Текст книги "Снежная робинзонада"
Автор книги: Александр Яблоков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Во время строительства комбината «Апатиты» в Хибинах были случаи падения лавин, сопровождавшиеся жертвами и разрушениями. Лавиноопасны также Кавказ, Памир, Тянь-Шань и другие горные области Советского Союза.
Существует несколько типов лавин. Ползущие по склону пласты принято называть осовами; лотковые лавины проносятся снежными потоками по крутым и узким лоткам – кулуарам, а так называемые прыгающие лавины срываются со скал белыми каскадами. Снег лавины может быть сухим, влажным и даже мокрым, насыщенным водой. Лавины из очень сухого пылевидного снега имеют вид облака.
Причинами падения лавин могут быть продолжительные и интенсивные снегопады, перенос снега ветром, разрыхление верхнего слоя снежного покрова солнечными лучами, оттепели, весенние дожди или образование в нижних слоях снега так называемой глубинной изморози – рыхлых и тонких кристалликов льда. Когда в результате какого-нибудь из этих процессов снег становится лавиноопасным, достаточно малейшего толчка – порыва ветра, выстрела, гула самолета и даже звука человеческого голоса, чтобы вызвать снежный обвал.
Объем снега, переносимого лавинами, иногда измеряется миллионами кубометров, а высота снега в них иногда достигает высоты многоэтажного дома. Сила удара летящего со скоростью поезда уплотнившегося тяжелого снега может превышать шестьдесят тонн на квадратный метр препятствия. Опасны даже небольшие лавины. В Хибинах был случай, когда лавина объемом всего в пятьсот кубометров сбросила с рельсов паровоз, тендер и вагон. Для человека же могут оказаться роковыми всего несколько кубометров сдвинувшегося снега.
Некоторые лавины образуют впереди себя мощную ударную воздушную волну, производящую разрушения там, куда не долетел снег. Интересно, что в некоторых пылевых сухих лавинах снег при движении электризуется и ночью светится слабым голубоватым сиянием. Нам, к сожалению, такое явление наблюдать не приходилось.
Из-за своей большой массы и плотности отложенный лавинами снег тает очень медленно. Его таяние растягивается до осени, поэтому лавины – своеобразный аккумулятор снега в горах, основной источник питания многих ледников Средней Азии.
Сейчас ведутся не только исследования лавин, но и практическая борьба с ними. Тысячами прочных деревянных, металлических и бетонных щитов ощетиниваются склоны над дорогами и зданиями. На пути лавин воздвигаются прочные земляные дамбы, дороги в лавиноопасных местах проходят по туннелям (дорога через Гиндукуш на перевале Саланг, дорога Фрунзе – Ош на перевале Тюя-Ашу) или по противолавинным галереям. Когда наступает время возможного схода лавин, из угрожаемого района выводят людей и технику, а затем залпами из минометов и орудий или взрывами обрушивают неустойчивые снежные массы.
Специальные научно-исследовательские учреждения для наблюдения, изучения и прогноза снежных обвалов имеются сейчас во многих странах; есть они и в нашей стране. С 1959 года и в Средней Азии существуют лавинные станции, лаборатории и партии.
Снегорои
Итак, я стал лавинщиком.
Ежедневно на сравнительно ровном участке недалеко от станции я выкапывал в снегу шурф. Затем спускался в узкий холодный колодец, присаживался на снежную ступеньку и начинал долгую и кропотливую работу, кратко именуемую у нас шурфованием. Обычно этим словом принято называть только копку шурфа. У лавинщиков же понятие «шурфование» включает в себя целый комплекс исследований снега.
Сначала определение и описание структуры снега. Самое главное при этом – умение различить на однообразной белой снежной стене разные слои снега, от ослепительно белого до тускло-серого, из которых, словно слоеный пирог, состоит снежная толща. Это умение появлялось со временем, по мере накопления опыта. Нужно было определить различные оттенки снега, величину и расположение его частиц, присутствие ледяных корок и тому подобное. Толщину слоев я определял линейкой.
