвертый курс, а затем поездка домой и встреча с ней^[1].

…Я очнулся, не сразу ощутив окружающий мир. Землянка, жесткие нары, теплый и душный спальный мешок, ровное дыхание товарищей, стук будильника. Но ведь только что всего этого не было.

Далекая Россия. Тонкие шелковистые ветви берез шумят над головой. Мягкий, теплый ветер колышет густую траву. Вечернее небо подернуто синеватыми грядами растекающихся облаков. Волшебная страна сна, куда, к сожалению, бодрствующим вход всегда закрыт. Рядом со мной она. Я хочу ей что-то сказать, но вдруг чувствую, что не могу произнести ни слова. А она, взглянув на меня, медленно уходит в густой вечерний туман, голубыми космами выплывающий из кустов. Я пытаюсь сдвинуться с места, но не могу. Усилие – и я просыпаюсь, лишь последние остатки сна тают в глубине сознания.

Сны, сны… Почему наши чувства во сне иногда сильнее, ярче и глубже, чем наяву? Может быть, во время сна пробуждаются какие-то иные, ранее находившиеся в тени эмоции? Или оттого, что мы, освободившись от дневных забот, тревог, переживаний, сомнений и привычек, отдаемся одному чувству?

А если говорить проще, был целый год ожидания, печалей и радостей, когда одно короткое письмо могло превратить хмурое ненастье в солнечный день и ледяное дыхание заснеженных вершин – в ласку весеннего ветерка. Ведь каждый из нас в свое время был согрет этим самым светлым и самым теплым солнцем.

Почему для меня так памятен первый год зимовки? Первое впечатление? Новая обстановка? Свежесть восприятия? Конечно, но причина кроется глубже.

Я не стал еще профессиональным гидрометеорологом, не привык смотреть на окружающий мир с колокольни своей профессии. Ведь почти каждый ученый-специалист воспринимает мир как комплекс разобщенных деталей. И только не искушенный в науке человек ощущает мир цельно. Эта нехитрая истина привела к тому, что большинство писателей-фантастов помещало в необычную обстановку обыкновенных, заурядных людей. Вспомните героев Жюля Верна, Герберта Уэллса, Конан-Дойля, Александра Беляева. Среди отважных путешественников, занятых своей наукой ученых, умных инженеров оказывается далекий от науки и техники человек. И от имени этого-то, казалось бы, совсем ненужного героя и ведется, как правило, рассказ; он почему-то главная фигура повествования. Взять хотя бы журналиста Меллоуна из «Затерянного мира» Конан-Дойля.

Так и я на первой зимовке был обыкновенным человеком в необыкновенной обстановке. Снег еще был для меня снегом, а не сложным агрегатом ледяных частиц, облако – тучкой небесной, вечным странником, а не термодинамическим явлением в атмосфере, к тому же имеющим сложное и мудреное латинское название вроде «кумулонимбус капиллятус» или «альтокумулюс транслюцидус». Термометр я еще нередко называл градусником, хотя в метеорологии это совершенно различные вещи, а на вопрос, какой ветер, отвечал просто: злющий, хотя нужно было сказать: северо-северо-западный, постоянный, ровный, восемь метров в секунду.

Но эта непосредственность восприятия помогла мне лучше запомнить пережитое, перечувствованное.

Жизнь продолжается

Кончалось лето.

Сданы экзамены за четвертый курс. Позади отпуск и долгожданная встреча. Мы всегда заранее представляем себе, как все должно произойти, но редко угадываем. И всегда почему-то недоумеваем, если реальность не совпадает с мечтами. Грустно все-таки расставаться с грезами.

Все произошло просто: «Или я, или твоя география». И я выбрал второе, ибо отказаться от своего места в жизни, от своего призвания, от своего настоящего счастья значило отказаться от самого себя. Не будет больше писем, от которых радостно билось сердце, и взгляд на фотографию не заставит больше сиять солнце в пасмурный день.

Конечно, Рифату Насырову, которого я первым встретил по возвращении из отпуска, я постарался не показать своих настоящих чувств: «Ну и бог с ней! Холостым лучше! Правда?» Он покачал головой. Кажется, мой чересчур бодрый тон не совсем соответствовал смыслу сказанного.

