Текст книги "Снежная робинзонада"

Автор книги: Александр Яблоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Со станции быстро замечали прыгающую на белом фоне темную фигуру, и два-три лыжника, вздымая снежные буруны, срывались навстречу. В сопровождении почетного эскорта путник возносился на станцию уже налегке.

И вот рюкзак раскрыт. Свежие газеты, журналы, книги, какие-то сложные детали для радистов, вкусно пахнущие свертки. Но на все это богатство никто не смотрит – потом. Главное – почта. Ничего не ждут с таким нетерпением на зимовках и в экспедициях, как писем. Когда со дна рюкзака вытаскивают толстую пачку конвертов, даже на самых хмурых и озабоченных физиономиях расцветают застенчивые улыбки. Счастливчики тут же разрывают конверты и уносятся мыслями далеко от станции. Те же, кто ждали напрасно, молча выходят на крыльцо и долго смотрят вдаль, словно пытаясь увидеть что-то за подернутыми дымкой цепями гор.

В конце каждого зимнего месяца тонкие ниточки лыжных следов разбегались во все стороны от станции. Разбившись по двое, мы обходили по определенным маршрутам весь бассейн Кызылчи. Только лавиноопасные зоны выше 2500 метров оставались недоступными. Если на Ангрен-плато был один почти сорокакилометровый маршрут, то здесь около двадцати снегопунктов располагались по всему бассейну Кызылчи, позволяя получать очень интересные и ценные в научном отношении сведения о распределении снега в горах при самых различных формах рельефа. Кроме определения снегозапасов мы измеряли количество осадков в суммарных осадкомерах. Снегосъемка трудна и тяжела, поэтому в ней участвовали одни мужчины. Материалы снегосъемок использовались для гидрологических прогнозов, а также для изучения стока горных рек.

Иногда в конце зимы наступала оттепель. Но погода в это время была не пасмурная, как обычно во время оттепелей, а ясная, солнечная, безветренная, когда мы чувствовали, что, несмотря на снега, все-таки живем на широте Италии и Испании. Температура поднималась выше нуля, солнце заметно грело. Народ на станции был здоровый, закаленный, поэтому в такие дни все стремились позагорать. Однажды с любителями загара произошел забавный случай. На снегосъемке в мартовскую оттепель двое наших ребят решили загорать «по-настоящему». Они оставили на себе лишь сапоги, на которых держались лыжи, а все остальное, в том числе и трусы, связали в небольшие узелки, которые несли в руках вместе с приборами и лыжными палками. В замкнутой котловине Кутыр-Булака было тепло и безветренно. Внезапно из-за горы показался вертолет, на котором сотрудники САНИГМИ облетали бассейн Ангрена. Увидев на снегу две фигуры в костюме Адама, летчики не поверили своим глазам. Вертолет круто развернулся и на бреющем полете пошел над любителями ровного загара. А бедные «адамы» в смятении и ужасе тщетно старались прикрыться лыжными палками.

Пребывание на зимовке выработало у нас своеобразные «высокогорные» привычки.

Как-то в Ташкенте перед отправкой на Кызылчу мы, несколько зимовщиков, шли вечером по улице. Гидролог Карим зачем-то отстал; взглянув на нашу компанию сзади, он расхохотался. «Ты что?» – оглянулись мы. «Да вы посмотрели бы со стороны, как идете!» Карим согнулся, ссутулился, приподнял плечи и, будто поднимаясь в крутую гору с грузным рюкзаком, тяжело двинулся по асфальту. Мы переглянулись и тоже рассмеялись. Да, такая походка стала для нас привычной, как и слова «ущелье», «вершина», «обвал», «перевал», «хребет».

Резко бросалась в глаза разница между светлыми лицами горожан и нашими темными физиономиями, опаленными солнцем, ветром и морозом.

Привычка к хрустально-чистому воздуху гор в городе давала себя знать. Первые дни после спуска мы буквально задыхались от дыма, копоти и автомобильного угара, хотя местные жители их совсем не чувствовали.

