Текст книги "Снежная робинзонада"
Автор книги: Александр Яблоков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Ну что ж, посмотрим теперь, откуда этот зверь прыгнул. Хаотическое нагромождение снежных глыб кончилось, и мы стали подниматься по широкому лотку с гладкими, точно отполированными стенами из плотного снега. Несколько часов назад здесь неудержимым потоком пронеслись десятки тысяч тонн снега. «Словно бульдозер прошел», – сказал Кашиф. Но нет еще на свете бульдозеров с захватом в сотню метров. Наконец перед нами свежим мраморным изломом блеснула линия отрыва лавины. Динамометром со скобами и рамками мы измерили силу сцепления между отдельными слоями снега и внутри слоев, определили структуру снега, некоторые его свойства. Я в полевом журнале прикинул: да, снег, достигнув критической высоты, сорвался вниз под действием собственной тяжести. Причина схода лавины – перегрузка склонов снегом. Подробнее и точнее это будет выяснено на станции. Однако ведь мы не просто наблюдатели, а инженеры, производящие полевые наблюдения, поэтому нам и делать первые выводы и предположения.
Но вот плотномеры, похожие на небольшие минометы в чехлах, заброшены за спину, приборы уложены в рюкзаки; разворачиваемся, чтобы ехать обратно. Толчок, еще…
Буря, нет, ураган бьет в лицо. От быстрой потери высоты закладывает уши. Шелест снега под лыжами превращается в тонкий свист. Летят навстречу искристая снежная пыль, горы, небо, солнце. Пригнувшись, зажав под мышками палки, мы мчимся вниз, чуть притормаживая на поворотах. Тяжелые, окованные железом слаломные лыжи становятся невесомыми и вот-вот оторвутся от снега. Кажется, раскинь руки – и взлетишь. Ради нескольких минут и даже секунд такого стремительного полета горнолыжники готовы часами взбираться по крутым склонам.
На станции пообедали и снова в путь. Нас ждали еще несколько «белых невест», как мы называли лавины. Ведь с каждым часом свойства снега изменяются, можно опоздать и прийти совсем к иному снегу, чем тот, который создал обвал.
В этот же день мы провели «шурфование» и определение высоты снега. Высоту снега на различных склонах мы определяли в теодолит по рейкам, заранее установленным в недоступных зимой местах. Азимут и высота каждой рейки были указаны в журнале, поэтому находить их было нетрудно. Смотришь на рейку, находящуюся за несколько километров, где-то у самого гребня гор, и словно рядом видишь, как ветер крутит снежные вихри, наметая тяжелые карнизы. И вновь белые страницы журналов наблюдений заполняются цифрами, а белые страницы снега – следами лыж.
Вечером в нашей кают-компании зашел разговор об интересном явлении: почему в городах во время гололеда происходит так много несчастных случаев, а у нас за все годы зимовок не было ни одного перелома, вывиха или растяжения? А ведь ходили мы не по тротуарам. И дело не в какой-то особенной обуви или хитрых приспособлениях. В специальных альпинистских ботинках ходили очень немногие, да и то далеко не каждый день. Основной обувью были обыкновенные кирзовые сапоги, те самые, которые носят геологи, топографы, солдаты, колхозники и люди многих других профессий.
Не соблюдали мы и какую-то необыкновенную осторожность. Наоборот, смотришь иногда (если сам не являешься действующим лицом): кувыркается кто-нибудь с горы – щепки от лыж и палок летят. А сам цел. Хотя летел с кручи, на которую посмотреть – шапка валится. Но и этого мало. Возле станции соорудили трамплин. Сколько там было переломано лыж, но ноги – ни одной.
И дело не в молодости. Жизнь в горах выработала в нас постоянную внутреннюю напряженность, постоянную готовность всех мышц прийти на помощь телу. Причем мы сами этого совершенно не замечали. Мчишься на лыжах по плотному скользкому насту и думаешь при этом о чем-нибудь своем, не касающемся дороги. Но вот толчок – и тело само мгновенно восстанавливает равновесие. А если и свалишься, то тут же снова поднимешься, глянешь, целы ли лыжи, и снова в путь. И очень жаль, что в городе это ценное качество со временем исчезает.