На Кызылче за лето появилось много нового. Высокий щитовой дом с четырьмя двухкомнатными секциями наконец встал на фундамент, ждавший его целый год. В чистых стеклах окон сияло солнце, ярко блестела рыжим суриком свежепокрашенная крыша. Совсем как в городе или поселке где-нибудь на равнине. Но горы не давали о себе забыть. Склон, где стоял дом, был так крут, что, в то время как на юг круто падали целых четырнадцать ступенек высокого крыльца, с северной стороны дома крыльцо имело всего одну ступеньку. В доме разместились кухня, несколько кладовых, столовая – кают-компания, кабинеты метеорологов и гидрологов, общежитие. Рядом с домом белел каменный склад, в котором помещались также радиостанция и агрегатная. В землянке оборудовали баню, а на месте нашей примитивной метеоплощадки сооружался целый метеорологический ансамбль. Каждый прибор укреплялся на бетонном фундаменте, а вся площадка должна была быть обнесена ажурной металлической сеткой.

Летом успели построить временную дорогу, и теперь на станцию ухитрялись пробиваться машины со стройматериалами, продуктами, горючим и топливом.

Новая станция – новые люди. Черноскова давно не было, Антонов собирался на другую работу, а Шульц передавал станцию новому, более опытному начальнику – Сергею Петровичу Чертанову. Появилась в коллективе первая женщина – Нина Слободян, инженер-гидролог, жена нового старшего инженера станции Анатолия Слободяна. Даже рабочие-строители были новые, незнакомые.

«Старики», Гена Руденко и я, включились в строительство метеорологической площадки. Гидрологи устанавливали на своих водомерных постах легкие металлические мостики, самописцы уровня воды, рейки.

Жизнь продолжалась, но ореол романтики над Кызылчой в моих глазах начал таять. Обычная станция в стадии стройки со всеми ее недоделками, неурядицами, заботами. Без экзотики трудностей, одиночества, отдаленности…

Нет, такая жизнь мне не нравилась. И судьба услышала мою безмолвную мольбу.

Километрах в десяти от Кызылчи за невысоким перевалом находилась другая высокогорная метеорологическая станция – Ангрен-плато. Она, правда, располагалась не на самом плато, а на восточном склоне Арашанского хребта – одного из отрогов Чаткальского хребта, метров на сто выше Кызылчи. Окружающий ландшафт во многом напоминал Кызылчу. Дорог сюда, кроме пастушеских троп, никаких не было.

Станция Ангрен-плато обслуживала сводками погоды проходящие в этом районе авиалинии. Но главной ее задачей было давать сводки погоды синоптикам для составления прогнозов погоды по всему Узбекистану.

(Метеорологические станции прогнозов не дают. Это дело синоптиков в управлениях и бюро погоды. Метеорологи же только предоставляют материал для прогнозов, сообщая с десятков станций о «своей» погоде и позволяя синоптикам составить большую общую карту погоды, а затем ее прогноз.)

Наблюдения за запасом воды в снежном покрове, которые вели работники станции зимой, были необходимы для составления гидрологических прогнозов – предсказания поведения реки Ангрена, в нижнем течении которого находится один из крупных промышленных и сельскохозяйственных районов Узбекистана.

На Ангрен-плато работали пять человек. Летом коллектив станции распался. Кто взял расчет, кто перевелся на другую станцию. Молодой начальник зимовки Володя Селиверстов тоже собирался уезжать и тщетно ждал смены. На место ушедших радистов-наблюдателей прислали двух новых – Абрамчука и Митрофанова. Смена Селиверстову не находилась, и мне было предложено временно принять у него станцию. Я со всей безграничной самоуверенностью молодости согласился, тем более что мне снова предстояло попасть в чисто мужское общество, без женщин (я им докажу!).

В это смутное время произошло событие, едва не обернувшееся трагедией.

Я находился на Кызылче вместе с третьим радистом-наблюдателем моей будущей станции Женей Литвиновым. Обстоятельства сложились так, что мы оказались без лыж, а нас ждал путь обратно по только что выпавшему полутораметровому рыхлому снегу. На Кызылче лишних лыж не оказалось, и мы по радио вызвали Ангрен-плато и попросили привезти нам лыжи.

С лыжами за плечами Абрамчук и Селиверстов двинулись в путь. На перевале, примерно на полпути между станциями, Селиверстов, которому необходимо было вернуться на станцию, оставил Абрамчука, указав ему дальнейшее направление. До Кызылчи было уже недалеко.

