Текст книги "Половодье в городе"

Автор книги: Александр Малышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Со временем я узнал ее родных: отца – тихого такого человека с длинноватым носом и маленькими, как у слона, глазками; мать, работавшую на базе райпо, чернявую, смуглую, скуластенькую, Надя удалась в нее, и, наконец, брата, который весь вышел в отца – темно-русый, длинный, с узким неприятным лицом и толстыми губами. Была у Нади еще сестра, она училась на экономиста, а потом уехала работать в Ригу, в строительный трест.

Отец Нади говорил мало, но все как-то подчеркнуто, и при этом загадочно посмеивался. Само собой, я старался ему понравиться, заговаривал с ним то об одном, то о другом, он в ответ на мои двадцать слов выдавал два, да и те самые незначащие, вроде: «Так-так… Наверно… Скажите пожалуйста…» А случалось, и этого не говорил, только улыбнется вроде бы самому себе или какой-то своей, прошмыгнувшей мысли. Правда, однажды его, что называется, прорвало. Было это в сентябре, он собирал упавшие яблоки, а потом сидел на крыльце и вырезал червоточины из них. Нади не было дома, она ушла в магазин, хозяйка работала, сын их колесил где-то по деревням на автолавке. Я от нечего делать посидел с ним, и он ни с того ни с сего рассказал мне, как в молодые годы один с четырьмя девушками плавал на лодке от Кинешмы до Юрьевца. Ночевки на лесистых полянах, песни у костерка чуть не до рассвета…

– Хорошо было, – закончил он и по-своему, не разжимая губ, лишь растягивая, усмехнулся. – Вспоминаю – сам себе завидую…

А обычно он только здоровался со мной, не больше. Скажем, сидит в передней перед телевизором или с газетой, поднимет голову на мои шаги и голос, взглянет мельком, кивнет и опять уткнется в газету или в телевизор. А мне иного-то и не надо. Я так понял, что он принял меня как друга дочери, чего ж мне еще?

Мать Нади была общительной, энергичной, веселой и выглядела много моложе мужа. Я сроду не заставал ее без дела: то готовит, то стирает, то гладит белье, то еще чем-нибудь занята. В своем доме она была вроде пружины в часах, случалось при мне – и хозяина отрывала от газеты или телевизора: «Отец, надо дров наколоть», а Надю то и дело разлучала со мной словно нарочно: «Надейк, капусты достань» или «Поди-ка чуню покорми». Деятельная женщина, уж такая деятельная, что, даже когда она была на работе, присутствие и власть ее все равно ощущались в доме. Однажды, это было в конце сентября, я застал Надю за мытьем окон. «Мама наказала все вымыть, – вроде бы пожаловалась мне Надя, устало поправляя растрепавшиеся волосы. – Придет – заделывать будем на зиму». У Нади был выходной, а получился рабочий день, да потрудней, чем в теремке. Много раз я заставал ее за приготовлением варева для поросенка, и опять: «Мама велела». Не знаю, как Надя в душе принимала это, внешне – как должное. А мне это было поперек сердца. Ведь друг пришел, вот случай побыть наедине, их не так уж и много было, этих случаев. Но что поделаешь? Я садился в кухне на белый табурет и терпеливо ждал, когда Надя сготовит обед для поросенка и сходит накормит его, а в уютной теплой тишине дома мне так и слышалось: «Твой и подождет, ничего с ним не станется, делов-то на рыбью ногу…» Иной раз я и помогал: скажем, набрать угля, раскочегарить котелок, вделанный в русскую печь.

Мать Нади называла меня «Твой», мне это нравилось. Бывало, шагну я через порог в намокшем от дождя плаще или с ноябрьским жидким снежком на шапке и плечах, а Надя, скажем, у себя в девичьей, и не она, а ее мать встречает меня в прихожей. Она, мать, поздоровавшись, усмехнется понимающе и, повернув лицо к девичьей, крикнет: «Надейка, твой пришел!» И тогда уж выйдет Надя с ласковой своей, тихой улыбкой в темно-карих, с маслянистой поволокой, вроде бы полуприкрытых, полудремлющих глазах. Наверно, и ей по душе было это «твой». Приятно, когда не только ты, но и окружающие признают кого-то всецело твоим.