Затем наступала очередь приборов. Погружались в толщу снега тонкие термометры. Плотномером я измерял плотность каждого слоя, а динамометром с набором металлических рамок и скоб – величину сцепления между частицами снега.
Раз в три дня я поднимался на высокий угловатый выступ-контрфорс у входа в ущелье Давансая, с крутых северных склонов которого часто срывались лавины. Там я тоже делал описание шурфов на ровном участке и на крутых лавиноопасных склонах. При этом приходилось страховаться тонким стальным тросом или прочной капроновой веревкой. Отсюда, с двухсотметровой высоты, хорошо была видна станция, метеоплощадка и клубок лыжных следов. Синие тени, чуть лиловатый отблеск полуденных снегов, поток света из голубой бездны…
Шурфование было у нас самой тяжелой и самой опасной работой. Тяжелой не в смысле затраты энергии, а, наоборот, из-за неподвижности, когда приходилось по нескольку часов не вылезать из глубокой снежной ямы.
Хорошо на южном склоне: солнышко светит, да и снег здесь редко бывает глубже полутора метров. Лавины отсюда тоже редко сходят, так что шурфуй на здоровье.
А на затененном холодном северном склоне глубина шурфа всю зиму больше двух метров. Стоишь перед снежной стеной высотой чуть не в полтора человеческих роста и знаешь, что если двинется снег, то тут уж никакая страховка не поможет.
Молчит снег, только тонкая дрожащая стрелка динамометра показывает, насколько надежна его толща. В слоях плотного, мелкозернистого, похожего в изломе на пиленый сахар снега силы сцепления иногда превышают пять тонн на квадратный метр. Тут и скрепером не подцепишь. А вот у самой земли под слоем крупнозернистого снега видны тонкие волокнистые кристаллы. Приходится опускаться на колени, чтобы лучше рассмотреть самое коварное проявление снежного метаморфизма – глубинную изморозь. Она возникает в результате перемещения паров внутри снежной толщи и образует горизонт скольжения, по которому сходит весь вышележащий снег. Однажды весной, спускаясь вдоль снежного карниза, я неожиданно услышал зловещий треск. Прямо у меня под ногами змеей скользнула извивающаяся трещина. Одним отчаянным рывком я оказался в стороне, а карниз вместе со всем находившимся на склоне снегом с грохотом рухнул на дно сая. Объем обвала доходил почти до двух тысяч кубических метров, а причиной схода послужило образование глубинной изморози.
Кроме шурфования в мои обязанности входило обследование всех лавин, сошедших в бассейне Кызылчи, и определение при помощи теодолита высоты снега по рейкам, поставленным в местах накопления снега.
Чуть выше меня проводил такие же «снегоройные» работы Кашиф Билялов. Я работал от САНИГМИ, он – от станции. К счастью, в скором времени это дублирование было прекращено и наши разобщенные исследования стали проводиться по единой программе.
Новый год
За тех, кто далеко, мы пьем,
За тех, кого нет за столом. Роберт Бернс
Перед самым новогодним праздником случилась довольно забавная история. В этом году, как и в предыдущем, на станцию Ангрен-плато не успели вовремя завезти топливо, поэтому было решено опять забросить его самолетом.
Самолет вели летчики, не знавшие места расположения станции. Заметив в глубине гор небольшой домик с метеоплощадкой, они решили, что это и есть цель их полета. На самом деле под ними была Кызылча, где в сарае хранилось пятнадцать тонн каменного угля.
