Текст книги "Снежная робинзонада"

Автор книги: Александр Яблоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Annotation

Днем и ночью под гул метелей и гром обвалов несут свою вахту зимовщики высокогорных станций, изучающие природу гор, разгадывающие тайны возникновения лавин. Суровая, полная приключений жизнь высокогорников – метеорологов, радистов, лавинщиков – еще мало отражена в нашей литературе. О их нелегком, порой опасном, но романтическом труде и рассказывает автор, уже много лет работающий на «высокогорках» Западного Тянь-Шаня. Природа гор, сложные, многогранные отношения людей с природой, отношения зимовщиков между собой в небольшом, часто отрезанном от остального мира коллективе станции живо показаны в этой книге.

Начало пути

Кызылча строится

Первая вершина

Зимовка началась

В минуты отдыха

Цвет и свет

Первая весна

Жизнь продолжается

Один из трех

Зимуем

Цвета дня

Ангрен бушует

В глубь гор

Лето

Новая работа

О лавинах

Снегорои

Новый год

Через реки, горы

Снежные дни

Обо всем понемногу

К берегам Лунного озера

И снова Кызылча

Обычное

Наши звери

Путешествие в весну

В выходной день

Начало нового круга

Некоторые из нас

О женщине

Прокладывающие лыжню

По снегу – огонь!

Последний вечер

Эпилог

Иллюстрации

INFO

notes

1

А. А. ЯБЛОКОВ

СНЕЖНАЯ РОБИНЗОНАДА

*

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Художник Б. А. ДИОДОРОВ

М., «Мысль», 1968

Высоты меняют людей. К. Паустовский

Тот, кому случалось, как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитой в их ущельях, тот, конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины. М. Ю. Лермонтов

В степях и в горах, в пустыне и в тайге, на морских островах и в больших городах можно увидеть здания, возле которых за металлической оградой рядом с флюгером выстроились ребристые метеобудки. Отсюда, из этих зданий, по радио и телефону летят в метеоцентры сводки погоды.

Это Гидрометслужба.

Дрейфующие станции «Северный полюс», далекие зимовки в суровой ледяной Антарктиде – тоже Гидрометслужба.

Специальные исследовательские суда и самолеты, метеорологические ракеты и, наконец, метеорологические спутники – это тоже Гидрометслужба.

Наука все глубже вторгается в практическую деятельность метеорологов. Рядом с обветренными, закаленными зимовщиками, работниками экспедиций становятся люди в белых халатах, склонившиеся с логарифмическими линейками над колонками цифр или следящие за бегущей из электронно-счетной машины перфорированной лентой. Без них вся остальная работа не имеет смысла. За теми, кто обрабатывает материалы наблюдений, кто составляет прогнозы и делает научные выводы, – последнее, главное слово.

Увлекательна и интересна наука, цель которой – дать человечеству власть над грозными и могучими силами природы…

В Гидрометслужбе приходится быть и моряком, и альпинистом, и охотником. Здесь требуются здоровье, сила, выносливость, жажда знаний, стремление к открытиям, романтика, помогающая увидеть в обыденном, привычном нечто новое, необычное. Но в первую очередь нужно быть грамотным, хорошо знающим и любящим свое дело специалистом.

Жива романтика исканий и открытий. Уходит в полярную ночь к далекому острову самолет, карабкаются по обледенелым склонам гляциологи, качается палуба под ногами океанологов на «ревущих сороковых» или «неистовых пятидесятых» широтах, штурмует стратосферу самолет-зондировщик. И в определенные часы одновременно на всех метеорологических станциях тысячи метеорологов идут к приборам.

Гидрометслужба всегда на посту.

Это книга о тех, кому еще до обидного мало посвящено строк, о ком мало спето песен, кого мы почти не видим на экране и на сцене, – о зимовщиках высокогорных метеорологических и снеголавинных станций, в ослепительном сиянии снегов, во мраке высокогорных ночей, в сыром сумраке туманов, под свист поземки и вой метелей несущих свою вахту в горах нашей страны, о тех, кто посвящает лучшие годы жизни суровым будням «высокогорок».