Мы не особенно боялись лавин, привыкли к ним, как к опасности, которой можно избежать, соблюдая определенные правила. Но вот одиночества некоторые не выносили. Кое-кому из зимовщиков, даже мужчинам, почему-то внушали страх безобидные двухвостки, небольшие насекомые, иногда, особенно в первые годы, заползавшие в спальные мешки.

Обитатели станции были молоды и здоровы; жизнерадостность, требовавшая выхода, проявлялась в бесконечных шутках и розыгрышах, не всегда, к сожалению, носивших невинный характер.

Самой безобидной шуткой считалось подвесить в темноте над спящим приятелем сосульку, чтобы тому капало на нос. В другой раз зимовщику, боявшемуся быстрой езды на лыжах по скользкому плотному насту, натерли сзади комбинезон мылом. Когда тот по привычке на полном ходу попытался затормозить «пятой точкой», торможения не получилось, и бедный лыжник полетел в глубокий заснеженный сай. Во время работы в горах самой милой и обычной шуткой считалось скатить на стоящего ниже приятеля хорошую каменную глыбу весом в несколько десятков, а то и сот килограммов. При этом об опасности предупреждали лишь тогда, когда камень был почти рядом. Отчаянным кенгуровым прыжком человек спасал свою жизнь, а рядом, выбивая из скал искры и вспахивая землю, со свистом пролетала здоровенная булыга. Я был просто поражен, однако меня успокоили: «Какой же из него зимовщик, если он увернуться не сможет?» В ответ на эту железную логику я смог лишь растерянно развести руками.

Как-то весной мы решили попугать наших гидрологов, живших временно в небольшой будке в устье Кутыр-Булака, где они вели наблюдения за режимом этого притока Кызылчи. Решено было одеться в вывороченные мехом наружу тулупы и поздним вечером, с рычанием выскочив из-за камней, попрыгать вокруг будки и скрыться. Думаю, что эффект был бы потрясающий, однако возможность получить хороший заряд картечи несколько остудила наше воображение, и здравый смысл взял верх над необузданной фантазией.

Однажды наши собаки добыли дикобраза. Суп из этого страшилища получился довольно вкусный, иголки мы разобрали на сувениры, осталась страшная голова с полуприкрытыми желтыми глазами, жесткими колючими усами и оскаленными резцами. Увидев ее, наш станционный кот выпрыгнул из окна. Эту голову мы, шутки ради, собирались положить в приборную будку к метеорологам, сунув ей в зубы горящую папиросу. Но и на этот раз раздумали: увидеть в два часа ночи на пустынной метеоплощадке в знакомой будке ужасную харю – лучше не надо.

К берегам Лунного озера

Не обманывались и мы, когда нас манили неразгаданные тайны. Антуан де Сент-Экзюпери

Закончилась четвертая зимовка, растаяли снега, сбежали в реки веселые звенящие ручьи. Летом я снова был включен в состав очередной гляциологической экспедиции САНИГМИ.

Небольшой экспедиционный отряд всего из шести человек возглавлял Иван Андреевич Ильин. Нам предстояло исследовать оледенение бассейна реки Аксу, стекающей с северного склона Туркестанского хребта. В самые жаркие летние месяцы – в июле и августе – до восьмидесяти процентов стока Аксу составляют талые воды ледников. Поэтому так важно было узнать площадь и характер оледенения ее верховьев. Хотя в наши дни трудно найти на карте белое пятно, «терра инкогнита», однако есть еще районы, изученность которых недостаточна. К ним относился и бассейн Аксу. Правда, в 1934 году небольшой отряд Таджикско-Памирской экспедиции обследовал аксуйские ледники, но главной задачей этого отряда были геологические исследования, поэтому осмотр ледников был проведен довольно бегло, без подробного их изучения и описания. На карте расположение многих ледников и их очертания, нанесенные по материалам этой экспедиции, не соответствовали действительности. Теперь нам предстояло полное гляциологическое изучение верховьев реки Аксу.