На Кызылче никто ничего не понял. Самолет, о котором не было никаких радиограмм, внезапно появился из-за гребня и пошел в пике. Потом какой-то предмет отделился от него и со свистом врезался в снег. Один из зимовщиков подбежал к месту падения и с изумлением увидел толстое кривое полено. Недоуменно взглянул вверх, увидел идущий в новую атаку самолет и кинулся наутек. На этот раз плотное трехпудовое узловатое полено, словно ракета, наискось пробило фронтон дома, потолок, дверь и застряло в полу рядом с остолбеневшим Борисом Латышевым. Несколько секунд стояла тишина, в которой растворялся рокот самолета, затем оглушительный хохот потряс станцию. Начальник станции Сергей Петрович Чертанов пустил красную ракету и замахал самолету алым полотнищем – дескать, осторожней надо! Но летчик, видимо, воспринял это как радостный привет и высыпал из самолета прямо над головами кызылчинцев еще несколько связок дров. Все бросились в дом.
Когда «бомбежка» закончилась и самолет с победным гулом растаял в стороне Ташкента, о происшествии сообщили в управление, а оттуда на аэродром. Для Кызылчи это был один из забавных случаев в ее истории, а «платовцам» пришлось подождать еще несколько дней, пока наконец новый груз топлива был доставлен точно по адресу.
Наступила новогодняя ночь.
Все сотрудники станции, исключая дежурных, собрались в кают-компании. В углу у окна сияла стеклом и фольгой игрушек высокая елка, вернее, арча, срубленная в низовьях Кызылчи. Под потолком на резинке медленно крутился волейбольный мяч, оклеенный осколками зеркал. Когда тушили свет, на мяч направляли лучи нескольких карманных фонариков и световые зайчики скользили по стенам, создавая иллюзию густого снегопада.
На стене появился свежий, праздничный номер нашей «полулегальной» стенной газеты «Фотохохма». Я до сих пор не знаю, кто ее издавал, – настолько это было законспирировано. «Фотохохма» появлялась нерегулярно, но пользовалась большим успехом. Это была, конечно, не стенгазета, а своего рода фотовитрина на злобу дня с забавными подписями. Успех «Хохм» заключался в их полной неожиданности. Однажды я увидел там и себя с гусем под мышкой (как-то на станцию привезли гуся, он вырвался, и я бежал за ним целый километр, пока не поймал) – это называлось «Паниковский на Кызылче». Вот «Кызылчинские папуасы» – наши ребята после разгрузки привезенного на станцию угля. А вот несколько страдающий шпиономанией радист Витя Бурмин, наливая из бочки бензин, настороженно к чему-то прислушивается: «Слышен подозрительный шум в Давансае».
Но на этот раз неведомые редакторы «Фотохохмы» превзошли себя. В новогоднем номере была использована тема известной открытки: медвежонок, спускаясь с вертолета, протягивает пингвинам календарь, поздравляя их с Новым годом. Однако с помощью старых фотографий, клея и красок картина приобрела несколько иной вид. У пингвинов появились головы кызылчинских зимовщиков, а у медвежонка – физиономия одного уважаемого и почтенного работника Гидрометслужбы. Он протягивал пингвинам плотномер новой конструкции.
Стол ошеломлял своим убранством всех привыкших к средневзвешенным величинам казенного пайка. Сияли генеральские звезды на бутылке с коньяком, пестрели цветные этикетки вин, темнело зеленоватое стекло «рядовых» – пива и лимонада. Между бутылками располагались закуски: кружочки колбасы, квадратики сыра, ломтики хлеба, банки с консервами, блюда с винегретом. Блики света играли на металле вилок и ножей.
Аппетит у всех был отменный, однако по традиции к трапезе нельзя было приступать до концерта по заявкам работников нашей службы. И вот наконец: «Говорит Ташкент!» Ко всем работникам Гидрометслужбы Узбекистана обращается начальник управления. Общий обзор событий прошедшего года, поздравление с наступающим. Затем счастливчики слышат голоса своих родных и близких. Голоса сменяются музыкой, звучат знакомые песни, любимые мелодии. Приемники всех метеорологических станций Узбекистана, от снежных гор до далеких островов Аральского моря, настроены сейчас на одну волну. И когда затихают последние аккорды, первый тост провозглашается, конечно, за Гидрометслужбу, за тех, кто в пути, на зимовке, в экспедиции.