Начало пути

… Великие шлюзы, ведущие в мир чудес, раскрылись настежь… Г. Мелвилл

Широкая пологая долина внизу резко суживается, переходя в тесное скалистое ущелье; ниже ущелье вновь раскрывается двумя пологими склонами и плавно сливается с долиной Ангрена. Дальше угловатыми ступенями вздымается Кураминский хребет. За ним над горячей Ферганской долиной повисли пышные бледно-золотистые кучевые облака – кумулюсы, а еще дальше сквозь мутную двухсоткилометровую толщу воздуха чуть заметно синеют острые пики могучего Алая. Горы, горы… Окаменевшими валами простираются они на юге, уходят на запад, стеной стоят на севере и смыкаются на востоке столообразным плато, рассеченным восьмисотметровой извилистой трещиной ангренского каньона.

В сухих стеблях ферулы и крестовника звенит ветер, глухо рокочет река, медленно кружат в бездонной сини орлы. Вечерние тени густеют, заполняя долины и ущелья.

Пустынный, безлюдный, холодный мир.

А в душе у меня огромное счастье – сбылась моя заветная мечта!

С детства меня влекли горизонты. Что скрывается за синеватыми зубцами леса, за ровной чертой морского окоема, за предместьями большого города, за желтой дымкой степных далей? Куда уходят светлые стрелы рельсов, серая полоса шоссе?

Немолчный гул ветра дальних странствий наполнял мое сердце. С упоением глотал я тома книг Пржевальского, Певцова, Козлова, Обручева. Особенно привлекала меня Азия. При слове «география» перед глазами возникали обледенелые мачты шхун среди полярных льдов, наполненные пассатом паруса фрегатов – «пенителей морей», длинные цепочки верблюдов среди дымящихся барханов, смутно гудящий тропический лес над головой, бесстрастный блеск заснеженных вершин в холодной выси. География – наука сильных, выносливых, мужественных, умных людей, отважных путешественников, землепроходцев, открывателей новых земель.

Я поступил на заочное отделение географического факультета Самаркандского университета.

Направляясь в Самарканд и подъезжая от Балхаша к станции Чу, я впервые увидел горы. Не мягкие, поросшие лесом горы Урала, не сглаженные холмы Казахского мелкосопочника, а настоящие, темнеющие ущельями, белеющие вечными снегами могучие громады, вздымающиеся выше облаков. В алом свете вечерней зари они казались необычайно легкими, почти прозрачными. До самой темноты я не отрывался от окна. Немало побродил я по горам с тех пор. Но первое впечатление незабываемо. Навсегда в памяти волшебным видением остались багряные хребты Тянь-Шаня.

Сдав экзамены за третий курс, я стал метеорологом высокогорной метеорологической, вернее, стоковой станции Кызылча управления Гидрометслужбы Узбекской ССР. Станция эта пока существовала лишь в проекте, на бумаге, и мы, будущие ее работники, должны были вместе со строителями возводить свою обитель.

Как передать мои чувства, когда заколыхалось подо мной жесткое, скрипящее седло и навстречу, раздвигаясь, медленно поплыли бурые скалы, колючий кустарник, вспененные волны быстрого Ангрена! Звонкий галечник под копытами коней, чистое небо, яркое солнце, теплый свежий ветер, повороты, повороты, и за каждым что-то новое…

Выше и выше ведет нас тропа, резче становится ветер, острее камни, круче подъем, ближе белые пятна снега на вершинах.

И вот мы наконец на месте будущей станции.

Размечаем места будущих строений, ставим палатку. Рабочие должны подняться сюда на следующий день. Потом мои спутники отправляются вниз, и я остаюсь один.

Для чего нужна была эта станция?

