Текст книги "Половодье в городе"

Автор книги: Александр Малышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

«И никто, никто там не знает, что я – невеста. Это наша тайна. А папе с мамой придется написать о нем. Теперь – надо…»

«Артистка в жизни»

За фабричным окном – блескучая, мокрая, грязная и пегая от пятен снега на обтаявшей земле весна. За фабричным окном в частых переплетах, на площадке пожарной лестницы, голубь-сизарь, постанывая глухо, приволакивая одним крылом по железу, ходит за бело-серой, рябенькой, как мартовский сугроб, голубкой. Она и польщена его несдержанным ухаживанием, и встревожена. Когда сизарь подступает к ней вплотную, она сторожко отбегает, оглядываясь, мелко перебирая красными лапками и переваливаясь.

А по эту сторону окна серо, тускло, скучно. Пахнет пухом и пылью, машинным маслом, что остывает во втулках веретен, грубым усталым железом.

Игорь стоит у окна, сунув руки в передние карманы джинсов, и слегка пристукивает ногой – в такт мотивчику, который слышал вчера в клубе. Оттого, что здесь так серо, тускло, а там, за стенами фабрики, так звонко, светло, радостно, ему кажется, что воскресный день этот вынут из его жизни, вырван, как листок из календаря, лучше уж его и не было бы вовсе.

Сейчас бы бродить, жмурясь от весеннего солнечного блеска, дышать прохладным, как льдинка, волглым ветром, трогать всякое встречное деревце, здороваясь с ним, а еще – усмехаться на вездесущих ребятишек, что пускают в ручьи самодельные кораблики, а то и просто спичечный коробок или щепку, а еще – любить всякую встречную девушку за то, что веснушки высыпали у нее на переносье, нежные, как цветочная пыльца, что глаза ее переполнены светом и ямочки играют на щеках… Нынче непонятное, небывалое творится с Игорем. Чуть не все девушки нравятся ему, даже и дурнушки, на которых его разборчивые дружки и смотреть бы не стали, – даже и в них Игорь угадывает каким-то особенным, непривычным чувством милое, притягательное, хорошее. И он останавливается с разбега, оборачивается и так смотрит вслед, будто само счастье его уходит бездумно вверх по улице, упруго перебирая голенастыми ногами в узких, облегающих сапожках. Недавно, например, он стоял у кинотеатра, ждал, когда начнется сеанс, и мимо прошли две девушки, и он посмотрел им вслед, и одна точно ощутила его взгляд, обернулась растерянно, удивленно, смущенно улыбаясь, краснея, и спросила ласково: «Ну, что ты?» – и, не дождавшись ответа, отвернулась, прошла несколько шагов, опять оглянулась, теперь уж вместе с подругой: «Ну, что ты?..» И еще раз оглянулась, уже на взгорочке, у магазина, и ему опять послышалось, хотя он никак не мог услышать на таком расстоянии: «Ну, что ты?..»

Игорь не столь наивен, чтобы рассказывать об этом своем состоянии кому-нибудь из приятелей. Он приглядывается к ним, ищет в них такое же, похожее – и не находит. Или они умело прячут это под напускным, грубоватым, насмешливым, или… такое творится только с ним, да вот с голубем еще.

«Почему не со всеми? – думает Игорь, хмурясь. – Хорошо это или плохо?..»

Он вроде бы подготовился, чтобы не томиться на дежурстве: взял завтрак – бутерброды с плавленым сыром и термос с чаем, захватил детектив потолще и непочатую пачку сигарет. И вот – три часа отдежурил, а завтрак съеден скорей от скуки, чем от желания есть, и чай выпит, от курева уже нехорошо во рту, а детектив он так и не раскрыл, хотя носит его под мышкой, – читать не тянет, голова-то совсем другим занята.