Наши звери
Всякий, начинающий рассказывать истории про собак в компании обыкновенных, не слишком стойких людей, совершает непростительный грех. Джером К. Джером
Я люблю почти всех животных, В детстве под Новый год я иногда ходил в лес и там оставлял у каждой норки по маленькому кусочку хлеба – пусть и у зверушек будет праздник. Поэтому отведу несколько страниц и нашим веселым четвероногим друзьям.
Первым псом на зимовке был Барбос – любитель свободы, путешествий, дальних дорог. Неопределенной породы, пегий, поджарый, с сильными лапами и неутомимыми мышцами, он не имел хозяев и очень дорожил своей независимостью. Но в нас он почувствовал, видимо, что-то родственное по духу и остался на станции, где уже обитал маленький черный щенок. Мы сколотили для них конуру – общежитие, и жизнь собачья протекала, быть может, и в тесноте, но не в обиде. Ветер, мороз и снег Барбоса совершенно не беспокоили, но цепь повергала в ужас. Немало забавных происшествий пережили мы с ним.
Рекса, громадного лохматого киргизского волкодава, бросили больного пастухи, уходя с летних пастбищ. На Кызылче его вылечили, и он остался на станции. В одной из собачьих драк ему почти оторвали верхнюю губу, что придавало ему весьма мрачный и свирепый вид. Однако, несмотря на такую внешность, он обладал добрейшим характером. Он позволял класть себе в пасть руку, щекотать свое светлое поджарое брюхо и даже пытаться развязывать узелок, завязанный природой на кончике его пушистого хвоста. В ответ на эти шутки он лишь снисходительно скалил свои белые клыки, которыми можно было загрызть слона. Лет Рексу, по-видимому, было немало. Однажды, почуяв близкую смерть, он ушел в горы и не вернулся.
Жила на станции некоторое время и черная сучка Пальма; характером она ничуть не походила на добродушных кобелей, и ее застрелили пастухи, когда она пыталась напасть на ягненка.
Из младшего собачьего поколения на станции дольше всех жили сыновья Рекса и Пальмы, Бяша и Черт. Большой, несколько флегматичный Бяша был желтовато-белого цвета и несколько напоминал белого медведя в миниатюре. В противоположность ему Черт был совершенно черный, как собака Баскервилей. Однако при устрашающей внешности оба пса имели самый милый характер. Хотя добычи в районе станции для них почти не было, в марте по крепкому насту им иногда удавалось загонять и приносить на станцию линялых лис-караганок. Некоторые из нас фотографировались с ружьем в одной руке и с лисой – в другой. Собаки при этом сидели в стороне и ехидно улыбались. На цепь псов мы не сажали, в упряжку не впрягали – все-таки горы, да и снег глубокий, – однако приятно было просто идти на снегосъемку или гидропост в сопровождении двух свирепых на вид существ, повинующихся любому твоему слову или жесту.
Правда, наши псы далеко не были ангелами в собачьем облике. Однажды кто-то из нас привез на станцию четыре килограмма замечательной копченой колбасы, которую на всякий случай подвесили к потолку в чулане. Пронюхав об этом, Бяша потихоньку открыл лапой дверь и пробрался в запретную зону. Колбаса висела высоко. Бяша задумчиво почесал задней лапой за ухом и пошел за котом. Как они сговорились, для меня до сих пор остается загадкой. Наверное, каждое животное кроме родного знает еще несколько звериных языков. Так или иначе, Бяша объяснил коту обстановку, и хвостатые грабители пошли «на дело». Пес стал в дверях «на стреме», а кот полез на потолок. Добравшись до колбасы, он вцепился в нее и стал раскачиваться, пока та не сорвалась с гвоздя, и похититель вместе с добычей шлепнулся на пол. На стук выскочили сразу же заподозрившие недоброе хозяева колбасы. Быстро оценив создавшееся положение, Бяша схватил в зубы колбасу и кинулся наутек. Кот хотел последовать за ним, но был схвачен за шиворот и тут же выдран. После этого он всю ночь выл басом на чердаке, жалуясь на свою незадачливую судьбу. А его более удачливый сообщник слопал все четверть пуда вкуснейшей колбасы и чувствовал себя на собачьем седьмом небе. На дворе дул ледяной ветер, трещал мороз, замерзший Черт под крыльцом лязгал от холода и зависти зубами, а Бяша кувыркался в снегу, купался в сугробах. Ему было очень весело и, по-видимому, очень жарко.