Горные реки, которые крутят турбины электростанций, орошают поля, поят города и кишлаки, в то же время могут нести смерть и разрушение. Чтобы узнать характер рек, предсказать их поведение или, выражаясь научным языком, давать гидрологические прогнозы, нужны постоянные наблюдения.

Этой цели и должна служить горностоковая (в то же время и метеорологическая) станция Кызылча, названная так по имени реки, в бассейне которой она строилась (в переводе Кызылча значит «красненькая»). Долина Кызылчи довольно типична для гор Западного Тянь-Шаня, откуда берут начало многие реки, орошающие земли Ташкентского, Ангренского и других районов.

До этого в бассейне Кызылчи работали экспедиции гидрологов, метеорологов Ташкентской геофизической обсерватории. Во время подготовки к Международному геофизическому году было решено обосноваться здесь окончательно – построить на Кызылче горностоковую станцию. Круглогодичные метеорологические и гидрологические наблюдения позволят получить точные сведения о процессах таяния снега и формирования стока горных рек, о колебании их уровня, изменении расхода в течение суток, сезона, года, о паводках и половодьях. А знание характера горных рек позволит овладеть их энергией, регулировать их сток, вовремя и в достаточном количестве подавать живительную влагу на хлопковые поля.

В век атома, в век космоса, когда не сегодня-завтра человек ступит на поверхность Луны, а затем Марса и других планет, еще есть очень много неизученного, неисследованного и на нашей родной Земле. Работа эта не менее интересна, важна и трудна, чем полеты в космос. Помните об этом, выбирающие профессию. И на Земле еще очень нужны люди, готовые посвятить себя борьбе за власть над грозными и могучими силами природы.

Кызылча строится

Насторожись, стань крепче в стремена.

В ущелье мрак, шумящие каскады.

И до небес скалистые громады

Встают в конце ущелья – как стена. И. Бунин

Навьючив на нашей перевалочной базе в устье Иерташа лошадей – дороги на Кызылчу тогда еще не было, – я трогаюсь в путь. Стучат и звенят под копытами коней (из которых половину зовут Васьками, половину – Мишками) камни, поскрипывают ремни, шелестят, задевая о вьюки, ветви придорожных кустов. Крутятся серпантины подъемов, вьется тонкая каменная пыль. К передней лошади, на которой я еду, одна за другой короткими веревками привязаны остальные.

Не раз в пути на крутых подъемах лопаются вьючные ремни и веревки, с тяжелым стуком падают на дорогу мешки с цементом и известью. Долго, напрягая все силы, грузишь на высокие седла трехпудовые мешки. И снова неторопливый стук копыт, скрип сбруи, фырканье лошадей. Наконец вдали показываются три горы: одна пологая, со сглаженной вершиной, вторая более крутая, скалистая, с двумя острыми верхушками и третья самая большая и высокая, украшенная, словно древний ящер, длинным зубчатым гребнем. Эти три каменных богатыря, разделенные перевалами, замыкают с севера бассейн Кызылчи.

А на месте будущей станции уже стоят палатки, заканчивается постройка землянки, в которой будут жить строители с наступлением осенних холодов. Потом эта землянка станет складом горючего и топлива. Правда, в первый год ей пришлось сослужить совсем иную службу, но об этом дальше.

Дни полны различными приключениями.

Однажды после утомительного и трудного подъема с конным караваном я отдыхал в палатке. В тесном матерчатом домике, прогретом солнцем, было тепло и уютно. Невдалеке хрустели травой усталые лошади, со стороны стройки доносились звонкие удары кувалды по камню.

Пользуясь свободной минутой, я достал из рюкзака томик Джека Лондона и погрузился в мир Клондайка, Доусона и Сороковой Мили, мир драк, выстрелов, погони и золота, золота… Шуршащий желтый песок тек со страниц, звенели монеты, стуча, как камни, катились самородки…

Внезапно снаружи донеслись крики: «Золото!» Что это? Где я, на Кызылче или на Клондайке? Окружающий мир на мгновение потерял свою реальность.

– Золото!

Я кубарем вылетел из палатки.