Но тут с юго-запада потянул ветер, снизу из ущелий и долин поползла вверх по склонам зыбкая пелена облаков. Через несколько минут вокруг одинокого путника заколыхался туман. Абрамчук сбился с пути. До самого вечера он напрасно искал Кызылчу, бродя всего в полутора километрах от станции. Наконец в заваленном снегом русле какого-то ручья его окончательно свалила усталость. Дела обстояли неважно: не было ни шубы, ни спального мешка, с утра во рту ни росинки. Мороз усилился, но туман не рассеивался. Абрамчук развел костер из всех нашедших в карманах бумажек, в том числе и денег. Но все двести пятьдесят рублей были в крупных ассигнациях, поэтому пачка оказалась довольно тонкой. В огонь полетели записная книжка, носовой платок. Попытки разломать лыжу не увенчались успехом: слишком замерзли руки, да и плотная промокшая древесина вряд ли стала бы гореть. Огонь погас, и непроглядная холодная тьма сомкнулась вокруг усталого, промокшего и продрогшего Абрамчука.

Но об этом никто не знал. Радиосвязь между нашими станциями была только раз в сутки, утром. Не дождавшись лыж, мы с Литвиновым заночевали на Кызылче, полагая, что в такую погоду никто к нам не придет. А на Ангрен-плато были уверены, что Абрамчук успел до непогоды прийти на Кызылчу. О беде мы узнали лишь утром следующего дня, во время радиосвязи.

По тревоге с обеих станций вышли лыжники. Целый день бороздили они заснеженные склоны в районе перевала, узкие долины, русла рек и ручьев. Наконец к вечеру одна из групп наткнулась на полу-занесенный лыжный след. Идя по нему, зимовщики добрались до места ночевки Абрамчука. Увидев своих спасителей, он приподнялся, хотел что-то сказать, но потерял сознание.

В меховом спальном мешке Абрамчука волоком притащили на станцию, обогрели, накормили. У него оказались помороженными кисти рук и ноги. Но молодость и здоровье победили, и через месяц он выздоровел.

После выздоровления Абрамчука перевели на Кызылчу, где для него нашлась более легкая работа, чтобы он мог окончательно поправиться.

Нам пришлось зимовать на Ангрен-плато втроем.

Один из трех

Я принял станцию и повел ее, как корабль.

Капитан из меня получился не сразу: судно рыскало, зарывалось в волны, становилось лагом к волне. В экипаже не хватало людей, и мы втроем выполняли работу за пятерых. Мы – это Женя Литвинов, Володя Митрофанов и я.

Литвинов провел на этой станции уже год. Долго с ним мне работать не пришлось: месяца через четыре он взял расчет – вторая зимовка тяготила его. Свою специальность он знал хорошо, но, будучи обычным хорошим исполнителем, не выделялся в нашем коллективе. Это было хорошо, так как мне вполне хватало беспокойства с Володей.

В Володе, видимо, погиб выдающийся изобретатель. Имея семь классов образования, он стал в армии радистом, а на зимовке – радистом-наблюдателем. Но ему было мало только работы, его мозг постоянно был занят изобретением самых невероятных вещей. То это была антенна-перископ, на изготовление которой пошли старая радиомачта, новые снегомерные рейки и весь станционный запас проволоки. Радист, сидя за рацией, должен был вращать антенну, как перископ подводной лодки, наводя ее то на одну, то на другую станцию для лучшей слышимости. Правда, я так и не узнал, насколько улучшилась бы слышимость, так как после жестокого скандала спустил изобретателя с чердака, где он пытался топором прорубить крышу и потолок для установки своего изобретения.

В другой раз это была брага «высокогорная». Как удалось потом выяснить у знающих людей, мы получили сивушное масло. Почему мы остались живы, до сих пор осталось для меня загадкой. Отлежались.

И уже совершенно сумасшедший проект вертолета – венец творческой деятельности Володи. С помощью деревянного станка следовало установить на лыжах старый трехсильный движок от генератора шпинделем кверху, на конец шпинделя муфтой прикрепить лом, а на конец лома – винт от станционного ветряка. Тут же рядом сиденье для водителя. Потом нужно было разогнаться с горы навстречу ветру, дать полный газ, подняться в воздух, сделать круг над станцией и сесть. Смелости Володе было не занимать. Но я вовремя сообразил, кто из нас поднимется, а кто «сядет» и на сколько, поэтому дело снова кончилось оглушительным скандалом. Возмущенный автор проекта удалился, чтобы потом в гордом одиночестве предавать анафеме начальников – рутинеров и консерваторов.