…Лиловый нос, усы вразлет, пегий хвост, воинственно задранный к небесам, и зеленые глаза, светящиеся великолепным пренебрежением ко всему окружающему миру… Это «Дядя Вася», один из бессменных зимовщиков, принесенный на станцию крошечным полуслепым котенком и превратившийся со временем в белого с черными пятнами красавца. Со своего любимого места – антенны с видом полноправного самодержца он медленным и ленивым взором окидывал свои владения, хорошо сознавая, что является единственным котом на многие километры вокруг. Далеко не каждый представитель семейства кошачьих может похвастаться несколькими высокогорными зимовками. «Дядю Васю» окружало дружеское уважение людей и почтительная покорность четвероногого персонала станции. Но кот вообще не считал собак существами, достойными внимания. Когда наши собаки были еще щенками, кот когтями и зубами приучил их к порядку, и псы с юных дней росли в уверенности, что сильнее кошки зверя нет. Уже одно имя «Дядя Вася», а не какой-то там Васька говорило о многом.
Возвращаясь как-то с гидрологического поста, Гена Елисеев на пробитой в глубоком снегу узкой тропе буквально нос к носу столкнулся с молодым барсуком. Оба замерли от неожиданности. Через секунду барсук, круто развернувшись, кинулся наутек. Однако далеко уйти ему не удалось. Сбитый с ног приемом самбо и крепко стянутый ремнем барсук был завернут в телогрейку и торжественно доставлен на станцию. Полюбоваться на пленника собрались все свободные от дежурства зимовщики. Мелко дрожа и недоверчиво посматривая по сторонам, барсук сидел в углу конторы гидрологов. Неожиданно в комнату вошел «Дядя Вася», При виде незнакомца он ощерился, распушил задранный хвост, выгнул горбом спину и с высоким угрожающим воем – своей любимой боевой песней – двинулся в психическую атаку. Надо отдать должное его храбрости и самоуверенности, ибо барсук был раза в четыре больше кота. Сначала барсук оторопел. За свою жизнь он повидал в горах всяких зверей, но такого… Кот приближался медленно и неумолимо, как судьба. И тут, сделав стремительное, неуловимое движение, барсук укусил кота за нос. «Дядя Вася» исчез. На его месте с истошным криком крутился пегий вихрь. Затем кот огромными прыжками вылетел из комнаты.
Барсука окрестили Тишкой и решили оставить на станции. Насыпав перед ним целую горку хлеба и сахара, его заперли на ночь одного. Но тяга к свободе пересилила. Ночью барсук взобрался на стол и, разбив головой стекло, выпрыгнул наружу.
Наши собаки сидели в это время под окном и, задрав морды к звездам, тоскливо выли: извечная жалоба на неблагоустроенность собачьей жизни. Обычно господь не слышит обращенных к нему жалоб, однако на этот раз в ответ на собачий глас сверху раздался звон и вслед за этим прямо наголову ошеломленным псам упал барсук. Наутро мы нашли от него лишь хвост. Бедный Тишка!
«Собака – друг человека, а кот – почти брат», – как-то сказал один из нас, и был недалек от истины. Во время всех праздников «Дядя Вася» восседал вместе со всеми за столом, обычно рядом со мной, сохраняя на своей физиономии выражение достоинства и невозмутимости, как и полагается старому зимовщику.