Бьют куранты Ташкента. А московские отметят приход Нового года только через три часа.
Звенят стаканы, звучат тосты. Я запеваю нашу любимую:
В саду при долине
Громко пел соловей,
А я, мальчик, на чужбине
Позабыл всех друзей…
Как приятно у теплой печки петь о вьюгах и морозах, так и среди друзей иногда интересно вообразить себя «позабытым, позаброшенным с молодых, юных лет». Здоровые, молодые, полные сил ребята горестными голосами подхватывают:
… И родные не узнают,
Где могилка моя…
А самим еще жить да жить лет до ста. Да и не любит молодость долго грустить, даже в шутку.
Сдвинуты в угол столы и стулья, гремит музыка, трещит под каблуками пол. Стучат тяжелые подкованные сапоги и неуклюжие горные ботинки.
Я сижу в углу, между столом и окном. Танцевать не хочется, да и не умею, и, облокотившись на стол, я молча слежу за своими товарищами. Раз праздник, то можно отложить свои снеголавинные заботы и поближе взглянуть на тех, кто рядом.
Что привело нас сюда?
Одних – интерес к изучению лавин, рек, климата гор; других – сама природа гор, суровая и неповторимая, постоянно требующая внимания, внутренней собранности; третьих – любовь к свободе, хотя и довольно своеобразно понятая, потому что на нашей работе строгая дисциплина, притом из коллектива, хотя и небольшого, никуда не денешься. Но зато вместо узких улиц и тесных переулков вокруг возвышаются вздыбленные каменные валы, увенчанные, словно пеной, снегом. Нет грохота и сутолоки, воздух не пропитан дымом и выхлопными газами. Отойди от станции сотню шагов – и останешься один на один с природой среди тишины и покоя.
Были и другие, мятущиеся, ищущие себя люди. Ведь в жизни мы нередко не только увлечение принимаем за любовь, но и любовь можем принять за временное увлечение. Так и они, став хорошими работниками, грамотными специалистами, продолжали мечтать о другой работе, о новой профессии. Очень трудно найти себя.
Как-то в одном из журналов, сейчас уже не помню в каком, я прочитал, будто американский попугай, запущенный вместе с другими подопытными животными в космос, в искрящейся звездами выси презрительно воскликнул: «Все это бизнес!» Нечто вроде этого не раз приходилось и нам выслушивать по своему адресу.
Конечно, люди в горах бывали всякие. Некоторые не выдерживали даже самого короткого времени. Одним не позволяло здоровье, другим не нравился климат, третьи не уживались в коллективе, четвертых просто неудержимо тянуло вниз, в большой мир людей, где кино, театры, библиотеки, магазины, женское общество. Среди оставшихся были и такие, что работали только ради денег. Но таких было немного, и это были самые скучные люди на зимовке. Между прочим, и они долго не задерживались.
Да мы и не умели тратить деньги. Народ на станции был молодой, преимущественно холостой, сыты и одеты за казенный счет. Пить было незачем: наша работа требовала полной отдачи сил и была интересной, а пьют, когда скучно, от неудовлетворенности жизнью. В связи с финансовыми «излишками» на станции нередко прокатывались своеобразные эпидемии. Вдруг у всех появлялись дорогие фотоаппараты, щелкали затворы, везде пахло проявителем, с потолков свешивались черные змеи пленок, и бесчисленные фотографии несчетное число раз повторяли наши физиономии. Но фотомода проходила, аппараты исчезали в чемоданах и рюкзаках, а на станции по вечерам, захлебываясь и вразнобой, ревели два аккордеона и баян, хотя играть по-настоящему умел только один Борис Латышев. По этой причине два инструмента скоро умолкли. На короткое время установилась тишина, которой навсегда положило конец появление пяти (!) магнитофонов. Для нашей станции это было гораздо больше, чем просто много. Записывались музыка, речь, лай, мяуканье, вой ветра, раскаты грома, а затем все это без конца проигрывалось.
