Текст книги "Половодье в городе"

Автор книги: Александр Малышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Номера в гостинице были двухместные, жаркие, с кремовыми занавесками на окнах и низкими деревянными кроватями. Как родители Юры ни уговаривали администратора поселить Олю с ними вместе – «Можно ведь раскладушку поставить», – все же ее прописали в другую комнату, где была уже одна гостья – плечистая, как парень, девушка с обветренным широконьким лицом. Она стояла у окна и смотрела, как новенькая раздевается, вешает шубку в шкаф, снимает усыпанную мелкими капельками шапочку, отряхивает ее и привычным, красивым движением откидывает за спину свои смоляные текучие волосы.

– На присягу? – спросила она, доброжелательно глядя прохладно-голубыми, острыми, как льдинки, глазами.

– Да. А вы?

– Тоже. Здесь, считай, чуть не все на присягу. Я недавно ужинала, гляжу – сплошь пожилые пары, родительские. Ну, и сестры есть, невесты. А ты кто?

Оля смущенно замедлила с ответом, сделав вид, что у нее заела «молния» на сапоге.

– Неужто поломалась? И у меня они то и дело ломаются. – Девушка отделилась от подоконника и шагнула к Оле. – Давай помогу…

– Да нет, пустяки. – Оля расстегнула «молнию», голенище сапога вяло распалось, и она вытащила из него ногу в теплом шерстяном носке. – Тесны просто. – Оля потянула вниз металлический язычок «молнии» на другом сапоге. – Фу, как здесь топят!

– По-зимнему. А зимы-то, считай, и нет. Я вон фортки открыла, а то дышать нечем. – Девушка отошла от Оли и села на свою кровать, по-мальчишески свободно расставив крупные сильные ноги, обтянутые джинсами. – А у меня брат служит здесь. Я к нему приехала.

Оля присела на кровать напротив, помолчала и осторожно спросила:

– А родителей у вас что – нет?

– Ну, как же не быть. Есть. Они вдвоем на телятнике работают. Больше там, на телятнике, никого нет, так что им и на день не оторваться. А я зимой посвободней. Трактор под навес, да и поехала. – Девушка улыбнулась и совсем по-мужски уперлась крупными ладонями в колени. – А что это я все про себя рассказываю, а тебя ни о чем не спрошу? Ты первый раз на присяге?

– Первый.

– И я. Интересно, как она проводится. Ну, завтра увидим…

Они поговорили еще полчаса, и Оля узнала, что ее новую знакомую зовут Гелей, работает она трактористкой в колхозе и на Новый год выходит замуж за бригадного агронома, который давно уж «обхаживает» ее.

– Ну, я нынче согласилась, – сказала Геля, на миг прикрыв выгоревшими ресницами свои глаза-льдинки… – А ты, значит, будешь своего ждать? – спросила она таким тоном, словно уверена в этом и просто уж уточняет. – Ждать не просто, у нас иные и не дождались…

– Своего? – растерялась Оля: она еще не думала об этом.

– Само собой, – энергично подтвердила Геля. – Раз на присягу приехала, значит, невеста, значит, ждать будешь. Я так это понимаю.

– Знаешь, – начала Оля, впервые догадываясь, что и приглашение поехать на присягу, и согласие ее значат нечто большее, чем она думает, нечто вроде ее присяги перед Юрой, перед родителями Юры. – Мы ведь просто дружим…

Она не успела договорить: в дверь постучали и вошел Алексей Капитонович, оживленный, в черной паре и неумело толсто завязанном галстуке.

– Здравствуйте, – церемонно поклонился он Геле и перевел взгляд на Олю. – Пойдем чай пить. И вы пойдемте, – повернулся он к Геле. – У нас там хорошая компания подобралась: мы да еще родители, их Володя дружит с нашим. Отцу с матерью про Юру написал: мол, хороший парень, наши койки рядом… Мой Юрка в самом деле добрый парень… Так пойдемте…

– Это можно… Я сейчас. – Геля поднялась с кровати, прошла к тумбочке и склонилась там над своей сумкой. – У меня конфеты хорошие есть, в сельмаге купила.

– Да у нас все найдется, я запасливый, – замахал руками Алексей Капитонович. – Я в поездках привык брать с собой заварку, конфеты, печенье. Бывает: приедешь поздно, столовые, рестораны позакрыты, ну, хоть чаек себе соорудишь…

Пока он говорил, Геля нашла пакет с конфетами и подошла к ним.