Мать Нади мне нравилась – был в ней огонек какой-то, нет, не свет, а именно огонек, всегда бодрствующий и жадный. Глазами мать и дочь были схожи, только у Нади они чистые, теплые, а у матери – мелкие, поужавшиеся, словно спохватившиеся однажды, а не слишком ли много в них видно постороннему взгляду, не слишком ли широко они открыты. Трезвые такие глаза, без недоброты, но и без ласки.

Вот брат Нади, Валера, мне сразу не понравился. Может, уставал он сильно, неделями мотаясь на своей автолавке по раскисшим осенним проселкам от деревни к деревне. Дома он был вечно сонный, неопрятный, обычно валялся на диване с какой-нибудь книжкой на груди или кассетным магнитофоном. Преобладала в нем самодовольная, чуть ли не надменная грубость. Поздно вечером, проходя из жилой половины в крытый двор и разглядев нас в сенях, он кисло цедил:

– Все лижетесь?..

А мы тогда, осенью по крайней мере, еще и не целовались, просто стояли в сенях. Я, прощаясь, говорил что-нибудь незначащее. Надя тоже говорила что-нибудь, потом опять я и опять она, и продолжалось это десять минут, пятнадцать, полчаса, час… Нам хорошо было вдвоем, в темноте и прохладе сеней. Сквозь щель под дверью сочились запахи прелого яблоневого листа и мокрой остывающей земли. В темноте и уединении даже пустяковые слова делались почему-то важными, значащими, сближали нас все больше. Думаю, Надя так же чувствовала.

Валера, прежде чем выйти, включал свет в сенях. Надя слегка отодвигалась от меня, хмурилась и, повернув голову, застывала в ожидании. Всем видом своим она давала понять, что мы не только не лижемся, но даже и не касаемся друг друга. Тут она перебарщивала. Что другое, а касаться мы касались, причем не только я ее, но и она меня, и выходило это само собой, помимо воли, вроде бы под влиянием тех пустяков, о которых мы говорили. Мне нравилось в темноте дотрагиваться до ее плеча, до щеки, удивительно гладкой и теплой, нравилось погрузить пальцы в мех ее шубки, тоже шелковистой, живой, как и черные, выбивающиеся из-под заколок, текучие волосы. А Надя, говоря о чем-нибудь, касалась моей руки или отворота куртки, словно для того, чтобы лишний раз ощутить в темноте, удостовериться, что я не какой-то бесплотный дух, голос, а осязаемый, близкий. Ее рука, легко, сразу находившая мою руку, представлялась мне зрячей, наделенной волшебной способностью видеть без света, кончиками пальцев. А когда мы вместе шли к ее дому, или в кино, или в кафе «Аэлита» на дискотеку, ее рука гибко, будто лиана, обвивала мою и опускалась, скользя, до запястья, до ладони, и пальцы наши переплетались вроде ивовых прутьев в плетеной корзине. В ноябре, когда стало холодней и время от времени сеялся с хмурого неба снежок, а после оттепели в полдень деревья ночью, возле фонарей, стеклянно блестели каждой нагой веткой, – в ноябре я совал свою руку в правый карман пальто, и Надина рука кошечкой шмыгала туда же и грелась, прильнув к моей ладони… Год спустя, когда мама достала из одежного шкафа это пальто, я увидел, что правый карман его оттопыривается, словно в нем все еще греются одна от другой моя рука и Надина. Сердце во мне так и трепыхнулось, но об этом после…

Брат Нади проходил в крытый двор, а мы молча ждали, словно разделенные стенкой-невидимкой. Надино лицо в эти минуты было какое-то застывшее, и глаза тоже были застывшие и напоминали глаза ее матери. Только тонкие, заострящиеся к вискам брови, напрягаясь, собирали в косые складочки кожу на ее лбу. Но вот раздавались ленивые грубые шаги, Валера опять проходил через сени и, покосившись на нас, усмехался: «Ну-ну, валяйте дальше…» И скрывался за дверью. Еще миг – и нас окутывала прохладная, желанная темнота, Надя облегченно вздыхала, делалась опять мягкой, теплой и подвигалась ко мне, а я обнимал ее за плечи. Однажды, когда она придвинулась так вот, я наклонился и поцеловал ее. Она не ожидала этого, и губы ее были приоткрыты, словно она хотела что-то сказать. Как я потом летел домой – не чуял ног под собой. «Вот тебе! – торжествовал я над Валерой. – Вовсю будем лизаться, а ты как думал?» До сих пор не пойму: или он вообще не любил, или у него это было как-то иначе, проще, что ли, без долгих свиданий-провожаний, чуткого касания рук в темноте, ласковых слов…