Конечно, были и более разумные покупки. Кое-кто накопил на покупку дома, мебели, другие ездили в отпуск в Крым или даже за границу. Но особых стремлений к накоплению финансов, как правило, ни у кого не было. Не затем отдавали мы «праздник жизни – молодости годы» горам. Ценность жизни измерялась здоровьем, силой, молодостью. Горы были для нас путем ввысь, а не сейфом.
Через реки, горы
и долины
Это непременное качество всех путешествий – обогащать человека огромностью и разнообразием знаний – есть свойство, присущее счастью. К. Паустовский
Летом 1960 года наша партия проводила исследование ледников в бассейне Чирчика. На аэрофотоснимках мы уточняли очертания ледника, границу между снегом и льдом, чтобы позднее точно установить площадь всего оледенения. По отметкам, сделанным предыдущими исследователями, мы определяли величину и скорость отступания ледников. На камнях конечных морен и на скалах мы ставили и свои метки с указанием даты. От этих меток измерялось расстояние до языка и других точек ледника. Повторив эти измерения через несколько лет, можно будет получить дополнительные данные об изменении ледника. Фотоаппараты также были нашими рабочими инструментами. Снимки, сделанные с одной точки через промежутки в несколько лет, также помогут узнать, как изменились форма и размеры ледника.
Высоту расположения языков ледников над уровнем моря мы определяли гипсотермометром. На маленькой спиртовке кипятили небольшое количество воды, по температуре кипения определяли атмосферное давление (известно, что, чем больше высота над уровнем моря, тем ниже температура кипения воды), а по нему в свою очередь высоту над уровнем моря. К сожалению, более современные барометры-анероиды, сразу показывающие высоту стрелкой на циферблате, менее точны. Составлялась подробная гляциологическая характеристика каждого ледника.
Мы прошли по горам больше четырехсот километров, преодолели восемь перевалов высотой более трех тысяч метров над уровнем моря. Позади долины, горы, реки, похожие одна на другую и в то же время неповторимые.
Вот, например, перевалы. Через один ведет широкая скотопрогонная тропа, почти дорога. Другой завален обломками скал, конусы осыпей преграждают путь. Тут никакой тропы нет и в помине, но то, что, по слухам, через этот перевал кто-то когда-то прошел, придает нам решимости и уверенности. Пологие перевалы берутся «в лоб», на крутых приходится крутить десятки петель серпантина. Некоторые перевалы лежат среди моренных нагромождений и холодных чистых озер, другие приходится преодолевать по льду и снегу, обходя коварные трещины и бездонные ледяные колодцы. Одни мы миновали легко и почти незаметно, например перевал с устрашающим названием Ишак-Ульды (Ослиная Смерть), на других же наши ишаки срывались со склонов и кубарем летели под откос, разрывая подпруги и вьючные веревки, ломая седла, разбрасывая по склону содержимое вьюков и при этом оставаясь совершенно невредимыми. Приходилось всем коллективом затаскивать осла на тропу (а это не легче, чем «из болота тащить бегемота»), собирать, подсчитывая убытки, наши вещи и вновь загружать хвостатый транспорт. А в это время какой-нибудь другой оставшийся без присмотра осел самостоятельно трогался в путь, делал неверный шаг и, не поддержанный погонщиком, тоже летел вверх тормашками, ломая сухие кустики ферулы.
Долины. Одни широкие, пологие, покрытые ковром альпийских лугов. Здесь нам часто встречались юрты и палатки чабанов, табуны коней, отары овец. На берегу Ойгаинга мы видели целый палаточный городок геологов. Другие узкие, с гремящей вспененной рекой среди причудливых скал. Река завалена каменными глыбами нередко с дом величиной. Тут уж смотри в оба за каждым шагом каравана. Но ослы и сами понимают, что здесь кувырканье добром не кончится, идут, как по канату. На дне долины сыро, сумрачно, в воздухе висит водяная пыль. Среди каменного хаоса кое-где видны кусты и деревья. И наконец, долины, высоко расположенные, тесные, с крутыми склонами и неровным дном, засыпанные снегом, льдом и камнями. В сизом сумраке догорающего вечера или накрытые тенью низких облаков, долины эти оставляли щемящее чувство тоски.