Однажды мы решили женить нашего «Дядю Васю». Зимовщики с Ангрен-плато увезли отчаянно ревущего кота навстречу семейному счастью. На Кызылче сразу сделалось как-то пусто. Однако через несколько дней и «Дядя Вася» затосковал, видимо, по вольной жизни, по привычной компании холостяков и прибежал, вернее, приплыл по глубокому рыхлому снегу на Кызылчу, хотя самостоятельно шел по этому пути впервые. Мы долго не могли понять, что это такое, видя ныряющий в сугробах пегий хвост.
Вернувшийся был встречен с триумфом. «Дядю Васю» согрели, накормили, даже раздобыли где-то граммов двадцать спирта, чтобы не простудился. Усталый, немного захмелевший кот сидел в середине нашей компании, смотрел на нас зелеными глазами, и на морде у него было написано: «Братцы, я с вами, я ваш навеки!»
Путешествие в весну
Как-то в марте на станцию поднялся гидрометнаблюдатель водомерного поста Четыксай – Улумбеков и принес небольшой букетик подснежников. Приятно было узнать, что внизу на южных склонах уже цветут первые вестники тепла. А на Кызылче еще нередки метели и высота снега больше полутора метров. Пост Четыксай, как и пост на дне ангренского каньона, стоит на дне долины и закрыт от ветра.
Улумбеков получил на станции более двух пудов своего пайка. Нужно было помочь ему дотащить груз до дома, и Слободян послал меня. Заодно я хотел дойти до устья реки Иерташа, где на остановке «двадцать шестой километр» дороги Ангрен – Ко-канд был небольшой магазин. Расстояние меня не смущало. Еще как-то осенью, окончив сооружение «Филиала», мы с Насыровым получили два дня отдыха и отправились через Ангрен-плато на дно каньона к старому знакомому Глизеру. Наловив с ним рыбы, мы несколько килограммов ее принесли на станцию, пройдя в общей сложности четыре десятка километров по горам.
Чуть сгибаясь под рюкзаками, мы с Улумбековым двинулись в путь. Зашелестел под лыжами плотный снег. Пока спускались до устья реки Головной – самый крутой участок спуска, – пришлось несколько раз попробовать твердость наста различными частями своего тела. Пять верст от станции до Кутыр-Булака прошли за полчаса. Но дальше дорога пошла петлять по дну ущелья среди кустов и камней, а глубина снега уменьшилась до двадцати – тридцати сантиметров. Вокруг – каменная фантазия: замки, башни, ники, пирамиды, ступенчатые стены, крутые конусы осыпей, узкие теснины… Снежные шапки придавали каменным изваяниям совершенно сказочный вид. Местами со скал свисали огромные сосульки замерзших родников.
Нелегко давались эти подъемы и повороты нашему транспорту – трактору ДТ-54. Под снегом здесь похоронено столько деталей, что из них можно собрать еще один трактор. Крутой подъем с двумя поворотами – самое трудное место. Сколько раз с ревом и проклятиями мы подталкивали здесь хотевший опрокинуться неуклюжий прицеп, а то и просто перегружали поклажу на многострадальный трактор, обвешав его до предела: тюки, бочки, ящики висели за кабиной, по обе ее стороны, и даже лежали на крыше.
Возле пустой бочки из-под солярки я оставил лыжи. Дальше лучше было идти пешком.
Ниже долина несколько раздвинулась, скалы расступились. Мы прошли мимо «гремящей скалы». Это, конечно, была самая обычная, чуть вогнутая каменная стена. Но звук бегущей шагах в десяти Кызылчи отражался от скалы таким образом, что казалось, будто внутри камня гремит водопад. Каждый, впервые услышавший глухой, но отчетливый шум «внутри» скалы, был уверен в существовании подземного потока. Затем долина Кызылчи повернула на запад. Склоны, обращенные к северу, белели снегом, а на южных уже протянулись широкие, темные языки проталин. Белые венчики крокусов, золотистые подснежники, алые, чуть лиловатые ростки ферулы упорно пробивались сквозь камень к солнцу. Легкий пар поднимался от теплой высыхающей земли.
Вместе с Мишей Улумбековым я зашел в домик, разгрузил рюкзак. Моя черная борода и рыжие усы, как всегда, произвели сильное впечатление: младшие Улумбековы с писком спрятались за материнскую юбку.