Если Надя работала после полудня, я заходил за ней в теремок, садился в уголке, в мягкое, из красной кожи, кресло, распоротое перочинным ножиком какого-то глупого юнца, и поглядывал на свою Надю, порой встречался с ней глазами. Все в теремке: и узорные, с цветными стеклами, металлические фонарики, и стойка с блестящей и бесполезной кофеваркой, и запах сдобы, и деревянная резьба по стенам, – все представлялось мне действительно сказочным. Однажды, сидя так вот в уголке и любуясь Надей, я вспоминал сказку, читанную в детстве, и пожалел, что терем этот не вознесен под самые облака, что всяк может в него войти и для этого не надо звать волшебного сивку-бурку. Никаких тебе испытаний, никаких трудностей. Вот я посиживаю себе, жду, и Надя скоро кончит работу, подсчитает и сдаст выручку, погасит огни в теремке, и мы припустимся с ней в «Аэлиту» на дискотеку.

Я не знал, что испытание мое впереди.

В начале декабря Надя вместе с родителями поехала на свадьбу старшей сестры, Раи. Сестра выходила замуж за молодого прораба, который жил в том же общежитии, что и Рая, но вот-вот должен был получить комнату.

Здесь стоит припомнить один разговор, свидетелем которого я случайно оказался. Мы все вместе смотрели фильм по телевидению, и то ли он не очень заинтересовал родителей Нади, то ли дело было неотложное, но они заговорили.

Начала хозяйка:

– Да, чуть не забыла. Юрий приходил. Он демобилизовался.

– Вот как, – сказал отец Нади и отвернулся от телевизора. – Ну, и что?

– Спрашивал про Раю. Вроде хочет поехать к ней.

– Угу. А что дальше думает?

– Говорит: пойду опять на фабрику.

– А что у них и как?

– Кто их разберет. Вроде по-прежнему.

– Незавидный жених-то. Слесарь. У родителей дом, значит, о квартире и думать нечего. А у него еще брат, женатый, кажется?

– Да, уж ребенок. Я и сама думала: строительный трест, молодежи много, авось за строителя выйдет. Там ее счастье, не здесь. Ну, а что со школы дружили – мало ли… Дружили и раздружились.

– Ну, она у нас с головой, – сказал хозяин. – Не прогадает, чай.

Я, узнав, что Рая выходит замуж, сразу вспомнил этот разговор и подумал: «Значит, Юре отставка. Вот как, значит» – и с чего-то встревожился.

Для Нади в городском ателье шили новое платье, и она беспокоилась, успеют ли к сроку, вдруг что-то не так, придется переделывать, а свадьба-то ждать не станет.

Надя так ударилась в подготовку к свадьбе сестры, что меня это бередило. Она отдалялась от меня. Ее все больше занимало новое платье и то, какие еще наряды взять с собой. А раз она жила в основном этим, я, само собой, оказался на втором месте, может, и на третьем, кто знает. Меня это обижало, что скрывать. Думалось, при встрече она и глядит на меня как бы мимоходом, меньше стоит со мной в сенях. Кое-что из своих нарядов она переделывала, перешивала. Раз я застал ее за швейной машинкой. Она оторвалась от работы, поговорила со мной минут пять, потом сказала: «Ну, я буду шить. А ты, хочешь, почитай». И в самом деле застрочила на машине. Я дождался, когда она перестанет строчить, и сказал, что у меня тоже есть одно неотложное дело. После этого я побыл минут десять и ушел, выдержал характер.