Горы. Далеко протянулась могучая стена Чаткальского хребта. Короток и крут Сандалашский хребет, высок обвешанный ледниками Пскемский.
Реки. Мутный быстрый Чаткал врезал свое русло в дно широкой пологой долины. От воды ступенями поднимаются крутые террасы. В долине несколько кишлаков и, конечно, приют отшельников – метеостанция. Сандалаш чище, уже, быстрее, чем Чаткал. Его берега покрыты густым ковром горных лугов. А бурный Ойгаинг окаймлен густыми зарослями березы. Странно видеть красавицу русских равнин на фоне скал и водопадов. Река Майдантан запомнилась довольно сложной переправой связанных ишаков в люльке с одного берега на другой. И было еще великое множество других ручьев и речек разной ширины, глубины и мутности; но все они были одинаково холодные, иногда почти ледяные. В их глубине отражалось то золото рассвета, то блеск полуденного солнца, то багрянец заката, то серое ненастье.
Ледники – неподвижные реки, гигантские природные аккумуляторы влаги. Одни ровны и широки, с чистой плоской поверхностью, другие, точно кабаны, зарылись «мордами» в толщу морен, а третьи так расколоты трещинами, что напоминают огромную ледяную терку. У ледника Кара-Булак два больших ледопада, один из которых имеет вид почти отвесной ледяной стены высотой в несколько десятков метров. У одних ледников реки вырываются из широких, как туннели метро, ледяных гротов, а у других талые воды просачиваются сквозь толщу морен и выходят (или, как говорят специалисты, выклиниваются) несколькими километрами ниже конца ледника.
На скалах сохранились сделанные прежними исследователями отметки; некоторым из них лет по тридцать. До них уже не дотянешься – так сильно осел лед за эти годы. Ледники Западного Тянь-Шаня, как и всей Средней Азии, отступают, А именно в них берут свое начало многие реки. Летом, когда стаивают сезонные снега, ледники – единственный источник влаги в горах. Поэтому каждый год все больше гляциологических экспедиций поднимается в суровый мир высокогорья, где царят льды и снега, чтобы выяснить причину этого отступания, узнать характер и интенсивность этого процесса. А зная причину явления, можно не только дать его прогноз, но и воздействовать на него в нужном направлении.
Снежные дни
После возвращения из ледниковой экспедиции я снова был откомандирован на зиму на Кызылчу.
Командовал Кызылчой ее бывший старший инженер Анатолий Слободян. Мой коллега Кашиф Билялов, отчаянно отмахиваясь от своей основной должности инженера-метеоролога, рвался к лавинам, к снегу. Появились на станции и новые зимовщики. Некоторые работали очень недолго, и я при всем желании не могу вспомнить ни их облика, ни характера. Другие, напротив, запоминались сразу и надолго. Полтора года проработали на Кызылче Артамоновы, целая семья. Оба, он и она, были радистами. Вместе с ними зимовали и их дети, два мальчика лет шести-семи, кажется близнецы. Мы, холостяки, удивлялись: иметь такую семью и все еще ездить, жить на зимовках! А они уже объехали весь Памир, а после Кызылчи «махнули», кажется, на одну из пустынных станций. Они обладали прекрасным умением уживаться, вернее, хорошо, спокойно, дружно жить в любом коллективе, среди самых различных людей и устраивать свой дом в любых, далеко не комфортабельных условиях. В их отношениях чувствовалось взаимное уважение, они всегда помогали один другому. И мы не могли найти в обиходе этой славной семьи ничего, что бы усиливало наши холостяцкие позиции…
Все семейные – их было пока немного – жили отдельно по своим комнатам, благо жилплощади было достаточно, «земляночный период» давно стал историей. Большинство же коллектива в то время составляла холостая вольница, главным образом гидрологи и гляциологи, представители наиболее трудных и опасных, то есть наиболее мужских, специальностей.