…Закончены последние приготовления, погружено оборудование, продовольствие, звучат последние дружеские пожелания провожающих, и вот уже под колеса машины с шелестом стелется горячий асфальт дороги. Позади предэкспедиционные заботы, обсуждение планов работы, споры, волнения, а впереди сквозь сизую мглу Голодной степи все ярче проступают белые вершины гор.

Теплый встречный ветер треплет разложенную на моих коленях карту. По голубым извилистым линиям рек и коричневому узору гор я стараюсь представить себе, что нам предстоит увидеть. Заманчиво звучат незнакомые названия. На карте очертания реки Аксу напоминают виноградную гроздь, только вместо ягод – ледники. У самых истоков ее синеет небольшое продолговатое пятно – Айкуль (Лунное озеро). Вокруг не обозначено ни троп, ни дорог. Какое оно, это неведомое Лунное озеро, что за горы его окружают, какие ледники нависли на их склонах и залегли в ущельях?

В небольшом таджикском кишлаке Дакат мы перегрузили весь свой скарб на горных ишаков – сильных, выносливых животных, неприхотливых к пище, переносящих любую погоду. Но вот скрылся за поворотом кишлак, впереди долгие дни среди пустынных диких гор.

Перейдя глубокую, каньонообразную долину реки Аксу, мы двинулись вверх по правому берегу. Мутная белесоватая вода реки – один из признаков присутствия в ее верховьях ледников. При своем движении они, словно жернова, перемалывают камни в мелкую пыль – ледниковую муку, которая и окрашивает воду. Местами река текла в узком ущелье с отвесными стенами, которое она прорезала в своих собственных древних отложениях. У самой воды густо разрослись горные тополя, ива, облепиха, выше по склонам темнела арча.

Первый ледник мы обследовали в верховьях левого притока Аксу – Кульсая. Полтора километра мы шли по гигантским валам древних конечных морен. Лед неподвижным каскадом застыл на крутом склоне километровой длины.

Поднявшись на ледник, мы приступили к работе. Одни с помощью гипсотермометра и барометра-анероида определяли высоту, на которой находится конец языка ледника, и высоту расположения снеговой линии, другие фотографировали его общий вид и отдельные части, третьи подробно описывали ледник, отмечая на аэрофотоснимках его контуры, границы снега и льда. Это было нечто вроде практики, так как в дальнейшем работать предстояло группами, по двое. Выяснилось, что язык ледника лежит на высоте 3770 метров над уровнем моря, а фирновая зона, область питания, где скопляется снег, превращающийся со временем в лед, – выше 4000 метров. В прошлом ледник спускался намного ниже, чем сейчас.

Едва мы успели закончить работу, снизу подошло облачное море и захлестнуло нас. Все погрузилось в плотный туман, резко похолодало, на меховых воротниках появился иней, посыпалась снежная крупа с дождем и снегом. В тумане по компасу и карте вернулись в лагерь.

Более интересным оказался ледник в верхней части следующего притока Аксу – реки Джумруд, который мы исследовали втроем: Иван Андреевич, я и Петров. Четырехкилометровый застывший поток льда почти полностью покрыт мореной толщиной до метра. Недалеко от конца языка ледник почему-то расколот огромными поперечными трещинами, имеющими вид ледяных ущелий с почти отвесными стенами высотой до двадцати метров. На дне их небольшие озера и ручьи. Нас удивило отсутствие ледниковой реки. И только в трех километрах от конца ледника мы увидели, как несколько десятков мощных родников, вырываясь из обрывистого склона долины, образуют реку. Это так называемый зарегулированный подземный сток, когда вода течет внутри рыхлых ледниковых наносов. Как мы узнали позднее, такой сток был у большинства аксуйских ледников.