В другой раз, сидя в девичьей и поглядывая, как Надя перебирает и укладывает в чемодан лучшие свои платья, кофты, юбки, я не сдержался и заметил:

– Ты этак и невесту затмишь…

Надя выглянула из-за свитера, который держала в руках, и с вызовцем ответила:

– А что? Неплохо бы…

Накануне отъезда, прощаясь со мной в сенях, она спросила, будто вспомнив:

– Да, а что тебе привезти из Риги? Мы там все равно по магазинам ходить будем. Может, для тебя что поискать?

Мне было не до сувениров, и я назвал первое, что пришло в голову:

– Не знаю… Ну, диск какой-нибудь. Современный. Там у них свой завод грампластинок.

Они уехали всем семейством, я остался – ну, точно обокрали меня! Давила скука, давило свободное время, которое некуда было деть, нечем заполнить. Между тем я не сомневался, что Наде там весело: свадьба, новые, праздничные люди, большой город. Короче: жизнь ее бьет ключом, а моя киснет. Жалило и еще одно – опасение, как бы родители Нади не надумали и ее там пристроить. Я тоскливо поглядывал на Вокзальную улицу. Она была теперь чистенькая, белая, снег вкусно хрустел под ногами прохожих, совсем как те яблоки, которые мы ели осенью в первый наш вечер вдвоем. Так и тянуло пойти по ней и дальше, по шпалам, мимо затихших складов, но зачем, если в конце пути – запертый, темный и, наверно, выстывший дом?.. Скорей бы настал день, когда Надя опять будет в этом доме, пусть даже и заодно с братцем, с его надоевшим: «Все лижетесь?.. Ну, валяйте дальше…» – с родителями, которые, проходя мимо девичьей – дверь ее оставляли открытой, когда я был там с Надей, – непременно заглянут, будто спросят молча: «А чем вы тут занимаетесь?»

В воскресенье, чтобы убить время, я второй раз смотрел фильм «Викинги», мне оставалось еще пережить понедельник: в понедельник они должны были вернуться. Домой я пришел затемно и, раздеваясь в коридорчике, неожиданно услышал бодрый уверенный голос Надиной мамы, Капитолины Николаевны:

– …Очень хорошие. Приехали на свадьбу на своей машине, а после, хоть им и не совсем по пути, довезли нас до Москвы. У них еще дочь, учится в Ленинграде, а сами они белгородские. Культурные такие, обходительные. Он – инженер, а сватья – учительница. Оттого мы и приехали на день раньше, что нас до Москвы как ветром доставили. Ну, мы мужикам дом налаживать велели, а сами сюда, Надейка упросила…

И верно, они обе сидели в нашей комнате, и мама угощала их чаем и сырниками. Надю я сначала не узнал – сделалась курчавенькой, как Пушкин в детстве, что-то похожее было в очертаниях ее открытого лба и выпуклых губ. Все лицо ее переменилось, пожалуй, стало красивей, и в то же время что-то уже родное мне, милое за эти десять дней улетучилось с него, сменилось другим, трудно определимым, вроде глянца или лака: блестит, но не греет. Этого глянца куда больше было в Капитолине Николаевне, было даже в голосе ее – довольном, нет, самодовольном, в небольших, темных, с легким сухим блеском, глазах.

Но все это я разглядел и обдумал после. А тогда, едва вошел, так и бросилась в глаза скомканность и неуверенность мамы. Она, заметив меня, мигом выпорхнула из-за стола, будто птичка из клетки, будто ждала случая выпорхнуть.

– Ну, вот и он… – В голосе ее прозвучала радость, но взглянула она с упреком.

Я понял, за что: я не говорил ей, куда исчезаю в будни по вечерам, а в выходные и на весь день; ни словом не обмолвился про Надю, так что гостьи были для нее как снег на голову, они и застали ее врасплох – в затрапезном платье, в котором она обычно хлопотала по дому, в сером фартуке: она перед этим сливала воду из стиральной машины. А они, гостьи, явились, как на выставку, – ухоженные, нарядные. Надя, например, в пушистом, дымчатом, обтягивающем свитере и вельветовых, канареечного цвета джинсах – все-таки не устояла перед модой! – с курчавой головкой выглядела – ну чисто кукла, вроде тех, новеньких, немецких, что в магазине «Игрушки» пялятся с полок на покупателей круглыми, стеклянными, красивыми, наивно-пустыми глазами; к ним и притронуться боязно – такие они холеные, чистенькие. Волей-неволей подумаешь, что с ними станется, когда их купят, занянчат, заласкают. Я видел в сарае коробку с игрушками сестры – страшное зрелище. Как после побоища.