И снова в путь. По двум доскам тропинка перевела меня через тихий неширокий Четыксай, затем по гидрологическому мостику через бурный поток Кызылчи и пошла петлять среди серых глыб известняка, темных валов глинистых оползней, вдоль берега вниз по реке. Здесь есть примечательный камень. Верхняя часть его откололась, и камень стал похож на старую мятую кастрюлю со съехавшей набок крышкой. Конечно, если бывают кастрюли величиной с двухэтажный дом.
Но вот скалы снова стиснули Кызылчу. Теперь они были не из серого кварцевого диорита, а из крепчайшего красного гранита. В грозные и величественные времена образования этих гор (вот бы поглядеть!) на гранит хлынули потоки расплавленного диорита. И сейчас на вершинах красноватых скал видна серая каемка. Обычно выветривающийся гранит имеет форму подушек, матрацев, а вот у устья Кызылчи одна из скал раскалывается почему-то на узкие пластины и граненые стержни, словно весенний речной лед.
Мутноватые воды Кызылчи слились с чистыми струями Иерташа. Тропа, круто извиваясь, пошла у самой воды. Вдали виден кишлак Иерташ: несколько десятков домиков с плоскими крышами, на которых высятся копны сена и соломы, глиняные ограды – дувалы, пирамидальные тополя. Снега вокруг почти нет, и синие тени облаков медленно плывут по бурым склонам гор. Совсем летнее солнце – камни теплые и ветер мягкий, ласковый.
И вот я у цели. Белое здание дорожной станции, магазин, чайхана. Перевал снова занесло снегом, сейчас там работают бульдозеры, поэтому дорога временно закрыта, движение прекращено, серая лента шоссе пустынна.
А вокруг те же величественные, могучие, скалистые горы, что были и год назад, и тысячу лет назад, и миллион. Тот же шум вспененного Ангрена, то же небо. А всего пять лет назад здесь не было ни этой дороги, змеей скользнувшей через горы, ни опершегося на мощные бетонные опоры нового моста через Иерташ, ни этих зданий. На наших глазах начинает меняться облик гор.
У чайханы к невысокой изгороди были привязаны лошадь, два ишака… и трактор. Я невольно усмехнулся: «Не убежит!» Несколько колхозников сидели на пыльных коврах чайханы, неторопливо потягивая зеленый чай. В магазине царил прохладный полумрак. На товарах красовались бирки на ужасном русском языке: «бирука», «кализона», «мужкой рукавец», то есть брюки, кальсоны, мужские рукавицы.
Чего только мне не поручили купить! Зубной порошок и пасту, мыло, пуговицы, конфеты, расчески, бутылку красного вина, гуталин, перочинный нож. Набивая рюкзак, я с облегчением вычеркивал из списка один предмет за другим.
Ну, весну посмотрел, погрелся, заказы выполнил, пора «возноситься». Вновь плывут навстречу реки, скалы, камни, снег, все больше и больше снега.
Уже вечерело, когда я подошел к станции. В сгущавшейся синеве ярко мерцали ее огни. Вокруг лиловели снега, с вершин тек холодный ветер. Но мне казалось, что я принес снизу немного тепла.
В выходной день
Мы сидели на крыльце, греясь в ярких и теплых лучах майского солнца. Прозрачный воздух был пронизан светом. Сверкали тающие снега, своим холодным горением подчеркивая глубокую синеву теней. Но это было выше, а на Кызылче уже давно зеленела трава. Вдали по склону наши собаки с азартом гоняли проворную лису. Та с непостижимой ловкостью увернулась от острых клыков, и вся лохматая компания с лаем исчезла за гребнем.
Рядом с нами спал на крыльце «Дядя Вася», блаженно потягиваясь во сне. Видно, ему снился кошачий рай: везде теплые печки, мягкие постели, незапертые кладовые.