К истокам крупного аксуйского притока Берксу нам пришлось пробираться через девственный арчевый лес. Подлеска в этом лесу не было, редкие травы покрывали щебнистую почву. Словно зубы неведомого чудовища, торчали из-под корней и между стволами большие угловатые камни. Рядом с живыми деревьями стояли мертвые, высохшие от старости или опаленные молниями. То и дело преграждали путь поваленные корявые стволы, похожие то на оскаленную лошадиную голову, то на змею, то на паука, а то уж на вовсе неведомое страшилище. Настоящий заколдованный лес из сказки. Тишина и вечерний сумрак еще более усиливали впечатление.

На следующий день, оставив в лагере дежурного варить обед и смотреть за ишаками, мы поднялись к первому берксуйскому леднику. Между двумя скалами, как застывший черный водопад, вернее, камнепад, темнела его конечная морена. Под крутым лбом языка ледника – глубокий и узкий ледяной грот. Прямо из него вырывается мутная от ледниковой муки вода и кипящими каскадами с грохотом летит вниз. Местами ее русло пробито среди скал из чистого белоснежного мрамора – хоть сейчас в метро. Кое-где вода вырезала из скал причудливые скульптуры.

Мы поднялись еще на триста метров и оказались на леднике. Его поверхность была устлана сланцевым щебнем, так что иногда казалось, будто мы в каменистой пустыне, а не на толще льда мощностью в несколько десятков метров. Ослепительно сверкал в ледниковом цирке фирн, бездонной синевой темнели трещины.

На второй берксуйский ледник мы ходили вдвоем с Петровым. Это, пожалуй, один из увлекательнейших эпизодов экспедиции. Поднявшись по крутой осыпи и скалам, мы оказались в глубокой каменной чаше, куда с трех сторон, разбиваясь в мелкую пыль, срывались водопады. Вода уходила вниз по узкой трещине. Мы с трудом выбрались из чаши и более двух часов шли по моренам. Ледник лежал на высоте около четырех километров над уровнем моря, а над ним величественной, почти отвесной стеной вонзался в небо пик Акчукур высотой 5100 метров. На его склонах местами тускло белели мелкие висячие леднички. Обследовав ледник, мы поднялись на крутой и высокий скалистый гребень. Отсюда открывалась чудесная панорама. Волнами застывшего каменного моря уходили вдаль горы, тая в золотистой дымке. Внизу под нами матово блестели ледники. С трудом, помогая друг другу веревками и ледорубами, мы спустились на новый ледник. И вновь бездонные трещины, наполненные звенящим эхом капель, ледниковые «столы» и «грибы» из каменных глыб на ледяном основании, ручьи в ледяных руслах, тускло-белый фирн и голубоватый лед – удивительный, неповторимый мир льда, своеобразная картина в раме из угрюмых черных скал. Ниже ледника на альпийских лугах мы спугнули стаю уларов, а затем наткнулись на горных козлов. Красивые, стройные животные с удивительной легкостью умчались вверх по склону. Затем долина так сузилась, что пришлось идти почти по руслу реки между двумя отвесными гранитными стенами. Южная ночь наступала быстро, и скоро уже почти ничего нельзя было рассмотреть, кроме силуэта гор на звездном небе и белеющих на пути камней. Наконец вдали сверкнул огонь костра.

Штурм двух других небольших берксуйских ледников окончился неудачно. Перед нами в диком хаосе громоздились такие крутые скалы, такие узкие теснины, что добраться до цели было невозможно. Пришлось отступить.

Наконец мы двинулись к труднодоступным загадочным верховьям самой Аксу. Их загораживал громадный каменный завал объемом в несколько десятков миллионов кубометров. Когда-то, по-видимому от землетрясения, здесь рухнула и рассыпалась целая гора. Завал перегородил долину реки, образовав озеро Айкуль. Ишаки не могли пройти через завал, и, оставив животных, мы переложили наши пожитки в рюкзаки и двинулись дальше, чуть пригибаясь под полуторапудовым грузом. Мы долго шли по россыпям каменных глыб иногда величиной с двухэтажный дом. Озеро осталось в стороне от нашего пути. Однако на самом завале в неглубокой котловинке мы увидели второе, очень маленькое озерцо с водой удивительного ярко-лилового цвета, словно горные духи промывали здесь свои авторучки. На дне его голубели водоросли. Ледяная вода и острые камни отбили всякое желание искупаться.