В номере, снятом Староверовыми, действительно были еще двое: полноватый лысый мужчина и женщина средних лет, с небольшими строгими глазами, похожая на учительницу. На столе, среди тарелок с печеньем и конфетами возвышались два чайника – большой и заварной. Мужчина, увидев девушек, засуетился, стал знакомиться и назвался Валентином Викентьевичем. Жена его лишь сдержанно поздоровалась.

– А вот попробуйте чай по моему рецепту, с ликером, – предложил Валентин Викентьевич, игриво подмигивая. – Между прочим, и вкусно, и согревает.

– Можно и с чаем, – ответила Геля и посмотрела на Олю, та кивнула. – Я нынче весной в поле завязла, да под снег еще попала. Так механизаторы меня чаем с водкой отогревали…

Валентин Викентьевич влил зеленого тягучего ликера в стаканы с чаем и протянул их девушкам:

– Угощайтесь.

А сам, довольно посмеиваясь, так и уставился на девчат своими живыми, кругленькими глазками.

Оля подумала, что в свое время этот человек любил, наверно, поухаживать, да и теперь еще не прочь. Интересно, в кого их Володя – в отца или мать? Он друг Юры, а Юра парень серьезный…

Она пригубила свой чай: теплый, с винным привкусом, отдавал мятой.

– Ничего, пить можно, – сказала Геля.

– А я что говорил… – Валентин Викентьевич, довольный, потер пухленькие ладошки.

Мужчины отошли к форточке и закурили. Женщины продолжали говорить, и теперь рассказывала Таисья Павловна – о том, как сложно нынче быть экономистом на предприятии, а мама Володи сочувственно кивала ей и подтверждала: «Нынче везде, я вижу, не просто. Вот и начальную школу взять…» Неожиданно Оля услышала, как Валентин Викентьевич сказал: «Хороша». Обернувшись, она встретила его внимательный, чуть завистливый взгляд и смекнула, что мужчины говорят о ней. Олю так всю и обдало банной, широкой волной, совсем как на фабрике, в душе, после вечерней смены.

– А вторая кто? – опять уловила она недостаточно тихий голос Валентина Викентьевича.

– Это не с нами. – Алексей Капитонович оглянулся на Гелю. – Тоже, наверно, к дружку приехала.

– А у моего подруги нет. Я-то в его годы… А он все с лодкой возится да на реке пропадает. Так вот и провозился, дурачок, до армии…

– Может, не один он там пропадал, а? К-хе, к-хе… – Алексей Капитонович многозначительно подмигнул, кашляя в кулак.

– Не, вряд ли… Он у нас такой тюлень, – отмахнулся пренебрежительно Валентин Викентьевич.

Разошлись уже за полночь, да и то спохватившись, что завтра надо успеть на присягу.

В комнате Гели и Оли стояла томящая духота. Оказалось, форточки захлопнулись, когда они выходили. Геля первым делом открыла их, потом задернула кремовые занавески.

– Забавные, правда? – спросила она, сняв кофту и расстегивая джинсы.

– Кто?

– Да мужики. Думают – молодые еще, а молодости у них и в помине нет, одно воображение. Вон, сыновья уж женихи, в сыновьях уж их молодость.

– Я об этом не подумала, – ответила Оля, разбирая постель.

– И я не думала, просто вижу… У нас родители основательней, строже. Но они и старше. Им уж под шестьдесят… Поздно сошлись…

Геля, упруго ступая по линолеуму, выключила свет и легла. Некоторое время матрас скрипел и хрустел под ее литым, плотным телом – Геля ворочалась, искала положение поукладистей, поудобней. Скоро она затихла, и дыхание ее стало сонным, неглубоким.