Рабочие, побросав инструмент и столпившись тесной гурьбой, рассматривали большой ярко-желтый камень, извлеченный из диабазовой глыбы.

– Дайте-ка посмотреть! – Уже по легкости камня я понял, что это не золото. Присмотрелся, вспоминая практикум по геологии. – Нет, товарищи искатели сокровищ, к сожалению, это всего-навсего медный колчедан, медная руда!

Вздох разочарования сменился дружным смехом.

В другой раз глубокой ночью ужасный, дикий рев заставил меня пулей вылететь из теплого спального мешка. Что происходит? Землетрясение? Нападение басмачей? Обвал? Стая медведей штурмует лагерь? Или просто конец света? С карманным фонарем и топором я выскочил в ночь. Невероятные звуки, смесь ишачьего крика и дикой ругани, оскверняли торжественное безмолвие ночи. Я включил фонарик – и все понял.

Вечером мы привязали двух наших ослов к огромному бревну, чтобы они не смогли далеко уйти и в то же время могли передвигаться по пастбищу. Ночью ослам стало скучно, и они направились в лагерь. Путь шел под уклон, бревно стало подталкивать ослов сзади. Они припустили бегом. На пути палатка. Один обогнул ее слева, другой – справа, а тяжелое бревно, оборвав оттяжки и намотав на себя входную часть палатки, накатилось на спящих строителей (я ночевал в другой палатке). К нестройному, но мощному хору проснувшихся присоединили свои голоса перепуганные ослы.

Только через полчаса мир и спокойствие вновь воцарились в лагере.

Подобные случаи несколько разнообразили бегущие навстречу зиме дни стройки. Мы, будущий персонал станции, работали вместе со строителями. Не раз пригодился мне опыт сапера-дорожника, умение обращаться с киркой, лопатой, взрывчаткой. Возле землянки, в которую мы перебрались с наступлением холодов, поднялся бетонный цоколь здания станции, росли каменные стены склада.

Первая вершина

Пью, как студеную воду,

Горную бурю, свободу,

Вечность, летящую тут. И. Бунин

На Октябрьские праздники наши строители спустились вниз, в город Ангрен, а будущие сотрудники станции находились на перевалочной базе в пятнадцати километрах от меня. Я остался один.

6 ноября я решил подняться на вершину, с востока замыкавшую бассейн Кызылчи. По плану, разумеется, никакие восхождения не предусматривались, напротив, любые прогулки по горам в одиночестве были строго запрещены. Но кто, впервые попав в горы, не стремится поскорее забраться на какую-нибудь вершину! Вот и меня неудержимо манили уходящие ввысь гребни и склоны.

День выдался на славу, словно по заказу. Тихо, тепло, на небе ни облачка, воздух настолько чист и прозрачен, что словно приближает отдаленные предметы. Как будто сама Кызылча решила показать всю свою дикую и суровую красоту.

На боку у меня неразлучный фотоаппарат, в кармане кусок хлеба, в мышцах порядочный запас энергии, а передо мной вершина, на полторы тысячи метров вздымающаяся над станцией.

Оставив в землянке записку, я стал подниматься по крутому, усеянному каменными обломками гребню. Горизонт раздвигался. Ближние горы становились ниже, за ними вставали новые хребты. По мере подъема голубое небо медленно темнело.

Потом пошли тяжелые угловатые скалы, перегораживающие гребень. С приближением к вершине их становилось все больше и больше. В фантастическом хаосе громоздились между ними острые, неровные глыбы, покрытые лиловато-бурым горным загаром – тонкой глянцевой коричневой или лиловой корочкой, образующейся в результате химического выветривания.

В этом непривычно-сказочном мире, казалось, обязательно случится что-нибудь удивительное: вот-вот над скалами поднимется страшная голова рериховского «Змея» или с воплем выскочит из-за поворота легендарный снежный человек. Но лишь «реактивный» свист уларов – горных индеек и резкие крики альпийских галок – клушиц нарушают тишину.