Но вот завал позади. Скалы и осыпи сменяются небольшими арчовыми рощицами или участками альпийских лугов. В одйом месте с большим трудом преодолели известняковые скалы. В то время как один из нас, плотно прижимаясь к прохладной поверхности камня, медленно и осторожно полз вперед, другие страховали его прочной веревкой. Затем по закрепленной веревке уже с меньшим напряжением и риском перебрались остальные. К вечеру мы добрались до самой дальней, высокой и глухой части бассейна Аксу. На высоте 3400 метров под большим камнем расположились на ночлег. «Сон в летнюю ночь», – посмеивались мы, забираясь в глубину теплых спальных мешков. Порывы ветра приносили с ледников студеную прохладу ледяных высот, яркие крупные звезды переливались в выси. Взошла луна, залив горы неясным перламутровым светом, сгустились тени в ущельях. Тишина сковала горы, только внизу глухо шумел поток, продолжая свою вечную работу.

Утром мы с Аппиным обследовали небольшой каровый ледник, а другая группа исследовала самые дальние, почти погребенные под мощными моренами ледники, на одном из которых они обнаружили озера с чистой, прозрачной водой и отвесными ледяными берегами высотой с семиэтажный дом. Жаль, что я не смог увидеть их!

Попытка перебраться к озеру Айкуль, возле которого есть несколько ледников, через высокий скалистый отрог закончилась неудачно: отрог обрывался в воду отвесной стеной. Решили пройти к озеру с другой стороны.

Путь вокруг занял два дня. Наконец мы поднялись на водораздел между озером и Тенисбаем – небольшим притоком Аксу. Далеко внизу, стиснутая скалами, блеснула вода. Мы долго спускались по очень крутой, ползущей под ногами осыпи. Потом решили разделиться на две группы. Двое пошли к узкому длинному леднику и, обследовав его, в тот же день вернулись в лагерь, а мы с Джурой Каримовым поднялись к очень оригинальному леднику с двойным языком: один язык лежит на скале, а другой спускается вниз. Ледник довольно обширен и почти не покрыт мореной. Особенно красивой нам показалась его фирновая область, широкая, ровная, сверкающая чистым снегом, обрамленная венцом черных скал.

Работа на леднике заняла много времени, и нам пришлось заночевать на берегу озера под пологом нескольких арчовых деревьев. Так вот оно какое, таинственное Лунное озеро! Оно невелико: километра два в длину и несколько более полукилометра в ширину. Скалы почти отвесно уходят в темно-зеленую воду. Вдоль берега не пройти. Отмель есть лишь в устье небольшой ледниковой реки.

Мы набрали под спальные мешки сухой травы вместо матрацев, развели костер. Трудно передать словами чудесную гамму красок, сменившихся на поверхности озера от заката до темноты. А какой удивительный, волшебный вид имеет оно при свете полной луны! Не в такую ли ночь дал ему название неведомый первооткрыватель?

Закончив гляциологическое обследование верховьев Аксу, мы приступили к изучению ледников в трех ее крупных притоках: Гудундуке, Расрауте и Шибаробе.

Неподалеку от одного из гудундукских ледников на широкой поляне мы как-то раз увидели табун лошадей без пастухов. Потом мы узнали, что так часто делают в горах. По трудному пути назад лошадь без человека не пройдет. Со всех сторон долину окружают скалы, трава есть, вода тоже, живи да поджидай хозяина.

В бассейне другого притока Аксу нам встретился очень своеобразный ледник. В его фирновом бассейне льда образуется меньше, чем тает в языке ледника. Не только конечная морена, но и часть поверхностной морены заросла кустарником, покрылась тощей щебнистой почвой. По всей своей длине ледник осел посередине, над тающим льдом, и поверхность его стала вогнутой.