«Участок» Игоря – прядильный цех на третьем этаже фабричного корпуса, верней, часть его от одного лестничного пролета до другого. В обычные дни Игорь здесь обслуживает большой железный подъемник. Дело несложное, как раз для выпускника средней школы. В гулкой металлической кабине Игорь возит все, что придется: ящики с цевьем, готовую пряжу, запасные части к машинам. Иной раз прокатит приятелей своих, тем в охотку. Восемь часов вверх-вниз, вверх-вниз, от подвального этажа до самого верхнего, пятого по счету, который размещается в четырехугольной кирпичной башне и занят под склад запасных частей для прядильного оборудования. В минуты, когда работы нет, он сидит на стуле у открытых дверей подъемника, уткнувшись в книгу, или болтает с друзьями-погодками: электриком Славой и смазчиком Митей. Все трое не жалеют, что не решили еще, на кого им учиться, и пошли «додумывать» на фабрику; все трое с чувством некоторого превосходства, чуть свысока, как и положено уже работающим, приносящим пользу, говорят с теми из одноклассников, что учатся в техникумах и вузах и приезжают домой на каникулы. Как же, они студенты, то есть еще нахлебники, а мы дважды в месяц получку приносим, мы – рабочие…

В цехе безлюдно, если не считать ремонтировщиков, которые у противоположной, западной стены разобрали машину до станины и теперь потихоньку собирают, заменяя износившиеся детали или подтачивая их, налаживая. Там звякает металл, блекло-желтым светом исходят лампочки в цинковых абажурах, похожих на корытца, идет неспешно, нога за ногу, разговор о всяких житейских случаях.

«Может, в ремонтировщики податься? – думает Игорь. – Если что, в ткацкую, там интересней…»

Но это он думает не всерьез, а просто чтобы отвлечь себя. И на подъемнике ему неплохо. Старик, которого он сменил, лет десять пребывал в этой должности, с нее на пенсию ушел. Под мыслью о работе, как под тонкой кожицей, жарко пульсируют другие, тревожные, сильные. Игорь так себя чувствует, точно он стал вдруг нагим, беззащитным и теперь всему подвержен, всему открыт. Известное дело, что такое пойти на фабрику после школы. Здесь совсем иная жизнь – грубая, откровенная. То, о чем в школе не очень-то принято говорить, что больше подразумевается, чем принимается во внимание, на фабрике выступает во всей предметности своей. Шагнув через порог проходной, Игорь мгновенно перешел из круга сверстников, однокашников, почти во всем ему равных, в общество людей взрослых, бывалых, которые старше его и умом, и сердцем, и житейским опытом. Они с Игорем не церемонились, как школьные учителя, куда там…

Женщины и девушки на фабрике преобладали, и все, даже и сверстницы, обходились с Игорем насмешливо, снисходительно, нисколько перед ним не стеснялись. Говорили что думали, поступали как хотели. В цехах было жарковато, и работницы об одном заботились – чтобы не носить на себе лишних тряпок. После «глухих», целомудренных платьев и фартуков старшеклассниц тонкие ситцевые платья с глубокими вырезами, часто без рукавов, да еще и просвечивающие, когда прядильщица стояла возле окна, вгоняли Игоря в краску, так что через цех он ходил, потупляя глаза. «Как монашек», – сказала о нем рыженькая дерзкая съемщица.

Надо было обвыкнуть, поставить себя. Игорь у ребят, что раньше его пришли на фабрику, перенял манеру держаться нарочито взросло, многозначительно, делать вид, что все ему тут нипочем. Ему так это удалось, что напускное безразличие перенес он и в клуб на вечера танцев, в кино, в отношения с прежними одноклассниками. Очень устраивала его эта манера, удобно было прятать под ней настоящего себя – семнадцатилетнего, чувствительного, ранимого, мечтающего о какой-то особенной, верной дружбе, как у Герцена и Огарева, и красивой, на век, любви… Он и сам не заметил, когда защитная эта и такая вроде бы надежная корка начала трескаться и отваливаться с души, словно старая штукатурка… Может, еще в феврале, когда он шел на работу и слепнул от резкого блеска снега, испещренного синими тенями и золотыми бликами, от круто-синего, будто летом, солнечного неба и ветра, в котором мешались, попеременно перебарывая друг друга, тепло и стужа. Он шел, жмурился так, что ресницы склеивались, и беспричинная радость переполняла его. Петь хотелось и прыгать по острым, твердым от наста сугробам… Длилось это недолго, лишь до ворот фабрики, а там уходило, точно вода под землю, и, наконец, совсем терялось в однообразных заботах очередной смены. Домой он возвращался уже с другой радостью – тихой, сдержанной, усталой радостью хорошо выполненной работы.