Зима четвертого года моего пребывания в горах была очень малоснежной. Первые лавины сошли только в конце февраля, хотя обычно снежные обвалы начинали рушиться в середине декабря, а в некоторые годы и в ноябре. Но для нас, лавинщиков, и это было неплохо, а то мы уже начинали чувствовать себя тунеядцами. Правда, мы регулярно «шурфовали», наблюдали за температурой снега, за его высотой, но все это было не то. В конечном счете для лавинщика главное сами лавины.
Сошедшие в феврале лавины были сравнительно невелики, по нескольку тысяч кубометров объемом. Одни из них сошли сразу же после снегопада, так как склоны были перегружены снегом, а другие только через двое суток после снегопада. Вот и дай тут прогноз, предскажи сход лавин! Казалось, снег осел, уплотнился, стал надежнее, безопаснее – и вдруг летят со склонов окутанные тонкой снежной пылью тяжелые белые волны, заваливая ущелья и долины, запруживая реки. Есть над чем подумать.
Хорошо метеорологам! Уже по одному виду облаков можно определить погоду на сутки вперед. Да тут еще на помощь приходят барограф, термограф, гигрограф и другие приборы. Кроме того, они всегда могут получить прогноз по радио прямо из управления. Даже животные и те кое-что понимают в погоде. Забирается кот туда, где потеплее, свертывается клубком или собаки в снег зарываются – жди непогоды.
Сложнее у гидрологов, но они держат связь с метеорологами. Началась оттепель, значит, жди повышения уровня воды, увеличения расхода. Крепчает мороз – мелеют реки, скрываются под ледяной крышей.
Совсем иное дело у нас, лавинщиков. Медленно струятся где-то в загадочной толще снега тонкие-тонкие струйки пара. Да, именно пара, потому что при низкой температуре жидкой воды нет, только пар, но не горячий, как из носика чайника, а холодный прозрачный пар неторопливо течет среди ледяных кристалликов от «теплых» к «холодным». Правда, понятия тепла и холода здесь относительны. «Теплый» – это минус пять, минус десять градусов; холодный – минус пятнадцать, минус двадцать. Плывет пар, оседает на гранях ледяных частичек, растут кристаллы. В одном месте растут, а в другом уменьшаются – испаряются. Сравните декабрьский снег и апрельский. В первом частицы мелкие, белые, неровные, слипшиеся. Снег мягкий и вязкий. А апрельский талый мокрый снег состоит словно из ледяной крупы. Это он стал таким за зиму.
И почти в каждой стадии своего превращения снег может сорваться вниз лавиной. Зависит это не только от его внутреннего состояния, но и от погоды, от крутизны склона, от подстилающей поверхности, от высоты над уровнем моря, от затененности и освещенности. Вот и получается, что на одном склоне снег крепкий, надежный, танком не сдвинешь, а на другом, глядишь, загремел по врезу снежный поток или целый пласт в несколько гектаров пополз вниз. Очень сложное это дело – прогноз лавин!
Но ведь чем сложнее, тем интереснее. Лавинове-дение – наука молодая, и занимается ею в большинстве народ молодой. А в молодости так интересно взяться за что-то новое, неизученное, причем именно трудности и опасности делают работу еще интереснее.
Обо всем понемногу
«Бог создал любовь и дружбу, а черт – Гидрометслужбу», – тяжело дыша, ругались мы, таща, словно бурлаки, на десяти сбитых плотом лыжах двадцатипудовый двигатель. Глубина снега достигла метра, трактор больше не мог пробиться на станцию, поэтому последнюю, самую трудную часть пути приходилось преодолевать таким древним способом. Утопая в сугробах и обливаясь потом, останавливаясь через каждые пять метров перевести дух, мы за полдня дотащили агрегат до станции. Пока электрики выбирали место для его установки, мы отдыхали.