А совсем рядом, за небольшим отрогом, мы увидели большой долинный ледник, находящийся, если можно так выразиться, «в расцвете жизни»: мощные современные морены, выпуклая поверхность, ледниковые колодцы, трещины и т. д. Этот ледник имеет гораздо большую область питания – фирновый бассейн, – чем первый.

Завершением нашей экспедиции было обследование группы ледников последнего аксуйского притока – Шибароба. Вдвоем с Аппиным мы до полудня обследовали небольшой ледник на высоте около четырех километров над уровнем моря. Потом мой спутник ушиб ногу, и я один перебрался через высокий и крутой, увенчанный бурыми скалами гребень в соседнюю долину. Захватывающие дух дали открывались с гребня. На севере в струящемся мареве тонула Ферганская долина, а на юге всеми оттенками лазури сиял Зеравшанский хребет. Расстояние смягчало его массивность, придавая легкость величественным цепям гор. Внизу, у перевала Раутдын, я увидел два небольших ледничка: висячий, фирновая зона которого лежала на перевале, и второй, лежащий в каре и почти полностью погребенный под серым шлейфом морены. Спустившись вниз, я обследовал их и вернулся к Аппину.

На обратном пути уже в сумерках мы подошли к последнему леднику. Последние фотографии, последние отсчеты показаний приборов, последние слова и цифры ложатся на страницы полевых книжек Аксуйской гляциологической экспедиции…

И снова Ташкент. Льется в широкие окна несмолкающий шум большого города. У окна на столе пачка фотографий и бумаг. В них многие километры пути, сотни метров подъемов, тяжелая, а порой и опасная работа. Но зато экспедиция точно определила площадь оледенения бассейна Аксу (она оказалась больше, чем предполагалось), устранила несоответствие между картой и действительным расположением и конфигурацией ледников, изучила характер их таяния и стекания талых вод, установила характерные особенности некоторых ледников и их общие черты.

Материалы нашей экспедиции позволят давать более точные и полные гидрологические прогнозы реки Аксу, необходимые хлопкоробам.

А со временем люди научатся управлять водами тающих ледников.

Наши сегодняшние исследования – только начало…

И снова Кызылча

И она манила с прежней силой – теперь уже как символ всех ожидающих нас… неизведанных далей, высокогорных снегов и уединенных долин. Чарлз Эванс

Осенью 1961 года Кызылчу реорганизовали в снеголавинную станцию, главной задачей которой было исследование снежных обвалов. В связи с этим на станции создали постоянную группу лавинщиков-гляциологов, которую возглавил Кашиф Билялов.

И я вновь вернулся туда, где четыре года назад началась моя работа, став инженером лавинной группы. Правда, было немного неловко перед Иваном Андреевичем Ильиным, которому я обязан очень многим. Он надеялся, что я стану постоянным работником его отдела. Я пытался оправдываться, но, встретившись с его укоризненным взглядом, замолчал.

Я возвращался на станцию иным, чем был несколько лет назад, опытнее, грамотнее. Да и Кызылча была уже другой.

Великолепно оснащенная новая метеорологическая площадка белела, словно океанский корабль, высокой мачтой-флюгером и поручнями-оградой. Она была построена в новом, безопасном месте, куда никакие лавины не достанут. Рядом с ней встал большой новый дом – штат станции теперь насчитывал более двадцати человек. От нашей землянки осталась лишь небольшая заплывающая ямка, в которой хранились бочки с горючим. Лишь чистый родник по-прежнему поил всех своей холодной и вкусной водой, так же рокотала неподалеку река, шелестел сухой травой ветер, и те же горы окружали нас.

В связи с преобразованием станции работы по изучению лавин были реорганизованы и расширены. Появилась новая крошечная снеголавинная лаборатория, расположенная метров на пятьсот выше станции. Мы называли ее «Филиал». На север, восток и юг от узенькой площадки спускались крутые склоны, на западе вздымался крутой, узкий гребень. На площадке стояло нечто напоминавшее железнодорожный контейнер, обитый толем. Плоская крыша, два небольших квадратных окошка, узкая дверь. Все лето и часть осени кызылчинцы на ишаках, а чаще на себе затаскивали сюда деревянные щиты, доски, опилки, толь. Чтобы постройку не снесло ветром, ее притянули тросами к большим камням и забитым в землю трубам. Поставили рядом две метеобудки и осадкомер, водрузили на крыше плювиограф и датчик дистанционного ветромера. Все это немолчно звенело и гудело под порывами постоянно дующего холодного ветра.