Пусть жилось ему несколько скучновато, будто в замкнутом кругу, – работа, дом, друзья, танцы, книги, кино, – по крайней мере, было спокойно, надежно. И вот – словно опора ушла из-под ног. Ни покоя, ни надежности. Вроде бы и под его жизнью трещит и проламывается лед, прежде неколебимый, твердый, а нынче весь истонченный вешними водами, теплыми ветрами и все более неутомимым солнцем. Все зыблется, все, даже мелкое, мимолетное будоражит душу. Пребываешь в тревожном, счастливом ожидании нечаянной встречи, нечаянного чувства. Смутно, беспокойно, порой иссякает терпение – уж скорей бы! А что скорей – неведомо, одно предчувствие…

Вечером Игорь открывает форточку, гасит свет, ложится и слышит сквозь ровные, сонные вздохи матери и бормотание братишки робкий ребячий шепоток. И не верится, что это шепчет ручей на дороге за окном, проточивший в колее узкую глинистую ложбинку. Ночь студит его, кроет стеклянно-прозрачным ледком, а он, пусть тихонько, а льется, гонит под ледком расплющенные воздушные пузыри. Хорошо и мучительно от освежающего хмельного чувства, в котором все вместе: и радость, и боязнь, и жажда жить долго, интересно, ничего не сторонясь…

Вчера прошла мимо подъемника девушка или молоденькая женщина, поди разбери кто. Игорь выставлял из кабины большие металлические ящики из-под пряжи: взял два сразу и разворачивался в дверях подъемника, чтобы пройти с этими ящиками. А она мимо шла, обернулась на железный гул ящика, стукнувшегося о стенку кабины, и усмехнулась – мельком, будто искорка вспыхнула и погасла, при этом глаза ее прищурились, а припухлые уголки губ приподнялись. Только и всего. А Игорю почудилось колдовское что-то в ее усмешке, так всего и обдало горячей, расслабляющей волной.

Девушка скрылась в цехе, а он все стоял в дверях подъемника с ящиками в руках. Ну, с чего бы это? Ведь добрая сотня их проходила мимо всякий день – на смену, со смены, в столовку, – и ничего, ровным счетом. И она, эта прядилка или съемщица, наверняка сто раз мелькала перед ним, с тех пор как он на фабрике, и даже не запомнилась. А сейчас вот точно околдовала, и не то что запомнилась – так и оттиснулась в душе: усмешливые темно-красные губы, она была смуглокожа, и удлиненные от прищура, черные, блестящие, будто жуки-плавунцы, разлетистые глаза. Что значила ее усмешка? Может, ровно ничего, а может, и много, столь много, что и не понять. Вроде бы она мельком глянула и все, враз увидела в нем, и явное, и скрытое…

Пегая, как мартовский снег, голубка раздвигает крылья, машет ими с легким, глухим хлопком и перелетает на подоконник противоположного здания, в котором размещается центральная столовая. Сизый, неотступный кавалер ее, следом, но опускается на другом, соседнем подоконнике. Игорь, вздохнув, подходит к «ташкентке», которую сегодня ремонтируют. Ремонтировщиков нет, они, видно, устроили перерыв. Возле полуразобранной машины, на полу, лежат рядками мелкие части вытяжных приборов. Игорь опять вздыхает и идет мимо.

Часов в девять в цехе появляется чернявый молодой человек, в костюме, при галстуке, с жестким лицом, из тех, кто, наверно, и родятся с начальническими нотками в голосе и соответствующей внешностью.

– Ты дежурный? – спрашивает он, задержав прямой бесцеремонный взгляд на Игоре.

– Да.

– А кто дежурит в соседнем цехе?

– Не знаю, я…

– Безобразие, – бормочет чернявый себе под нос.