Глядя на наших зверей, мы разговорились о том, кто из нас в каком году родился. По восточному обычаю, каждый год носит имя какого-нибудь животного. Через тринадцать лет название повторяется. Считается, что судьба человека будет похожа на жизнь того животного, в год которого он родился. Вскоре мирная беседа перешла в жаркий спор. Родившиеся в год мыши, зайца, кабана, коровы, барана утверждали, что все это глупости, предрассудки, ерунда, о которой и говорить не стоит. Напротив, рожденные в год тигра были очень довольны. Им, по-видимому, очень хотелось рычать, точить когти и крутить хвостом. Они хищно посматривали на «кабанов» и «зайцев».
Я, кажется, рожден в год волка. Если права примета, пусть пошлет мне судьба выносливость, стальные мышцы и железное здоровье волка, так нужные на нашей работе.
Пошумев и оставив «Дядю Васю» досматривать сны, мы пошли к широкому пологому склону недалеко от метеоплощадки, где в этом году решено было впервые вскопать огород. Нашли сравнительно ровный участок, сотки три. Скинув рубахи и майки, мы взялись за лопаты. Было воскресенье, нерабочий день, нас никто не принуждал, но все работали с увлечением. Блестели вспотевшие спины. Что заставляло нас с такой радостью и удовольствием переворачивать тяжелые, упругие пласты высокогорной целины? Ведь не так уж необходим нам мешок картошки, который мы соберем (если вырастет) с нашего огорода. А вот копаем, изменяя по своему желанию небольшой участок планеты.
К вечеру на склоне густо чернел квадрат вскопанной земли, который, словно печать, удостоверял: здесь – люди. Чувствуя усталость в не привыкших к подобной работе мышцах, мы были довольны и горды, словно вспахали весь Тянь-Шань.
После ужина я зашел в метеорологический кабинет. Завтра нужно подняться на «Филиал», там на северных склонах еще лежит снег. Я решил подготовить необходимые приборы для предстоящего «шурфования». В кабинете Кашиф склонился над какой-то сложной конструкцией.
– Это что за урод? Модель марсианина по последним представлениям?
– Нет, это для измерения твердости снега. Хочу на днях испробовать на «Филиале», пока еще там весь снег не сошел. Сейчас отрегулирую, чтобы осенью не возиться, а сразу за дело… Да вот не придумаю, как равномерно нагрузку усиливать. Гирьки не подходят, камешки тоже не годятся.
– А если воду наливать? Постепенно, в резервуар…
– Ай да Саня! Смотри-ка, оказывается, и в твою голову иногда приходят умные мысли!
Сомнительная похвала.
Я подошел к широкому стеллажу возле стола. Рядом с бездействующим еще осциллографом лежали примитивный динамометр и алюминиевые рамки – наш сегодняшний инструмент. Контраст, обычный при организации любых исследовательских работ, тем более что наука о лавинах еще молода, методика наблюдений над физико-механическими свойствами снега в горах только еще разрабатывается. Единственный в Союзе небольшой научно-исследовательский институт гидрометеорологического приборостроения пока не сумел, вернее, не успел создать нужные нам приборы, вот и приходится браться за дело самим. Я видел много интересных, оригинальных приборов, созданных инженерами и техниками лавинных станций. У нас на Кызылче их конструированием занимался Кашиф.
Вот и сейчас, уже забыв обо мне, Кашиф достал логарифмическую линейку и погрузился в какие-то расчеты…
– Вы бы хоть назвали как-нибудь вашу компанию, что ли, – посоветовала мне как-то одна из наших женщин.
– Зачем?
– Солиднее. Например: Совершенно Добровольное Общество Холостяков, сокращенно СДОХ…
– Брось! Никто не сдох и не собирается! – сердито фыркнул я.
…Но иногда в лунные весенние ночи душу охватывало странное волнение. И в глазах моих молодых товарищей я различал такую же неясную тревогу, словно ожидание чего-то. Конечно, в этом никто не признавался вслух, мужская гордость не шутки. Но вот кто-то остановился у крыльца, невольно поддавшись очарованию залитых перламутровым светом гор, тишине ночи, истоме теплого воздуха. Словно чего-то (а может быть, кого-то?) не хватает. Рядом незримо появлялась легкая женская тень. Ведь самому старшему из холостяков было всего двадцать семь. Вздохнет человек и медленно побредет в холостяцкое общежитие, наполненное крепким запахом пота и табака, где со стен сверкали белозубые улыбки журнальных красавиц.