Мама робела перед гостьями, чувствовала себя бедной замарашкой, знала, что все это у нее на лице, в голосе, движениях, и робела еще больше.

Надо было поддержать ее. Я сел к столу, мама принесла мне чай, подвинула вазочку с конфетами – батончиками, масло, хлеб. Я, прежде чем приняться за еду, с ходу заявил, что машину любой дурак купит, были бы деньги, эка невидаль – машина…

Капитолина Николаевна улыбнулась, блеснув коронками под верхней губой.

– Ну, это как поглядеть. Во-первых, не у всякого дурака деньги есть. У дураков-то как раз их и недочет. Поверь уж мне на слово: если у людей машина, это много значит. Значит – в достатке живут. Да что говорить, они молодым сберкнижку вручили да еще купили холодильник «Бирюса»!

Я молча проглотил расползавшийся во рту батончик.

Надя, тряхнув твердыми, пролаченными кудряшками, заговорила о свадьбе – какая веселая была, интересная, с выдумками. Например, перед тем как за стол садиться, невесту у жениха похитили, отвели в другую комнату, а дорогу в эту комнату перегородили нитками в несколько рядов, и прежде чем порвать каждую нитку, жених должен был выкуп давать, или клятву, или выпить целую кружку молока…

– Он пил-пил, пил-пил, говорит: «Не могу больше». Ему знай твердят: пей. Он уж взмолился: «Ну, выручите кто-нибудь!» Оказалось, только я могу его выручить, больше никто. Я допила молоко. А самое-то смешное – он зря старался. Он в комнату вбегает, глядит – невеста на стуле сидит. Он к ней – «Рая!» Хвать – это и не Рая, другая девушка, только фата на ней невестина…

Мама вежливо посмеялась: в самом деле забавно.

– Да, – подхватила Капитолина Николаевна, – одна молодь была на свадьбе, да такая выдумщица, такая культурная, что и мы с отцом про свой возраст забыли.

– Это верно, – подтвердила Надя, – мама всех там переплясала. «А ну-ка русского» – и пошла, и пошла, аж все расступились. Потом они свой танец завели, ну, молодежный, а мама им: «Я и тут не уступлю, дайте только освоить». И ведь не уступила…

Капитолина Николаевна заговорила про комнату, которую выделили молодым в общежитии:

– Теплая, уютная, хоть и небольшая. На первые годы хватит, а там… Сват намекал, что можно им кооперативную квартиру купить. «Лишь бы жили ладно – все будет» – так и сказал…

Я слушал, потягивая машинально остывший чай, и поверх чашки поглядывал на свою Надю – свою ли еще? Вот что меня тревожило, вот чего я боялся – что вернется она уже не моей. Надя, поймав мой взгляд, улыбнулась вопрошающе. Я безотчетно опустил руку под стол, и там, под столом, встретился с ее мягкой, с заостренными ноготками рукой. Наши ладони прильнули одна к другой, пальцы порывисто переплелись. У меня сразу отлегло от сердца. Моя, моя, как была, ни одному там из гладких выдумщиков не удалось потеснить меня в ее душе. Да и что такое они могли выдумать? Невесту подменить? Ниток напутать? Да это ж старо и убого, как художественная самодеятельность в нашем клубе!..

Мама, воспользовавшись недолгим молчанием, предложила еще чаю. Капитолина Николаевна, глянув на стол, а потом на часы, согласилась: «Так и быть, еще по чашке, да и побежим». Мама ушла на кухню с чайником. Я посмотрел на курчавую, чуть запрокинутую, красивую голову Нади. Подвитая, она еще милей. Все волосы у нее подобрались, открыв круглую невысокую шею и небольшие уши с матово-смуглыми припухлыми мочками. Я опять просунул руку под бахрому скатерти, но ее руки не встретил. Ее руки лежали на столе: одна свертывала фантик из линючей обертки батончика, другая большим пальцем поглаживала золотое, про запас, колечко на указательном пальце. Надя, повернувшись, перехватила мой взгляд и, истолковав его по-своему, поднялась со стула:

– Да, а диск я тебе купила, не забыла. Не знаю, понравится ли. Ребята тамошние говорили – классный диск…

Она склонилась над слюдянистой сумочкой, брошенной на диван, на котором я обычно спал, и стало заметно, что у нее тяжеловатый зад, а нижняя часть тела коротковата, и все из-за этих канареечных джинсиков! Я взял пластинку и горячо поблагодарил. Потом, когда они ушли, я ее послушал. Какая-то жесткая, жестяная музыка. Вспомнилось то ли вычитанное где-то, то ли кем-то рассказанное – про электронные машины, которые в некоей исследовательской лаборатории сочиняли музыку. Наверно, мелодии, записанные на этом диске, сочиняла машина – такие они были неумолимые, правильные, без души.

Но это было после, а в ту минуту, взяв пластинку и положив на радиолу, я подумал, что Надя меня не поняла. Не для того я на нее смотрел, чтобы напомнить о диске, куда там, я про диск и забыл почти.

Вернулась мама и, потоптавшись у своего края стола, опять села. Капитолина Николаевна тут же, будто включенный магнитофон, завела про свадьбу, богатые рижские магазины – «Все-то есть!» – и, наконец, про зятя. Какой он славный, любящий, заботливый: Рая еще в постели, а он уже на кухне, готовит завтрак и – несет ей в постель кофе, бутерброды, мармелад… А сошлись они на том, что оба любили готовить всякие вкусные блюда. С того у них все и началось – с кулинарной книги в кухне общежития. «Ты что мудришь сегодня?» – «Блинчики с фаршем. А ты?» – «Голубцов что-то захотелось». – «Прелесть. Я люблю голубчики». – «Ладно, заметано. А я люблю блинчики с яйцом». – «Усекла. Приглашаю отведать». Меня так всего и передернуло от этого кухонного романа. Интересно, когда молодые пройдут всю кулинарную книгу, чем они будут заниматься, о чем говорить?..

Несколько дней спустя, вечером, в сенях Надя рассказала, что невесту она все же затмила. Это было не так уж трудно: сестра бледно выглядела, а за столом, когда подали горячую закуску, позеленела вся, – ее тошнило. Оказывается, вместе с голубцами, блинчиками и прочими яствами эти двое кулинаров-любителей сочинили и ребеночка. Капитолина Николаевна, когда помогала одевать невесту, заметила у Раи округлившийся живот – она уже ждала ребенка. Итак, невеста имела бледный вид, еле держалась, быстро уставала, а Надя, напротив, всех покорила общительным нравом. И жених не устоял перед ней: норовил приобнять и поцеловать, по-братски разумеется, но глаза у него блестели совсем не по-братски.

Капитолина Николаевна на эту тему не распространялась, зато много говорила о том, как трудно вырастить и пристроить дочерей:

– Одень, да так, чтобы выглядела не хуже других – лучше, а нынче это не просто и не дешево. Вот, к примеру, конфеты. О них по обертке судят. Чем красивей обертка, тем пуще раскупают. Так и с дочерьми. Им яркая обертка нужна, иначе и не заметят, будь она хоть золотая. А хорошие импортные сапоги – это, считай, сотня, приличная шуба – не меньше трехсот, туфли – тоже под сотню…

– Что и говорить, не дешево, – поддакнула мама: она почему-то умолчала про Мормышечку. Правда, сестренки дома не было, она жила и училась в областном центре, но все равно можно было бы про нее упомянуть: мол, и у меня дочь, и все, что вы говорите, я знаю не хуже.

Скоро гостьи ушли. Я весь остаток вечера думал о Наде, и на душе у меня было неспокойно. Одевалась она неплохо, и на танцах, в кино, в кафе «Аэлита» многие, особенно девушки, заглядывались на ее «обертки». Я, наверно, рядом с ней тускнел, потому что не придавал особого значения одежде. Был у меня выходной костюм, но я его не любил, может, оттого, что надевал редко и ощущал себя в нем связанным по рукам и ногам. Мне привычней было в джинсах и куртке, которые я занашивал чуть не до дыр. В этот вечер я, по сути, первый раз озаботился тем, а как я, собственно, выгляжу? Хиппиком чистой воды, не иначе. Ну, и ладно, мне не хотелось долго задерживаться на этом.