Игорь провожает его глазами до тех пор, пока он не скрывается за машинами. Он догадывается, что это старший дежурный сегодня, кто-то из инженерно-технических работников. Слава вчера говорил: если пройдет старший дежурный и увидит его, Игоря, то после этого можно и «смываться». Это все одно, что на собрании отметиться, объяснял Слава. Ты отметился, тебя видели. Тут главное, чтобы галочка была, а есть ты в зале или нет – дело десятое. Для них ты все равно присутствуешь…

Игорь понимает, что «отмечен» и самое время теперь спуститься на подъемнике на первый этаж, взять в гардеробе свое пальто и вязаную шапочку и с легким сердцем выбежать на грязный, мокрый, с черным обнажившимся асфальтом двор, где тоже отблескивают серебром ручьи, хлюпает на мостовой кашица из снега и талой, зеленоватой воды, а в тупике, под стенами корпусов, в тени, затаился зернистый, серый, как мокрый сахар, сугроб. А там проходная, кивок и улыбка скучающему охраннику вместо пропуска, и ты в городе, среди веселых, праздных, отдыхающих от работы людей.

И все же спешить не стоит. Надо еще раз показаться ремонтировщикам. Глядишь, их спросят, может такое быть, а они в ответ: «Да здесь где-то, только что возле нас вертелся…» Кроме того, неизвестно, где старший дежурный обратно пойдет, вдруг опять через этот цех? В конце концов, за дежурство дают отгул, полный рабочий день, а он и полсмены не отдежурил. Надо еще часок побыть здесь, для очищения совести, а потом уж…

– Эй, парень…

Игорь оборачивается. Так и есть, старший дежурный, легок на помине. Строгое, сугубо официальное лицо, черные, широкие, сросшиеся почти брови, пиджак расстегнут, и галстук от быстрого движения завернулся вбок, показывая белую атласную свою изнанку.

– Тебе все равно, где ходить. Поглядывай и за этим цехом. Чтобы все в порядке было, усек?

– Усек, – растерянно кивает Игорь и косится на окно, за которым все ярче разгорается весенний день. Пятна снега и льда все мельче на скатах крыш, вениками ходят под ветром облегченные, вытянутые к небу ветки деревьев, женщины, парни, девушки, старики идут по тротуарам, машины и автобусы, проезжая мимо, раскидывают из-под колес коричневые, лоснящиеся водяные крылья. Вот он и «смылся», вот он и выгадал три часика для настоящей жизни! Впрочем, «для настоящей» сильно сказано. Его личное времяпровождение, скорее, напоминает ожидание того, что он считает настоящим, что способно явиться, ворваться в его монотонные вообще-то будни каждую минуту, – ворваться и разметать все, разнести, как ветер разносит по комнате бумаги, аккуратно разложенные на столе. «И пускай, пусть врывается, – думает он обнадеженно, – пусть сломает все, перепутает день с ночью, утро с вечером, сна лишит, только уж поскорей бы…» Порой его охватывает такое нетерпение, что кажется, то, настоящее, уже происходит, уже началось именно там, где его нет сейчас: в поезде Ленинград – Горький, что шипящим, укрощенным Змеем Горынычем около полудня замирает на две-три минуты у вокзала, под переходным мостом, поздно вечером, на всех улицах города… А он в это самое время работает: вниз, в подвальный этаж, с пряжей в ящиках, вверх, с цевками и патронками, возвращенными из ткацких цехов; вот сию минуту, когда он сделался вдруг дежурным сразу на два цеха, за пределами фабрики, на одноэтажных деревянных улицах, на площади, – везде, где отсутствует он…

Игорь напряженно соображает. «Вообще-то дежурства эти так, на всякий пожарный, – объяснял Митя. – Это в войну и после, дедушка рассказывал, и воры сюда наведывались, и вредители, а теперь нет».

И верно, обыкновенно ничего такого не происходит. Солнце освещает окна цехов сначала с восточной стороны, выстилает по всей длине боковой тропы опаловые полосатенькие дорожки, а к полудню их сворачивает. Полнятся янтарным блеском западные окна, солнце стоит прямо над крышей фабрики. Уходят ремонтировщики, уборщицы, обметчицы машин, только сверчки перекликаются в безлюдных цехах и коридорах. Постепенно блекнут и начинают синеть восточные окна, а от западных тянутся к машинам низкие лучи, сначала розовые, потом красные, и, наконец, алые снопы закатного света прорубаются между «ташкенток», отбрасывая их тени на торцы машин следующего ряда…

Несколько раз Игорь порывается уйти, но что-то удерживает его, не пускает. «Нет во мне твердости, смелости нет», – думает Игорь и идет к ремонтировщикам. У тех дело движется к концу, видно, легкий ремонт выпал. Один из ремонтировщиков – молодой, ловкий, с темными усиками, свисающими по углам рта, – кивает Игорю.