Но проходила ночь, и нас вновь захватывал поток мужского труда: заброска продуктов, топлива, горючего, приборов, батарей на «Филиал», ремонт и возведение различных гидросооружений, перевозка, переноска, копка, стройка и прочее. Ночные призраки исчезали. И вот уже снова, слыша по радио, что «без женщин жить нельзя на свете, нет», мы только презрительно щурились: живем, не тужим, Гидрометслужбе служим и на жизнь не обижаемся.
Начало нового круга
Шел шестой год моей жизни в горах.
В ожидании автомашины, которая должна была идти с продуктами и горючим на Кызылчу, я сидел на узенькой скамейке в небольшом уютном скверике у входа в наше управление. Знакомое место. Густая тень яблонь надежно оберегает от жарких лучей августовского солнца. Этот скверик – своеобразная приемная управления. Кого только не встретишь здесь! Высокогорники, «робинзоны» с островных и береговых метеостанций Аральского моря, «пустынники» из Кызылкума, агрометеорологи Самарканда и Ферганы, гидрологи с Сырдарьи и Чирчика. Каких только историй здесь не услышишь! Историй не выдуманных, а созданных жизнью, происшедших вот с этими самыми людьми.
Загорелые лица, обожженные солнцем, ветром и морозом. Это не отчаянные искатели сокровищ, не прожженные авантюристы и сорвиголовы из старинных романов, а обычные работники нашей службы. Никто из них не считает свою повседневную жизнь чем-то исключительным, особенным, не замечает будничного героизма своего труда. Крошечные коллективы, четыре-пять человек, среди гор, в пустыне, на острове годами лицом к лицу с неприветливой природой. Не всегда может прийти на помощь самолет, катер или вертолет, главная надежда на самих себя. Незаметные труженики, рядовые Гидромет-службы, всегда находящиеся на передовой.
Недалеко от скверика главный управленческий склад с интереснейшими вещами, от которых так и веет романтикой. Тяжелые, окрашенные в зеленый цвет радиолокаторы, с помощью которых следят за полетом шаров-радиозондов. Широкие, плоские алюминиевые лодки, которым предстоит качаться и на спокойной Сырдарье, и на бешеных мутных струях Амударьи, и на крутых пенистых валах Арала. Тут же рядом спасательные круги. Рейки для измерения уровня воды в… море. Да, в море, словно в обыкновенной мелкой речонке. Решетчатые конструкции флюгеров, рулоны металлической сетки для оград, штабеля тонких радиомачт. В стороне несколько метелемеров, похожих на странные самовары. Метеобудки. Ящики с термометрами, барометрами, гигрометрами, психрометрами, осадкомерами. Десятки различных самописцев. Аккуратно сложенные ящики с геодезическими приборами. Возле продовольственного склада горы мешков, груды пакетов, пирамиды ящиков, коробок, банок, ряды бочек.
И здесь же, размахивая толстыми пачками накладных, мечутся взъерошенные и озабоченные будущие хозяева всех этих гидрометеорологических сокровищ – начальники «пустынок», «высокогорок» и прочих станций. Шум, крик: решается вечное противоречие между «нужно» и «дают».
Наконец во второй половине дня показалась и наша машина. Через несколько часов нам навстречу двумя рядами тонких тополей летела знакомая дорога Ташкент – Ангрен. Проносились мимо хлопковые поля, сады, кишлаки. А вдали медленно поднимались навстречу дымчатые громады гор.
Осень 1962 года нанесла нашему холостому обществу тяжелый удар: женился Рифат Насыров, старый кызылчинец, един из самых, казалось, стойких, самых надежных… Союз холостяков зашатался. Жизнь нас не щадила. На станции с каждым годом становилось все больше семейных, и последние жалкие остатки любителей личной свободы были загнаны в две небольшие комнаты.