Оля лежала с открытыми глазами. Сначала она вспомнила свою деревню, березы у низкого домика-колодца, крышу и стены которого к осени обметывало изумрудным, кудреватеньким мхом, потом брата, сестренку, что теперь ездила в поселковую восьмилетку. Вспомнив, как радовались родители ее приезду в отпуск, как любовно ухаживали за ней, Оля с легкой тревогой подумала, что сегодня, верней, вчера похожую родительскую заботу и ласку проявили к ней Алексей Капитонович и Таисья Павловна. Эта ненавязчивая, чуткая, тихая забота в глазах их, когда они смотрели на нее, в словах, когда говорили с ней, настораживала, словно они удочерили ее, словно увидели какую-то особенную ее заслугу в том, что она дружила с их Юрой, была на его проводах в армию, а теперь вот согласилась поехать на присягу. Это было в них с первой минуты, когда Оля вошла в людный залец автостанции, а они замахали ей руками, привставая на носки, чтобы их было видно в толпе… Но какая же тут заслуга? Их Юра неплохой парень, сдержанный, с ним легко было дружить. То, что она на проводах была, тоже еще ничего не значит: многие были. И на присягу она поехала по старой дружбе, не придавая этому значения, а оказывается – это значительно, и не только для родителей Юры, но и для посторонних, например, для Валентина Викентьевича. Оля вспомнила интонацию, с какой он произнес «Хороша!», как посмотрел издали блестящими глазами.

«Неужто они считают меня за невесту?» Оля тихо улыбнулась в темноте. На душе у нее было светло и спокойно, как в июне, на рассвете, в росных лугах за деревней.

Церемония присяги состоялась на плацу, белом и ровном, как выглаженная праздничная скатерть. В центр его вынесли знамя части и стол, на который положили список новобранцев и текст присяги. Новобранцы стояли отдельно, все – в парадной форме, с белыми поясами. Оле они показались сначала неразличимо одинаковыми, так что она не могла найти среди них Юру. Алексей Капитонович и Таисья Павловна, видно, тоже высматривали сына, не находили и встревоженно переговаривались. Играл духовой оркестр, играл торжественно и строго; звучали четкие и точно выведенные на белой тишине размашистыми буквами слова команды.

Новички один за другим выходили из строя, читали текст присяги. Те из них, которые наверняка знали, что их родители, сестры, подруги здесь, в ряду гостей, не смотрели в сторону этого ряда, даже и не пытались, и в этой их, пусть временной, отрешенности была какая-то общая, высокая, металлическая нота. Она звучала в голосах читающих присягу, одинаково приподнятых, одинаково молодых, звенела над прямоугольником плаца, в этом волглом, матовом, зимнем дне.

Наконец, выкликнули рядового Староверова. От дальнего фланга строя новобранцев отделилась фигура, очень похожая на ту, что вернулась в него, – строгая, лишенная индивидуальных признаков, в серой долгополой шинели, с белым, туго перехватившим ее поясом, с таким же, как у всех, карабином. Похожим, выученным шагом она вышла к столу, остановилась и стала произносить звучавшие много раз и запомнившиеся чуть ли не наизусть слова. Оля, напрягая зрение, вглядывалась в обрезавшееся, плакатно-торжественное лицо солдата и постепенно узнавала в нем Юру – его черты, его глаза, его голос, неожиданно твердый и сильный.

– Молодец, – шепнула Геля, – хорошо прочитал. Я за нашего побаиваюсь. Он у нас такой стеснительный.

Юра вернулся в строй и точно растаял в нем, вновь стал неотличим от других.

Воздух над плацем потускнел, и посыпался вдруг, потек с неба кисейными занавесями крупный, мохнатый снег. Присяга продолжалась, выходили другие бойцы, но Оля уже не приглядывалась к ним. Она ждала того момента, когда Юра, наконец, получит увольнительную, как и все остальные, и на несколько часов опять станет близким, простым, почти прежним. Лишь мельком взглянула она на Гелиного брата, лишь мельком уловила, как у него от волнения садится и хрипнет голос, порой его совсем не было слышно.

– Ничего, нормально, – удовлетворенно сказала Геля, когда брат ее вернулся в строй. – В колхозе механизаторов чествовали, так он слова не мог выдавить, только все улыбался. А ему красную ленту победителя повязали…

Присяга кончилась, вновь раздались слова команды, музыканты духового оркестра заиграли бодрый марш. Новенькие строем прошли перед частью и слились с ее внушительными рядами. Оркестр смолк, опять прозвучала команда, и ряды рассыпались на отдельные фигуры, похожие, как снежинки, мельтешащие над плацем. Один из солдат, крупно шагая, оставляя на снегу плоские оттиски сапог, подошел, обнял длинными руками Таисью Павловну и чмокнул звонко в щеку, потом обнялся с Алексеем Капитоновичем и со знакомой Юриной улыбкой повернулся к Оле, взял мягко за плечи и, заглядывая в глаза ей, рассмеялся. Он помедлил, может, прикидывал, поцеловать ее или нет, и, наклонившись, смелея оттого, что в этот день ему многое разрешено, поцеловал.