– Маячишь?

– Дежурю.

– А старший пробега́л?

– Туда и обратно.

– Ну, и все тогда. Мотай удочки.

«И в самом деле». Игорь минуту еще колеблется и для очистки совести идет через тот, другой цех. Идет с каждым шагом все решительней, смелей и – останавливается. Впереди, метрах в трех от него, сидит на подоконнике девушка с толстой книгой на коленях, так сидит, словно она уж неделю тут. Она в косынке и вязаной кофточке, в юбке из джинсовой материи с вышитыми на подоле красными цветочками, в сапожках на высоком каблуке.

– Ты что здесь делаешь?

Девушка складывает книгу, засунув палец между страниц, мгновение смотрит на Игоря светло-карими, золотистыми глазами по-детски невинно, удивленно.

– Как что? Дежурю.

Поразительно! Врет и не моргнет даже. Игорь на секунду-другую готов поверить, что старший дежурный пробежал, не заметив ее. А может, она по надобности уходила, а он в это время и пробежал?

– Привет, – говорит Игорь с коротким, нервным смешком, – я ваша тетя. А что это старший дежурный тебя наискался?

– Когда? – Тень тревоги и смущения на широконьком, крепком, как яблоко, лице девушки.

– Да только что. Еще мне наказал: пригляни за этим цехом.

Девушка пожимает плечами, но голос ее звучит не совсем уверенно:

– Уж не знаю. Я все время тут… была…

Игорь садится на подоконник, и девушка чуть-чуть подвигается, хотя окно широкое и места достаточно, тут в перерыв почти вся бригада съемщиц сидит, сидит и чирикает, напоминая Игорю стайку воробьев на ветке акации или ласточек на проводах. Некоторое время он молчит, глядя куда-то вниз, недоверчивая усмешка комкает его губы.

– Слушай, – поворачивается он к девушке, – мне-то зачем темнишь? Ведь я не начальник, докладную писать не стану, объяснительной не потребую. Тебя же сапожки выдают. Грязь на них не обсохла, вон и крупинки льда не успели растаять…

Щека девушки, обращенная к Игорю, розовеет, словно кто-то в кумачовой рубахе сел рядом с ней. Она наклоняется, разглядывает озадаченно свои сапожки и поджимает ноги.

– Попалась, – вздыхает она и уголком глаза косится на Игоря. – Заметливый ты больно.

– Я не люблю, когда врут.

– Будто я люблю? Приходится.

– Вот и не надо. Так и скажи, что проспала, бывает.

– И совсем не проспала. Я, хочешь знать, еще в четыре утра поднялась.

Игорь отвечает недоверчивым взглядом. Выпуклая, пушистая, как персик, щека девушки опять розовеет.

– Че слово. Маме помогала. Потом побежала на дорогу первый автобус ловить, а его, первого, что-то не было, пришлось восьмичасового дожидаться…

Очень возможно, что теперь она не сочиняет, и подтверждение этому – сам ее облик: невысокая, круглая, плотненькая, смуглые и крупные крестьянские руки, деревенский, здоровый цвет лица.

– Так ты из деревни сюда бегаешь?

– Не, я вообще-то в общежитии. На выходные домой езжу.

Так вот почему не встречал он ее ни на танцах, ни в кино, иначе бы непременно запомнил. Игорь не думает о том, почему «непременно», но ему делается жалко, что эта девушка на выходные исчезает из города.

– А что за деревня?

– Сорвачиха.

Игорь напрягает память. Кажется, есть такая где-то в глухом углу района, далеко от междугородных дорог. Чего она там нашла столь уж интересное, что ни одного выходного и праздника не может провести вне этой самой Сорвачихи?

– Чай, скука там?

Девушка отвечает, не думая, задорно, с обворожительной улыбкой:

– Я что-то не заметила.

И скучно делается Игорю, скучно оттого, что эта девушка, свежая, искренняя, душевная, там, в богом забытой Сорвачихе не вздохнет даже о танцах, кино, кафе, о нем, наконец, – фабричном пареньке, у которого еще нет подруги и которому, если бы не эта Сорвачиха, она могла стать подружкой…

– Что уж там у вас особенного?