Внутри домика, несмотря на тесноту, было тепло и уютно. В узком тамбуре попискивал на газовой плитке чайник со снегом. В комнате, если можно так назвать помещение размером не более трех квадратных метров, которое служило столовой, спальней и рабочим кабинетом одновременно, приятно гудели в железной печурке ветви арчового стланика, заготовленного еще с осени, урчал приемник «Турист», и все это было освещено теплым розовым светом десятилинейной лампы. Вой ветра, заставлявшего вздрагивать и покачиваться все сооружение, придавал этому маленькому уголку особый уют.

На нарах было оборудовано неприхотливое ложе очередного отшельника: кусок войлока и спальный мешок. Напротив стол-полка, позволяющий максимально использовать полезную площадь «Филиала». Но самым главным предметом был здесь, конечно, телефон, соединявший дежурного с Большой землей, каковой являлась для «филиальцев» станция. По телефону можно было сообщить о сходе лавин в некоторых невидимых со станции лавиносборах, проверить часы, уточнить приборы, узнать последние кызылчинские новости, сообщить, что нужно захватить следующей смене. Но даже и сам человеческий голос придавал бодрости. Иногда облачное море заливало станцию, мутные валы колыхались под самой лабораторией. Из облаков поднимались лишь отдельные вершины. А затем и сам «Филиал» погружался в сырую серую мглу. Одинокий обитатель высокогорной кельи чувствовал себя затерянным и забытым. Резкий звонок телефона заставлял вздрогнуть, встряхнуться. Помни, ты не одинок! Как бы ни были плотны облака, густ туман, силен мороз, жестока метель, темна ночь – мы рядом. И на душе становилось теплее и светлее.

Мы посменно дежурили в этом маленьком мирке.

Приходилось не только проводить метеорологические и гляциологические наблюдения, но и вести все хозяйство – от приготовления пищи до мытья полов.

Лаборатория находилась прямо над местом отрыва давансайских лавин, так сказать, в тылу врага. Раз в пять дней, надев страховые пояса и закрепившись прочными веревками за вбитые в трещины скал альпинистские крючья, мы спускались на крутые склоны и в глубоких снежных шурфах определяли свойства снега. Конечно, со временем это будут делать с помощью дистанционных приборов, а пока что приходилось самим на ледяном ветру тянуть замерзшими, непослушными руками динамометры, разрывая слои снега, взвешивать снег на весах плотномера, определяя его плотность, находить, изучать и описывать малейшие признаки лавинной опасности.

…В заботах незаметно проходит короткий зимний день. Отдежуривший гляциолог спускается вниз (после недельного одиночества Кызылча покажется ему столичным городом), и я, новый отшельник, остаюсь один. Догорают краски заката, усиливается мороз, с вершин тянет холодом. В небольшое квадратное окно видны свисающий с крыши снежный козырек и высокий сугроб, между которыми вьются тонкие струи поземки. Зажигаю десятилинейку, и на темнеющий снег ложатся красноватые блики.

Выходя ночью на наблюдения, я вижу, как вдали через перевал по дороге идут машины. Хотя дорогу у перевала нередко заносит, засыпает лавинами, дорожники расчищают путь, и движение почти не прерывается. Мне отсюда виден только свет фар: яркий – машина идет в Ангрен, тусклый, размытый – направляется в Ферганскую долину. Значит, не один я на ночной вахте.