Все труднее путь, холоднее ветер, все более разрежен воздух. Круче скалы, крупнее каменные обломки, темнее загар на их твердых неровных гранях. А горизонт все поднимается, поднимается.

С непривычки сердце бьется чаще, приходится глубже дышать, медленнее и спокойнее идти. Высота более 3500 метров.

Вершина.

Темный купол неба чашей опрокинулся над головой. Свистит в ушах студеный ветер, наполняя грудь свежим, чистым воздухом, а душу – бодростью и силой. Холод, но не остужающий, а, напротив, разгоняющий кровь, придающий телу легкость и силу.

А под ногами катятся из бесконечности в бесконечность валы каменных волн. Рядом в тени скал синеют пятна прошлогоднего снега. Где-то сорвался камень, и раскатистая дробь крупнокалиберного пулемета расколола тишину. Каменные чаши цирков и каров усиливают и повторяют каждый звук. Неподалеку оскалились каменными клыками несколько самых высоких и острых вершин. Чуть холмится рассеченная извилистым каньоном поверхность плато. Далеко-далеко, над Ангреном, голубеет перламутровая дымка. Внизу, на дне долины Кызылчи, можно различить квадратики фундаментов, крошечный бугорок землянки. Тусклое марево дрожит над жаркой Ферганской долиной. Трудно описать все разнообразие форм окружающих гор: пирамиды, шатры, кубы, палатки, конусы, изрезанные долинами, ущельями, усложненные гребнями, обрывами, ступенями, тускло раскрашенные всеми оттенками охры, хотя вблизи все камни лилово-бурые…

И от этого простора, от высоты, от ветра охватывает чувство полета. Кажется, оттолкнись от камня – и взлетишь, поддерживаемый сильным, упругим ветром. Чтобы увидеть и почувствовать это, стоило подняться сюда, в мир ветра и камня…

Зимовка началась

Станцию в тот год так и не успели достроить: слишком поздно началось строительство, слишком рано пришла зима. Была готова лишь землянка, в которой жили строители, фундамент для главного здания станции и наполовину выложены стены склада. Нам пришлось зимовать в землянке. Первые цифры результатов наблюдений легли на чистые страницы метеорологических книжек и таблиц в декабре 1967 года.

Нас на станции было пятеро. Разными путями пришли мы в Гидрометслужбу.

Начальник станции Георгий Викторович Шульц – инженер-гидролог, работник управления, ушедший от «шума городского» поближе к настоящей «гидро».

Старший техник-гидролог Георгий Антонов – кадровый работник, окончивший гидрометеорологический техникум. Ему двадцать шесть лет – он на год моложе начальника. Как и я, он недавно демобилизовался, сняв черные погоны бронетанковых войск.

Радист-наблюдатель Володя Черносков самый старший в коллективе: ему за тридцать. До этого работал радистом в Аэрофлоте.

Наблюдатель Гена Руденко – бывший рабочий склада управления. Он самый младший, ему всего восемнадцать. Как он однажды смутился, когда его, по-видимому впервые в жизни, назвали по имени и отчеству!

И наконец, двадцатитрехлетний автор этих строк, техник-метеоролог.

У каждого из нас свои обязанности.

Оба Георгия обследуют места будущих водомерных постов, измеряют уровень, температуру и расход воды на реках Головной и Давансае, которые, сливаясь, образуют Кызылчу. Работа тяжелая, и наших гидрологов мы видим лишь ночью. Их брезентовые комбинезоны и тяжелые резиновые сапоги-заколенники не успевают высыхать.