– Да ничего… Клуб есть маленький, мест на тридцать. Дом, семья…

– Семья?

– Ну, родные. Мама, сестренки, братишки…

– А отец?

– Он с нами не живет.

«И с нами не живет», – едва ли не радуется Игорь этому печальному совпадению. Ему чудится, и тут есть что-то сближающее их, и уже не первое, первое – фабрика, воскресное дежурство в смежных цехах. Игорь сбочку, так, чтобы это не было замечено девушкой, пытливо всматривается в нее. Миленькая. Лицо возле глаз широконькое, а потом сердечком сводится к подбородку, глаза продолговатые, шоколадные, нос короткий, вздернутый, и оттого, что он вздернут, верхняя треугольная губка как будто потянулась вслед за ним. Знакомое ощущение пронизывает Игоря, в нем все разом – и радость, и печаль беспричинная, светлая, и удивление этой деревенской еще девушке, хотя, рассуждая здраво, чему тут дивиться? Полно на фабрике таких девчат, глаза разбегаются, но все они далеко, а эта вдруг приблизилась и вот – сидит рядом, дышит, улыбается, говорит – живет одновременно и вместе с ним, и жизнь ее все понятней ему…

Сильный металлический шум взрывается в смежном цехе. Девушка поворачивает голову, потом обращается глазами к Игорю.

– Что это, а? – И губы ее на последнем звуке остаются приоткрытыми, ждущими.

– Машину запустили. Там ремонтировщики. Собрали ее и пробуют.

– А… – кивает она, и губы ее смыкаются.

Машина шумит, старается. В одиноком шуме ее легко различимы и жужжание веретен, и стук сцепляющихся зубьями шестеренок, и гул вертящегося полого барабана.

Игорь некоторое время пережидает шум, но машина все работает. А ему необходимо узнать, что же притягивает эту девушку в Сорвачиху, ведь не просто из привычки она там всякий выходной, так что ни попутный, проездом, концерт Хиля, ни ансамбль цыган из Владимира не могут выманить ее оттуда.

– Ты и нынче ездила в деревню?

– Ага…

– Вот и опоздала. Ведь знала, что тебе дежурить. Могла бы уж разок и не ездить.

Девушка раздумчиво качает головой.

– Нет. Надо было…

– Да чего уж надо-то? Чай, не семеро по лавкам.

– Не семеро, – подтверждает она серьезно. – Всего трое. А и с ними забот немало. Мама там одна, да болеет. Теперь вот погода меняется, а у нее руки ломит. Вот эдак сведет, – девушка перевертывает руки ладонями к себе и скрючивает пальцы, – и ни в какую.

– Понятно. – Игорь с уважением смотрит на девушку. – Тогда понятно.

– Глядишь, я приеду – хоть немного поделаю. Я работы не боюсь, она меня боится.

Машина так же внезапно смолкает, и голос девушки ручейком одиноким, негромким точится в наступившей тишине:

– Мама тоже ни от какого дела не отлынивает, да руки вот… Она хорошей дояркой была, а на ферме работ невпроворот: и корма раздать надо, и воды из колодца вдоволь натаскать, и всю свою группу выдоить, а подмены никакой и выходных никаких, – круглый год в заботах, а зимой холодно, вода ледяная – пальцы немеют… Ей товарки говорили: «Смотри, Галина, съезди в город к врачу, пока не поздно». А она все «некогда», придет домой, перетерпит или полечит чем придется, нашатырем или одеколоном, вот и довела до некуда. Руки ей совсем скорежило. К врачу в город поехала, а он ей: «Что ты раньше-то, милая, думала?»

Девушка оглядывается на чьи-то бесцеремонные шаги и голоса и умолкает. Мимо проходят ремонтировщики. Молодой, черноусый, прищуриваясь, взглядом знатока окидывает девушку с головы до ног, потом переводит глаза на Игоря и щелкает языком. Поощряющая усмешка на его губах, под усами: ничего, мол, действуй. А Игорю неловко, что его разговор с девушкой, такой сердечный, доверительный, кто-то истолковал как простое ухаживание. Само собой, не без этого, но тут все тоньше, душевней, сложней. И однако не без дальнего прицела. Пожалуй, прицел-то как раз слишком поспешный и столь дальний, что Игорю представляется: эта девушка и его согревает заботой своей, ровным ясным светом наполняет всю его жизнь, и каждый день его начинается с ее приветливой улыбки. По выходным они вместе ездят в Сорвачиху, к ее маме, и он там тоже старается помочь, ведь кое-что и он умеет: носит воду от колодца, колет дрова, поднимает повалившийся забор… Ну-ка, скорей назад, иначе в эту сторону далеко можно забрести, пожалуй, и себя самого потеряешь…