В то же время с Володей спокойно можно было отправиться хоть на край света, настолько неистощим был его запас бодрости и оптимизма. На лыжах он ходил отлично. Там, где я, сопя и обливаясь потом, медленно взбирался на подъем, он буквально «возносился». С любого склона он спускался, не тормозя палками, а лишь чуть присев для равновесия. В марте на снегосъемке километров за двадцать от станции у него сломалась лыжа. После нескольких минут крепкой, хотя и бесполезной брани по ее адресу Володя успокоился, рассмеялся и, призвав на помощь все свое воображение, стал сооружать нечто очень сложное и хитрое. Кажется, это был единственный раз, когда я не протестовал против его изобретения. С удивительным сооружением на ноге, сбитым из лыжных обломков, скрепленных проволокой, брючным ремнем и различными веревочками, он ухитрился пройти еще более двадцати километров по горам, напевая при этом свой любимый романс «Мы странно встретились и странно расстаемся».

Непривычно звучали в ледяном воздухе среди безмолвия заснеженных гор слова о миражах жарких пустынь, караванах верблюдов, чьей-то непонятой любви. Много странного в этом мире. Мы, разные, совершенно непохожие один на другого, живем, зимуем вместе где-то в горах, и от нашей работы зависит жизнь других, незнакомых нам людей, летящих на самолетах, строящих плотины и каналы.

Зимуем

Гудит за стеной метель. Домик с наветренной стороны заметен по самую крышу. Утром расчистишь, а к вечеру снова в окнах тьма, от трубы можно спускаться на лыжах. Метели уныло подпевает с чердака наш кот, посаженный туда за попытку похитить с кухни кусок сала.

За снегом и туманом солнца не видно. Лишь по тому, что темнота за окном сменяется мутной синевой, можно понять, что наступает рассвет. Я смотрю на часы. Подходит срок очередных наблюдений. Сегодня дежурю я.

Надеваю меховую малицу. Работать в ней неудобно, но зато кажешься себе таким бывалым и солидным зимовщиком. В руках флакончик с дистиллированной водой для смачивания батиста «влажного» термометра и ведро осадкомера, в кармане часы, карандаш, фонарик и самое главное – книжка для метеорологических наблюдений.

Вываливаюсь из двери и сразу же попадаю в глубокий сугроб, наметенный у самого крыльца. Несколько минут ищу в снегу лыжи (пешком не пройдешь), надеваю их и, держась за трос, медленно иду в крутящемся снежном сумраке. Иду долго, трос бесконечен.

Наконец сквозь метель различаю мачту флюгера, стойку гелиографа, жалюзи будок. И снова в несчетный раз привычный порядок наблюдений и отсчета показаний приборов. Особенно трудно определить направление и скорость ветра. В снежной мути верхушка флюгера чуть видна, освещенная слабым светом двенадцативольтовой лампочки. За воротник уже насыпался снег, и по спине медленно текут холодные струйки. Хочется скорее попасть домой, но спешить нельзя: Гидрометслужба – это прежде всего точность и порядок.

Но вот наконец, облепленный снегом и замерзший, я вваливаюсь в дом. Литвинов пусть спит спокойно, сегодня на рации дежурит не он. Я беспощадно тормошу спальный мешок, в котором медведем храпит Володя. Хриплое ворчание возвещает, что мой труд не пропал даром. Не вылезая из мешка, Володя, словно рак-отшельник с раковиной, подползает к радиостанции, включает какие-то до сих пор непонятные для меня тумблеры и рубильники и «вылезает» в эфир.

Заслышав профессиональным слухом привычный писк морзянки, беспокойно заворочался во сне Женя Литвинов, поглубже забираясь в свой мешок. Включив рацию на полную мощность, нахально заглушая дальние островные и пустынные станции, Володя передает радиограмму, включает рацию и снова исчезает в своей берлоге.

Между прочим, быстро и легко расшифровывая цифровые передачи, Володя теряется и путается в буквенных. Из каждого слова ежедневных хозяйственных радиопередач он успевает принять лишь две-три буквы (как я потом убедился, этот недостаток был и у других армейских радистов). То, что у него получалось после радиосвязи, мы называли радиограммами с Марса. Расшифровывали их всей станцией. Это напоминало сцену из детективного романа.