Женское общество действовало не только на мужей. В стальном монолите холостяков стали проявляться явно капитулянтские настроения. Меньше стало бород и грив, мягче выражения, понемногу исчезали со стен полуголые красотки, вместо обычных телогреек и ватных брюк в обиход стали входить костюмы, белые рубашки, галстуки.
Но главное было не в этом. Стала исчезать наша «идеология», заключавшаяся в пренебрежении к слабому полу, великолепной уверенности в непревзойденном уме, силе, ловкости, здоровье и выносливости мужчин. Вот они, эти самые представительницы слабого пола, рядом с нами зимуют, ведут наблюдения, обрабатывают материал, делая это, к нашей зависти, с чисто женской аккуратностью.
Идеалы начали меняться. Непоколебимый, железный союз холостяков превращался просто в группу пока еще неженатых ребят, которым становились не нужны больше «идеологи» личной свободы вроде меня и Кашифа. Новое время – новые песни. И вместо суровых гимнов мужскому полу в нашей компании все чаще можно было услышать лирические мелодии.
И снова потянулись, пошли, полетели дни зимовки.
В сентябре 1962 года чуть выше «Филиала» закипела работа. Работники пятой гляциологической партии нашего управления сооружали для Кызылчи новую снеголавинную лабораторию, новый «Филиал». Старый «контейнер» отслужил свое.
Стройматериалы доставлялись на станцию машиной или трактором, там грузились на вертолет, прикомандированный специально для этого, и стрекозообразная машина с дробным гулом взмывала ввысь. Сесть на месте строительства было невозможно, слишком узок был гребень, к тому же резкие порывы холодного горного ветра могли швырнуть вертолет на скалы. Поэтому гвозди, доски, рамы, двери, кирпичи, инструмент сбрасывали на лету. Бросали так метко, что, кроме двух мешков с цементом, ничего не пропало. Но цемент, стекло и опилки все-таки пришлось затаскивать на себе, в рюкзаках.
Бомбежка с вертолета напомнила мне первую зимовку. Давно уже нет нашей землянки, на ее месте в квадратной яме стоят бочки с горючим. Но почему-то с теплым чувством я вспоминаю ее душный полумрак.
К ноябрю новый «Филиал» был готов. На длинном и узком пологом гребне километрах в двух от станции и метров на семьсот выше поднялся красивый темно-красный домик, возле которого выстроились приборы небольшой метеоплощадки.
В домике, как и в прежней лаборатории, были прихожая и одна комната, но значительно выше и просторнее прежних. Рядом в сарайчике дрова – обрезки досок и стелющаяся арча, баллоны с жидким газом, канистры с керосином и небольшой движок с генератором. Агрегат, к нашему огорчению, сломался в самом начале работы, и аккумуляторы для освещения и приборов пришлось затаскивать на себе. Из домика вниз по склонам тянулись черные змеи многожильных кабелей, идущих к датчикам температуры внутри снежной толщи, так называемым гребенкам. Самый главный, алюминиевый с простой серой изоляцией провод связывал лабораторию со станцией. Это телефон.
Все приборы, продукты, горючее и постели принесены были на наших плечах. В глубине тайги или гор, в пустыне или тундре не всегда помогает человеку машина. Кирка, лопата, рюкзак и сила собственных мускулов решают тогда дело.
Дежурить стали, как и в прошлом году, по одному. Опять тонкая линия следов, а затем лыжня пошла петлять среди скал и камней, беря в лоб сравнительно пологие подъемы и «елочкой» или «лесенкой» крутые, взбираясь выше и выше, пока не терялась на дымящемся поземкой гребне.
Снова раз в пятидневку к дежурному наблюдателю поднимался второй, вдвоем они проводили «шурфование», затем один нисходил на грешную землю, а другой оставался наедине с горами.
Некоторые из нас
Я не знаю ничего лучше, сложнее, интереснее человека. А. М. Горький
Однажды в экспедиции мне пришлось короткое время жить в голубой палатке. Снаружи она имела необычайно привлекательный вид, сияя чистой лазурью, освещенная солнцем, отбрасывающая голубые отсветы на поверхность снега, словно упавший на землю небольшой кусочек неба.