Обязанности остальных – метеорологические наблюдения. Четыре раза в сутки на небольшой метеоплощадке мы измеряем температуру и влажность воздуха, количество осадков, высоту снега и температуру на его поверхности, отмечаем направление и скорость ветра, определяем вид облачности, отсчитываем по неведомо как попавшему в эти горы американскому барометру-анероиду атмосферное давление. С каждой из этих величин тесно связан режим горных рек. Повышается температура воздуха – тают снега, вода в реках прибывает. Ветер перераспределяет выпавший снег, в результате запасы воды распределяются по всему бассейну неравномерно; поэтому неравномерен расход воды в разных ручьях и речках. От вида и количества облачности зависит влажность воздуха, а с ней связаны многие процессы. При очень низкой относительной влажности воздуха снег даже при положительной температуре может весь испариться, не отдав ни капли воды. Напротив, при очень высокой влажности воздуха и положительной температуре таяние происходит очень интенсивно, вызывая бурные паводки.

Раз в пять дней мы делаем снегосъемку, то есть измеряем на определенных участках в нескольких точках высоту, плотность и водность (величину слоя воды, который образовался бы, если бы весь снег растаял) снега и определяем его структуру. Водность снега показывает, сколько воды поступит весной в реки, а от структуры снега зависит скорость его таяния. Мелкозернистый, плотный снег тает медленнее, чем рыхлый и крупнозернистый. В первом случае половодье будет продолжительным, уровень воды будет подниматься сравнительно невысоко, а во втором случае резкий, высокий подъем воды может принести много бед. Снегосъемка – занятие нелегкое и довольно нудное: нужно в ста точках проткнуть до земли двухметровую толщу снега и вырыть десять шурфов, в которые спуститься легко, но выбраться трудно; барахтаешься в рыхлом снегу, пока наполовину не засыплешь шурф.

Вечерами мы сидели над учебниками, наставлениями, инструкциями и руководствами, изучая все тонкости нашей науки. Особенно трудно давалось нам определение облачности. Существует десять форм, двадцать видов и около сорока разновидностей облаков, и все это определяется визуально, то есть на глаз, без всяких приборов. Не всегда выручал даже специальный красочный «Атлас облаков». На первые наблюдения ходили втроем: чего не знал один, подсказывали другие. Я, знакомый с метеорологией только по университетскому курсу, не представлял себе, сколько нужно знать рядовому наблюдателю Гидрометслужбы. В установке приборов, в наблюдениях, в обработке здесь царил твердый, нерушимый порядок. Хотя мы были особой станцией, не обслуживающей авиатрассы, не дающей материалов для составления сводок погоды, метеонаблюдения мы вели и обрабатывали так же, как это делалось и на всех остальных метеостанциях. Точность и единообразие в наблюдениях – главные законы нашей службы.

В обязанности метеорологов входили также топка печей и приготовление пищи. Жутко вспоминать блюда, приготовленные неопытными парнями на чадящем примусе без знакомства с «Книгой о вкусной и здоровой пище». Супы подгорали снизу, оставаясь сверху холодными; круглые хлебцы приобретали такую твердость, что могли служить колесами для небольшого паровоза; пересоленные каши были не съедобнее солончаков. При этом продукты таяли гораздо быстрее, чем это было предусмотрено. Но в конце концов готовить мы научились.

…Побежали по снегу, шипя и извиваясь, быстрые тусклые струи поземки, загудели метели, и скоро на поверхности снега от землянки остались лишь две отдушины: одна маленькая, с голубоватым дымком, вторая несколько пошире, откуда временами появлялись на свет странные бородатые существа с закопченными физиономиями.

В землянке было темно, дымно и душно. Иногда начинала гаснуть горевшая круглые сутки керосиновая лампа. Тогда мы открывали дверь, и в клубах белого, холодного пара в землянку втекал свежий воздух.

Небольшую железную печурку топили бурым ангренским углем, несколько сот килограммов которого завезли караваном в начале ноября. Тяга была плохая, трубу часто забивало снегом. А однажды после метели, раскрыв открывавшуюся внутрь дверь землянки, мы увидели перед собой сплошную белую стену. Пришлось «выкапываться».

Задымленность землянки проверяли по небольшому окошечку, которое мы регулярно расчищали. Если сквозь дым окошка не видно – значит, открывай, проветривай.