Я послушал новую пластинку и засунул ее в тумбочку, подальше, потом разобрал постель, лег и начал представлять, как Надя и Капитолина Николаевна идут моей дорогой – по шпалам, мимо складов, до переезда, потом по едва видной сейчас под снегом асфальтовой полосе, мимо пустынных, бледно-голубых в ночи бугров, под холодными низкими лунами фонарей. Это я, конечно, фантазировал. Они давно уж дома. Скорей всего, дошли до угла центральной улицы и сели там на четвертый автобус. Это я такой чудак – бегаю, точно шестерка…

Тут вошла мама, включила свет, достала из серванта коробку с лекарствами и, болезненно морщась, стала перебирать пакетики с таблетками, пузырьки…

– Что с тобой?

– Так. Уснуть не могу.

– Ты расстроилась?

– Да нет. – Она еще поворошила лекарства и вдруг спросила: – У них, верно, все стены в коврах?

– Ну, есть один в девичьей. А еще палас в зале. Нет, не все стены.

– Чего ж она тогда, – у мамы задрожали губы, – «как вы скромно живете, как вы скромно живете»?

– И хорошо, что скромно.

Мать выколупнула из фольгового квадратика маленькую зеленую таблетку, положила в рот и запила водой.

– Да она вроде жалела нас. – Мама вопросительно огляделась. – А я вот до сегодня и не знала, что скромно живу. Все у нас есть, кроме лишнего. Я думала: мы хорошо живем.

– Само собой, – подтвердил я. – А ну их. Не думай. Выбрось из головы…

Мама кисленько усмехнулась на мои слова, будто на детский лепет, убрала коробку с медикаментами и, прежде чем выйти, оглянулась не на меня – на комнату с красно-коричневыми, накатанными по стенам цветочками, с разновозрастной мебелью, которая покупалась не вся сразу, а год за годом. Тут старый желтый шкаф – еще пятидесятых годов – уживался с темно-коричневым сервантом и раскладным диваном, а грубый, на слоновьих ногах, стол – с четверкой мягких гарнитурных стульев.

Мама ушла, погасив свет, а я закрыл глаза и, дожидаясь сна, стал думать о том, что завтра пойду в теремок, думал о самом теремке, его запахах и тяжелых красных креслах. И тут вспомнилось мне про конфету в нарядной обертке. Я даже глаза распахнул. Да, верно, и работа у Нади – конфетная, такая работа, при которой она не теряет… как бы это выразить… – вот: не теряет свой товарный вид. Я потрогал под одеялом одну руку другой. Шершавые, с жесткими бляшками у оснований пальцев. Всю смену крутишь металлические рукоятки станка, всю смену ладони трутся о железо – холодное у заготовок и гладкое, горячее у снятых из-под резца деталей. А у Нади руки бархатные, легкие, от них сдобой пахнет, и сами они, как сдоба…

Потом был день рождения Нади. Я прикидывал, что купить ей, мотался по магазинам, в которые обыкновенно не заглядывал, и, наконец, выбрал дорогие духи. Шел к ней с этой коробкой в кармане и прислушивался к легкому постукиванию граненого флакончика, покоившегося на атласной розовой подушечке, в крышку коробки. «Тук-тук, тук-тук…» Казалось, он просит выпустить его на волю, я еще подумал: «Сейчас, потерпи малость. Сейчас тебя выпустят и откроют…»

Был мягкий, матовый зимний день, снег волгло подавался под каблуками. Я слегка робел. Как держать себя на этом семейном празднике? Верилось, все будет хорошо.

Дело в том, что Надя как-то особенно пригласила меня на день рождения.

– Приходи, – сказала она сначала.

Я ответил: мол, это их семейное торжество, может, я на нем буду сбоку припека, лучше мы с ней вечером, вдвоем отметим в кафе или ресторане…

– Ну, вечер – это само собой, – перебила Надя, – до него еще дожить надо, а днем я жду тебя дома. – И добавила: – Мама наказывала, чтобы ты непременно был…

«Мама наказывала…» Я этот наказ сразу возвел в квадратный корень. Ага, раз так, выходит – она за нас, за то, чтобы я отмечал день рождения Нади как член их семьи. Да это же просто здорово!