«Я-л-в-у», – Володя вопросительно поднимает голову. «Яблокову, значит», – мрачно переводит Литвинов. «Хм, похоже… Ладно. А это что такое? С-те-им-ю-ции-мму-лич-нег?» Оба собеседника ошеломленно переглядываются, потом оборачиваются ко мне. «М-да, над этим подумаешь! Что значит хотя бы это «мму»?» К вечеру наконец расшифровываем: «Сообщите имеющуюся на станции сумму наличных денег».

Через два-три года мы, пожалуй, смогли бы свободно, не хуже знаменитого Шерлока Холмса расшифровать любое сообщение.

А где-то далеко в Ташкенте, в теплых, светлых комнатах нашего управления, синоптики уже наносят на карту результаты моих наблюдений. Рядом ложатся цифры и знаки, переданные с сотен других метеостанций. И постепенно на чистом бланке синоптической карты возникают извилистые линии теплых и холодных фронтов, проступают очертания циклонов и антициклонов. Сравнивая полученную карту с предыдущими, синоптики видят направление и скорость движения воздушных масс, характер протекающих в них процессов и могут предсказать их поведение, дать прогноз погоды.

Прогнозы передают по радио, печатают в газетах, сообщают по телеграфу и телефону. И в этом есть доля нашего труда.

Теперь несколько слов о доме, в котором мы живем.

Небольшое низкое здание из сырцового кирпича, внутри четыре комнаты: жилая, радиостанция-метеокабинет, кухня и склад. Если на станции жили семейные, то они занимали жилую комнату, а иногда и склад, оставляя бедным холостякам холодный и полутемный метеокабинет. В этом отношении мы самый неприхотливый и поэтому самый подходящий для зимовок народ.

Но в этот год вместо положенных по штату пяти сотрудников нас было всего трое; такой недобор получается иногда на особо трудных станциях. Поэтому мы перетащили в жилую комнату оборудование радиостанции и метеокабинета. Дров было мало, отопить все помещения мы не могли, поэтому в комнате для тепла топили небольшую железную печурку, а готовили на кухне на примусе.

Новая железная крыша сияла свежей краской, крыльцо же, разрушаемое ветрами, дождями и морозами, имело довольно жалкий вид. В одну из зим, когда также, как сейчас, не хватало дров, деревянная крыша крыльца исчезла в топках печек, и сиротливо возвышавшиеся глиняные стены, должно быть, несколько напоминали Помпею после раскопок.

Сзади к дому примыкала тесная, тоже сырцовая пристройка, где помещались агрегаты и аккумуляторы. Одно время для освещения на станции установили ветряк, но потом сняли за отсутствием ветра нужной силы.

Рядом с домом стояло нечто похожее на глинобитную собачью будку, где хранилось горючее и масло для двйжков, керосин для примусов и ламп и различная пустая тара. Шагах в сорока от дома бежал ручей, откуда мы весь год брали воду.

Бани не было, и, чтобы помыться, приходилось долго топить холодную кухню, греть почти во всей имеющейся посуде воду. Затем устраивалась всеобщая помывка и стирка.

Не следует забывать, что все, кроме изготовленного здесь же на месте кирпича, было привезено сюда на вьючных лошадях по узким и крутым горным тропам: и стекло, и кровельное железо, и продукты, и горючее, и приборы, и мачта флюгера. Только позднее на смену караванам пришла техника – вертолеты и самолеты. Но и она не всегда выручала.

В январе, с опозданием на два месяца, нам забросили топливо. Небольшой АН-2 на бреющем полете сбрасывал связки саксаула. Поднимая фонтаны белой пыли, они глубоко зарывались в снег. Чтобы достать драгоценные дрова, пришлось раскапывать полутораметровые сугробы на площади в несколько гектаров. За один день мы не успели все собрать. А ночью загудел ветер, зашелестела поземка, и все ямки над местом падения связок замело. Зато весной, когда растаял снег, чабаны очень удивлялись, находя в безлесных горах сучья и стволы пустынного дерева саксаула. Между прочим, его древесина чрезвычайно тверда и хрупка одновременно, поэтому мы кололи дрова не топором или колуном, а кувалдой, как уголь.