Обычное

С утра со стороны Ангрена показались пряди перистых облаков. Они соединялись, уплотнялись, затягивая небо жемчужной пеленой. Столбик ртути в барометре медленно пополз вниз. Широкий радужный круг – гало – вскоре очертил солнце. После полудня появились высокослоистые облака. Солнечный свет проникал сквозь их сизый покров, словно через матовое стекло. А через семь или восемь часов после появления первых вестников приближающегося циклона показались главные облачные массы. Под прикрытием клочьев разорванно-дождевых облаков стеной надвигалось что-то сплошное, бесконечное, свинцовое. Вот оно подошло ближе. Несколько безмолвных всплесков призрачных волн – и станция погрузилась в густой и плотный туман. Вокруг сразу потемнело. На короткое время стена тумана внезапно отхлынула, и стало видно, как серые космы ползут вдоль Давансая и Головной, огибая станцию. Это стекающий со склонов холодный воздух отбросил первую атаку облаков.

Но циклон только начинал разворачиваться. Словно из бездны, шли и шли клубы облаков с далеких морей на заснеженные хребты Тянь-Шаня. Горы затопило облачным морем.

Повалил снег, непрерывный, густой. Плотный, почти ощутимый туман то тек снизу, то двигался вспять. Иногда на мгновение возникал просвет, в котором сквозь рваные клочья облаков нескончаемо летели куда-то белые вершины. Но затем слой туч стал настолько глубок, что ветер уже не мог его разорвать.

Снегопад усиливался, глубина выпавшего снега росла, и все окружающие предметы словно уменьшались. Короче становились флюгера, рейки, ограда площадки, погружались в снег дома.

Через сутки после начала снегопада, когда глубина свежего снега превысила тридцать сантиметров, в тумане послышались глухие вздохи. Это дышала «белая смерть» – лавины. Низкий гул затихал в глубине ущелий и долин. Снег пошел по-настоящему.

Горы сбрасывали со своих плеч тяжелый груз, но сверху сыпались новые массы снега, и снова каменные громады освобождались от бремени.

Мы ждали конца ненастья, ждали привычно, терпеливо, так как по правилам техники безопасности в такую погоду выходить строжайше запрещалось. Только гидрологи осмеливались иногда пробиваться на свои водомерные посты. Хотя их путь и проходил по безопасному от лавин участку, полное отсутствие дороги и видимости делало это путешествие не слишком приятным.

Через трое суток снегопад прекратился, облака, словно пороховой дым сражения, рассеялись, юго-западный ветер сменился обычным северо-западным, и утром мы зажмурились от ослепительного сияния снегов, покрывавших окружающие горы. В этом горении было что-то космическое. Смотреть на снег было трудно, как на солнце, так нестерпим был его блеск. Свежевыпавший горный снег отражает более девяноста процентов солнечных лучей. Даже не поднимая головы, можно было обжечь лицо и глаза.

Надев темные очки, мы стали осматривать окрестности. В верховьях Головной, Безымянной и Давансая виднелись сошедшие лавины. В течение нескольких часов после конца снегопада еще сохраняется угроза снежных обвалов. В то же время необходимо как можно быстрее обследовать все лавины. Но риск есть на любой работе.

Для обследования в первую очередь мы выбрали лавину в верховьях Головной. Она была наиболее доступна, а вероятность нового обвала, по нашим предположениям, там была наименьшей.

Нам пришлось здорово попотеть, пока, оставляя в рыхлом снегу глубокую синеющую лыжню, мы поднялись метров на шестьсот выше станции.

Какое страшилище состоит из языка и хвоста? Лавина. В плане лотковая лавина часто имеет вид капли. Передняя часть лавины – язык, задняя, заостренная – хвост.

И вот мы на языке. Вместе с новым снегом частично сошел и старый. Перед нами нагромождение тяжелых плотных комьев, некоторые в рост человека. Пришлось пробираться несколько сот метров без лыж по вздыбленной, словно вспаханной поверхности лавины. По пути мы фотографировали ее отдельные участки, определяли размеры, измеряли плотность снега. Мы словно охотники на туше убитого зверя, недавно еще свирепого и беспощадного, а теперь навеки неподвижно застывшего.