Настроение у меня было такое, что, оглянувшись и заметив автобус, перебирающийся через переезд, я прибавил шагу, – решил обогнать его. Пока он доберется до остановки, пока там постоит, я уж буду на Крестьянской улице. И верно – я подходил к колодцу, когда автобус, вздыхая, кряхтя и переваливаясь, поравнялся со мной и поехал дальше.

И тут повалил с неба ватный мохнатый снег, повалил густо, отвесно. Казалось, хлопья его нанизаны на тонкие нити, и нити бесконечно тянутся к земле. Что-то новогоднее, сказочное было в этом тихом, красивом – как в кино – снегопаде, и я подумал, что для Нади сегодня и верно начинается новый год, новый год жизни. Что-то он ей принесет, хорошо бы только радость, только счастье, и кем мы с ней встретим следующий ее новый год – чужими, ну, нет, ни за что, или более близкими, чем теперь?..

С крыльца я еще посмотрел на снегопад. Красота-то какая! Если бы не день рождения Нади, с улицы бы не ушел. Ходил бы до гула в ногах под этими пушистыми, отвесно падающими хлопьями, точно в школе на новогоднем утреннике: там на Новый год протягивали нитки под потолком, а на них вешали другие нитки, с ватными, теплыми, качающимися комочками, жаль, висели они высоко, до них нельзя было дотянуться. А тут эти живые, настоящие прохладные хлопья падают на плечи, легко, щекоча, касаются щек, лба, губ, подставить ладони – и набежит полная горсть их…

В доме Нади меня обволокло сухое тепло, которое пахло и берестой, и горящим еще углем, и чем-то пряным, праздничным. В комнате, где обыкновенно сидел в кресле хозяин, шел оживленный разговор, брякали ложки о тарелки. На звук хлопнувшей двери вышла сама Надя – милая, как никогда, в серебристых босоножках, в том, на свадьбу сестры сшитом, лиловом, с фиолетовым отливом в складках, лоснящемся платье, с медальоном-часиками на тонкой золотой цепочке. Лицо Нади раскраснелось, наверно от тепла в доме, глаза смотрели весело, чуть хмельно, какой-то особенный мягкий блеск заволакивал их.

Я снял пальто и шапку, вручил подарок. Надя взяла коробочку с флаконом и, смеясь, потянула меня за руку в «залу». Там все семейство сидело за накрытым столом и, судя по бутылкам, уже успело выпить за виновницу торжества.

– Ага, – сказала Капитолина Николаевна, тоже нарядная, праздничная, – явился, наконец. Ну-ко, штрафную ему, чтобы впредь не опаздывал.

Я не считал, что опоздал. Надя приглашала к двум часам, а сейчас было без четверти два, просто они раньше начали. Я чувствовал себя неловко, неуверенно, а мне хотелось держаться в этой семье по-настоящему своим, раскованно.

Меня усадили в торце стола, напротив Нади. По правую руку оказались ее отец и Валера, оба точно выглаженные, почищенные, а по левую – Капитолина Николаевна и бодрая востренькая старушка.

Алексей Иванович, так звали хозяина, вторично наполнил мою рюмку и предложил выпить за Надино счастье. Я выпил вместе со всеми.

– Ну, теперь, закусывай, – вроде бы разрешил он мне, и в маленьких, слоновьих глазках опять мелькнула эта его улыбочка внутрь себя..

Он зачерпнул ложкой из салатницы и положил мне на тарелку, потом еще зачерпнул, положил себе и стал, наклонясь, клевать вилкой, неторопливо, методично жуя. Что-то неприятное, недоброе почудилось мне в нем, но я постарался замять это чувство. Ведь Надин отец – человек не чужой мне, я обязан относиться к нему по-доброму.

Старушка засобиралась уходить: ей надо было успеть на автобус.

– Может, еще побудешь, бабк? – спросил Валера.

– Я и рада бы, да нельзя. Корова там у меня.

– Ну, за благополучную дорожку, – произнес хозяин и налил сыну и себе водки, а жене и нам – из бутылки с аистом на этикетке и надписью: «Портвейн белый».