Печь обычно топили днем, но как-то раз Гена затопил ее вечером. Мы уснули, а под утро снегопад забил трубу. Утром, выходя из землянки на наблюдения, Володя вдруг покачнулся и упал. «Саша, – услышал я слабый голос, – сходи на метеоплощадку, я не могу, голова что-то кружится». «Эх, до чего дохлый народ пошел!» – недовольно заворчал я, выкарабкиваясь из теплых глубин спального мешка. Быстро оделся, шагнул через порог… В уши ударил звон, окружающий мир бешено завертелся и опрокинулся. Я рухнул в снег рядом с Володей. «Угар!» – наконец дошло до моего сознания. С трудом я дополз до площадки, сделал наблюдения. Затем на целый день мы открыли в землянке дверь. Гидрологов, как обычно, дома не было. До самого вечера мы с Володей бродили вокруг землянки, приходя в себя, а Гена отлеживался внутри.

Новый год я встречал один. Все остальные спустились для каких-то срочных гидрологических работ к устью Иерташа и должны были подняться на станцию на следующий день, 1 января.

По обычаю всех зимовщиков, ровно в двенадцать часов ночи я дал салют из всего имевшегося на станции огнестрельного оружия: двустволки и «мелкаша». Звуки выстрелов растаяли в плывущей над горами тишине.

Из-за скованных льдами и снегами вершин Тянь-Шаня неслышно и невидимо шагнул Новый год. Высокое темное небо рассыпалось искрящимися звездами. Дико, холодно, безмолвно и безлюдно, как и тысячелетия назад.

И вдруг я увидел крошечную красноватую искорку, неторопливо плывшую между звездами. Спутник! Вы помните, ровесники, как жадно искали мы в то время безоблачными ночами эти искры разума, брошенные человеком в бездну космоса? Здравствуй, сын Международного геофизического года! Разная у нас с тобой высота, но путь один. Это путь науки.

Через три часа мелодичный звон кремлевских курантов возвестит, что Новый год пришел и в мое родное Подмосковье. А я встречаю его здесь, среди заснеженных горных хребтов, и значит, на своем месте.

В минуты отдыха

В землянке тишина, лишь чуть слышно шелестит по крыше поземка. Душно, дымно, зато тепло. На столе коптит лампа с треснувшим стеклом. В углу под нарами скребутся мыши. Потрескивает от жара раскаленная железная печка, тонко поет стоящий на ней чайник.

Все зимовщики дома. Гидрологи обсуждают проект водомерного поста на Четыксае, правом притоке Кызылчи. При этом один что-то записывает, другой приспосабливает для просушки мокрый комбинезон. Гена, передав мне дежурство, крепко спит в мешке из теплых собачьих шкур. Минимум десяток псов расстались со своей шубой во имя такого комфорта. А мы с Володей крутим ручки старого приемника, словно циклоп посматривающего на нас из темноты своим единственным красным глазом. Свистят и поют радиоволны, трещит морзянка, сменяются голоса, плывет музыка.

Но мы ищем не это.

И вот сквозь помехи до нас долетает необычайно чистый, хрустально звонкий и прозрачный высокий женский голос: «Роман, Роман, я Кондор, я Кондор, перехожу на прием…» Радистка неизвестного нам аэродрома вызывала другой. Мы ее давно знали и в то же время не знали совсем. Но ее голос заменял нам самую красивую музыку. Она произносила номера самолетов, сводки погоды, позывные аэропортов, но мы этого не слышали. Для нас звучала лишь мелодия ее голоса.

Даже представители старшего, женатого поколения затихают. Вот картина, должно быть: небритые прокопченные личности сидят у приемника и слушают девичий голос. Кто она, что за таинственный «Кондор»? Этого мы никогда не узнаем…

Иногда вечерами мы подсоединяли звукосниматель патефона к приемнику и «крутили» наши немногочисленные пластинки: «Караваньеро», «Ветви в окне, а на них апельсины» (увы, не в нашем окне!)… В одной из песен были слова: «Хорошую цепь я сегодня достану, на цепь я тебя посажу». Володя Черносков решил, что это больше относится к собакам, чем к людям. Он провел в конуру провод, установил динамик и дал концерт для четвероногих. Бедные псы сидели возле своего домика, из которого неслись унылые звуки, и подпевали протяжным дуэтом. Упоминание о цепи повергало их в тоску.