Голоса и шаги ремонтировщиков еще отдаются в лестничном пролете. Игорь, точно прядильщица нитку, пытается срастить и продолжить прерванный разговор:

– А отец раньше вас оставил или потом, после?

Девушка сводит брови, смотрит вопросительно, наверно, пытается понять.

– Ну, когда у нее руки свело или раньше?

– Раньше. Он не то чтобы оставил. Скучно ему стало в деревне. Он на все руки у нас: и тракторист, и шофер, и экскаваторщик. Поехал на Север работать. Там, говорит, веселей, есть где развернуться. С тех пор и не показывается. Иной раз вроде бы спохватится, вспомнит про нас и денег пришлет или открытку…

Игорь глубокомысленно хмурится, качает головой.

– Нынче что-то много разводятся. Не живется людям вместе. Значит, вы всех кормите?

Девушка вдруг прыскает, зажимая рот ладонью. Смеющиеся глаза ее постепенно, будто через силу, приобретают выражение виноватое, сконфуженное.

– Нет, и мама работает. Она завклубом пошла.

– А…

В цехах теперь тихо, и только два их голоса звучат среди отдыхающих прядильных машин. Игорь вспоминает то ли вычитанное где, то ли услышанное, может, по радио: «Ты мне петельку, я тебе петельку – так и плетется кружевце…» «И верно, – думает, – кружевце, тонкое-претонкое». Ему кажется, в разговоре с девушкой постепенно, потихоньку от нее к нему и от него к ней протягиваются незримые нити понимания, сочувствия. Хочется подвинуться к девушке, ласково обнять за круглые, обтянутые вязаной кофточкой плечи и сказать что-то доброе, утешающее, например: «Ничего, не так уж все плохо, главное – выдержать». Вместо этого он кладет детектив возле себя и опирается руками о шершавый подоконник. Он боится, боится нарушить грубым или излишне смелым движением это постепенное, волшебное сближение.

– А что у тебя за книга?

– Роман. Грузинский.

Девушка открывает пухлый, крепко зачитанный том, листает его до титульной страницы и показывает. Так и есть, рядом с титульным листом картинка: горец в папахе, в бурке и черноглазая красавица, столь тонкая в поясе, что кажется, ей и перегнуться нельзя – сломается с легким стеклянным хрустом, будто ножка у рюмки. Рука девушки ложится на картинку и лежит секунд десять, распластавшись кленовым листочком, и все это время Игорь с неясным тревожным чувством смотрит на нее, верней, на узкие, ухоженные, вишневые ноготки, даже с каким-то узорчиком, нанесенным капельками светло-розового лака. Правда, при наивной, почти трогательной претензии на моду это все же рабочие руки, ногти по краям в зазубринках, посечены нитками. Игорь никак не может отвести от них взгляд. Но девушка закрывает книгу, уже не закладывая в нее пальцы, и он с трудом находит, о чем бы еще спросить:

– Нравятся такие?

– Ага. В них любовь всегда переживательная. В других читаешь – все обыкновенно, а тут столько всего… Интересно читать…

Игорь опять смотрит на ее руки, сложенные на коленях. Пальцы подогнуты внутрь, а ему все видятся лаковые заостренные ноготки с точечными изображениями цветка. Ничего не скажешь, глядится, но сколько времени надо положить на это. Впрочем, им в общежитии, наверно, делать нечего, вот они и украшаются от скуки. Вроде бы плохого тут нет, и все же в сплетенном уже кружевце узор рвется, распадается…

Опять стонет голубь за окном, словно от настойчивой, томящей боли. Девушка оборачивается, Игорь повторяет ее движение. Сизарь один семенит по ржавому карнизу, но то и дело поглядывает вниз, наверно, пегая голубка где-то там, может, на окне второго этажа.