Слабый снегопад, продолжавшийся почти сутки, кончился, туман рассеялся, облачность растеклась, только в вышине золотились спутанные тонкие пряди циррусов – перистых, самых высоких облаков. Горы пылали. Огромные языки оранжевого пламени вздымались над вершинами, колеблясь, угасая и вновь разгораясь. Заснеженные горы светились странным светом, смесью багрянца и золота. И с них струились ввысь столбы, струи, стены холодного огня. Это было одно из самых величественных зрелищ, какие нам пришлось видеть в горах. Необычайно прекрасны сами по себе закаты в горах, зажигающие небо, но горящие горы на фоне тающих облаков были настолько прекрасны и тревожно-грозны, что душу охватывало торжественное волнение, забывались усталость, сырость, холод, боль в мышцах.
Причина этого волшебства довольно прозаична. Просто ветер переносит сыпучий свежевыпавший снег с одних склонов на другие, поднятый ветром снег окрашивается лучами заходящего солнца в огненные цвета.
Отдохнув, мы вновь принялись за работу. Продели в скобы у основания агрегата ломы, поднатужились и с кряхтеньем, воем, стоном и, наконец, радостным ревом затащили тяжелый груз через узкую дверь в агрегатную, поставили на фундамент. Теперь у нас, как в городе, будет настоящее напряжение – двести двадцать вольт!
Если бы посадить в кызылчинскую баню антарктического пингвина, он бы запел: «Вернулся я на родину». Только благодаря закалке мы могли спокойно мыться, стоя на льду и плескаясь кипятком из тазика. Между прочим, мы мыли в бане и нашего станционного кота.
Днем станция освещалась от батареи аккумуляторов с тридцатишестивольтовым напряжением, а вечерами стали заводить новый генератор на двести двадцать вольт. По сигналу – трехкратному миганию света – мы меняли лампочки, затем в сеть подавалось высокое напряжение. Баня же, как и положено, освещалась от аккумуляторов постоянно, лампочки здесь никогда не меняли, и смена напряжения на станции этого учреждения не касалась.
И вдруг однажды в самый разгар мытья свет в бане зловеще замигал. Все на миг оцепенели. Включение высокого напряжения в баню, где мокрые провода тянулись по сырым стенам, угрожало всем моющимся смертельной опасностью. Среди голых поднялась паника. Некоторые, не смыв мыла, стремительно кинулись в раздевалку, судорожно натягивая одежду на скользкое тело. Другие собрались окунуться в железную бочку с ледяной водой или в бак с кипятком, чтобы «экранироваться» от удара током. Свет замигал чаще, испуганный рев раздался громче, из бани выскочила фигура в костюме Адама и длинными прыжками устремилась по сугробам на электростанцию.
Оказалось, что наш радист и электрик Витя Бурмин, переставляя аккумуляторы, несколько раз нечаянно отключал баню, забыв про моющихся. Ничто никому не угрожало. Инцидент был исчерпан, и в бане вновь воцарились тишина и покой.
Зимой мы спускались вниз очень редко, поэтому каждый собирающийся в Ангрен или тем более в Ташкент получал несколько десятков самых различных заказов. Выполнив все поручения, с полутора-двумя пудами груза за плечами, путешественник начинал медленно подниматься на станцию. Пройдя малоснежный Четыксай и сравнительно легкие участки пути ниже устья Кутыр-Булака, путник вступал в долину Кызылчи. Сразу круче становился подъем, глубже снег, труднее путь. Возле обрывов красноватого песчаника, от которых, наверное, и пошло название Кызылчи, из-за поворота открывался вид на станцию, до которой по прямой оставалось километра три. Здесь человек с облегчением сбрасывал тяжелый рюкзак и начинал танцевать на снегу, разминая затекшие плечи.