Когда надоедали пластинки и не звучал в эфире голос «Кондора», мы искали радиомаяки. Всем нравилась песня «Как нежно море голубое», напоминавшая каждому о той, что ждала его, ждет или будет когда-нибудь ждать.

Слабый свет керосиновой лампы не помешал нам по нескольку раз перечитать всю имевшуюся на станции литературу. Совсем не скучно, оказывается, перечитывать. Каждый раз открываешь что-нибудь новое, не замеченное раньше.

Ни у кого из нас не было большого багажа, набора вещей, которые мы обычно считаем совершенно необходимыми, но без которых можем обойтись. Фотоаппарат, смена белья, несколько любимых книг, а все остальное – спецодежда и казенный инвентарь.

Багажом были наши мечты, планы, наша романтика. Кызылча для нас была не обычной долиной небольшой горной речушки, а настоящей «терра инкогнита», краем неведомых дорожек и невиданных зверей, страной самых удивительных приключений, местом, где может свершаться невозможное. Честно говоря, такой Кызылча для меня была все годы моего пребывания в горах. 8а каждым поворотом, в каждой долине и ущелье я ожидал встретить удивительное. И то, что ущелье или долина оказывались похожими на десятки других таких же ущелий и долин, не только не разрушало, но, напротив, еще сильнее укрепляло мою веру, что вот уж в следующий раз меня обязательно ждет необычайное.

В нарастающем темпе современной жизни, предоставив большую часть физического труда машинам, непрерывно перерабатывая массу самой различной информации, мы невольно утрачиваем иногда остроту восприятия. Часто мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим. Краски окружающего мира отражаются в наших глазах, его звуки проникают в наши уши, но мы, погрузившись в себя, в круг своих забот, в глубь своих чувств, не замечаем многого. Хотя каждый стал специалистом в своей области техники, науки или искусства, наша связь с природой от этого не окрепла. Мы все больше используем природу для своего блага, по праву сознавая себя владыками мира, однако нередко это сознание превращается сначала в пренебрежение к природе, а затем и к людям недавнего и далекого прошлого. У них не было телевизора, радио, электричества, автомашин, кино – как же они жили, что это за жизнь? А они жили, боролись, побеждали и не считали себя несчастными горемыками.

Так и нас иногда спрашивали, как мы можем жить без кино, театра, музеев, выставок, кафе, без всего, что принято называть культурой. Но ведь, во-первых, это только дополнение к основной жизни, к работе, а во-вторых, далеко не всегда культура человека связана с предметами культуры. Есть, глядишь, и магнитофон, и телевизор, и машина, но нет даже элементарных знаний и представлений об окружающем мире, о науке, музыке, живописи, литературе. В то же время на зимовках и в экспедициях нередко встречаешь людей, словно окончивших все возможные курсы и отделения университетов культуры. Спросишь, так ли это, оказывается, нет, зимует давно, даже считает, что «отстал от жизни», «одичал».

Мы никогда не чувствовали себя горными дикарями, стоящими в стороне от цивилизации. За время зимовок мы не утратили никаких качеств современного человека.

Мы закалились духовно и физически, стали опытнее, увереннее в себе, серьезнее. Ровнее стало дыхание, зорче глаза, крепче сердца.

Мы научились строить, взбираться по скалам, разбивать палатки, разводить костры, не бояться непогоды и расстояний.

Мы приобрели уважение к природе, желание познать ее законы, разгадать ее тайны.

Часто пишут о том, как человек изменяет горы. Но и горы тоже изменяют человека, делая его сильнее, смелее, зовя ввысь, помогая увидеть в себе высокое.