– Ишь ты, расфуфырился как, – усмехается девушка и щелкает ноготками по стеклу.

– Весна, – говорит Игорь, вроде бы вступаясь за сизаря.

– Да, – соглашается девушка и машинально, любовно поглаживает загнутую вперед упругую прядь возле щеки. – Коровы вот так же. И телята, – добавляет она вдруг. – Их выгонят во двор на прогулку, а они мычат, боками о загородку чешутся…

Игорь слышит ее голос, но то, что она сейчас говорит, для него лишь звук, не больше. Он одним озабочен – как подвести разговор, ничем не выдав себя, к самому теперь главному. Девушка хорошая, замечательная, диво, если ее, такую вот, до сих пор никто не «застолбил», выражаясь словечком Мити. Какая бы удача, если бы и в самом деле не…

– Молодежь-то в деревне есть?

– Есть, а как же.

– И парни?

– А все больше парни. Механизаторы…

– Это хорошо, – говорит Игорь принужденно. А какое там хорошо, плохо для него, хуже некуда! Может, оттого она там и в выходные, и в праздники? Помочь матери – это само собой, но и по другой причине тоже. Совмещая, так сказать, приятное с полезным… – Ну, а твой парень как относится, что ты ездишь на выходные в деревню? – торопится Игорь, и голос у него сипнет от волнения.

– А никак, – весело отвечает девушка, – нет у меня парня. Мне и так пока хорошо…

У Игоря валун скатывается с души, так делается легко, что в пору запеть. Он смотрит на девушку обрадованно, обнадеженно, хочет о последнем спросить, самом-самом главном, но в это время на боковой тропе появляется помощник мастера Коровкин. Угловатое, резко очерченное лицо его выражает глухое раздражение. Он, видно, весь свой цех прошел, отыскивал Игоря, а, может, еще и тем недоволен, что и ему выпало дежурить, семейному человеку, да как раз днем.

– Эй, ты, что ли, дежурный?

– Я…

– Почему свет горит на девятой машине?

– Свет?.. А, это ремонтировщики оставили.

– Смотреть надо, – строго, назидательно говорит Коровкин. – Пойдем, раз уж ты здесь, сдашь дежурство.

Игорь и без того уж идет к нему и раз лишь всего оглядывается на девушку. Как не вовремя этот Коровкин! Девушка достала из кармана зеркальце и держит его у самого носа, то ли брови подводит, то ли убирает выпавшую ресничку. Зеркальце, видно, круглое – круглый светлый блик на лице девушки выделяет губы, мягкий подбородок и кончик носа.

В цехе, в его цехе, сумрачно, пусто, или так кажется оттого, что за спиной, в другом цехе, осталась девушка, с которой он только что был вместе, наедине. В окнах, по обе стороны, воздух блестит и колышется весь от яркого солнечного света, и лампочки, тлеющие над отремонтированной машиной, тусклы, будто свечи. Коровкин мимоходом щелкает выключателем, обводит скучным взглядом ряды машин, ящики, поммастерские шкафы, тележки съемщиц, похожие на детские коляски.

– Ладно. Считай – принял.

– До свидания, – бросает Игорь уже на бегу и летит в смежный цех. Подоконник пуст, а по тропе ему навстречу медленно идет невзрачная, серая, как все вокруг, женщина лет сорока.

– Здесь девушка была, дежурная…

– Была. Сдала дежурство да ушла.

– Когда? Давно?

– Да сейчас вот…

Игорь летит дальше, ищет на звенящей под подошвами железной лестнице, в раздевалке с узкой, прохладно светящейся полоской зеркала в углу, в коридоре, на фабричном дворе, полном звуков капающей и льющейся воды, плеска голубиных крыльев и голубиных стонов. Девушки нигде нет, она точно растаяла в этом мокром весеннем свете. Игорь проскакивает проходную, мост, на узком тротуаре ловко, быстро обходит встречных и никуда не спешащих попутных прохожих… Вот и ограда общежития, вот длинная дорожка к его подъезду. Идти туда, спросить, вызвать! Но он не знает ни имени ее, ни фамилии, вот дурачок-то, вот недотепа! Два часа разговоры плел, а о самом простом, о том, что любой мальчишка, первый раз заявившийся на танцы, старается узнать в первую очередь, и не позаботился!..