– Это разве служба? Вот у деда твоего была служба – смертельная. Три года на флоте до войны, да три в войну. Он так и не вернулся, потому нет у тебя деда. О том, что там и как было, я от посторонних узнал. Я начинал смазчиком в прядильном цехе, это было в пятьдесят пятом году, и всех, кто вернулся, застал. А они, как сойдутся в курилку, так сразу про войну, другого разговора у них нет. Я столько там наслушался, кажется, сам был на этой войне. Вот один рассказывал, он связистом был. «Кино, – говорит, – это что, в нем и половины не показано. Например, в штабе решили наступать. Они, может, еще и перерешат, может, переменят и планы, и место наступления десять раз, а мне задание: чтобы связь с таким-то пунктом была. Ну, и идешь, тянешь провод. Раз тяну так-то, гляжу – ихние танки и пехота вроссыпь. Что делать? Рядом воронка. Я упал в нее ничком, животом на катушку. Слышу, танк молотит мимо, царапнул гусеницей по краю воронки – земля так и посыпалась… Потом, слышу, шаги. Один, не задерживаясь, мимо протопал, а другой гад остановился, ко мне спускается. Пнул сапогом в бок, проверяет, значит, я ничего – терплю. Руки у меня раскинуты, катушка под дых подпирает. Он затвор передернул – у меня аж в самом позвонке клацнуло, а ведь и вздрогнуть не моги. Все, думаю, сейчас он на всякий пожарный издырявит меня, и кончилась моя катушка. А первый, что мимо прошел, кричит издали: мол, быстрей, Курт, не отставай. Курт отозвался, выкарабкался из воронки и побежал. Ну, а я очухался и дальше провод потянул…»

Едва Валентин Викентьевич умолк, как заговорил Алексей Капитонович:

– Это что. Вот мне отец рассказывал. Он в железнодорожных частях был. На каком-то узле, едва спровадили они составы с боеприпасом, как немцы пошли шмолять по станции из орудий. Может, пронюхали, что там важные составы, да опоздали трохи. А отец и товарищи его в диспетчерской ждали чего-то. И вроде наплевать им на артобстрел. А планировка там такая была: диспетчерская посередке, а по углам каланча, склады, депо и еще одно здание. И вот каланча вдруг подскочила и грохнулась, склады в щепы, депо брызнуло по кирпичику, четвертое здание в огне. А отец мой – заядлый городошник, и особенно мастер «письма» распечатывать: и поныне с одной биты их сметает. Он видит – такое дело, и говорит: «Все, мужики, конверт есть. Еще попадание в середку, в нас то есть, и будет нам письмецо на тот свет».

Староверовы, Валентин Викентьевич с женой и сыном, Геля с братом и Оля, тесно сдвинувшись, сидели на кроватях по обе стороны стола. В окне, в просвете между кремовых штор, все гуще и мутней синело. Казалось, что слоистый дым папирос и сигарет, которые мужчины, как всегда при застолье, палили одну за другой, вытягивался в форточку и сгущался там, за стеклами, седой и мохнатый от густого, отвесного, беззвучного снегопада.

Оля поглядывала на мужчин-отцов, широко, по-детски распахивая глаза, порой безотчетно увлажняя кончиком языка сохнущие губы. Их рассказы, их изменившиеся лица, голоса – все было для нее новым, все открывало в них непознанное, удивительное. Взять, к примеру, Валентина Викентьевича, куда делась его вчерашняя легковесность, его замашки состарившегося угодника, который все еще считает себя молодым и оттого смешон? Сейчас все это от него отпало, отсеялось, как поддельная позолота, из-под дешевого, поддельного проглянул хоть и простой, неяркий, но уж настоящий металл. Честное слово, слушая историю про связиста, она его видела этим связистом, видела, как он, живой, лежит, будто мертвый, прикрыв своим телом катушку с проводом, а враг стоит над ним и передергивает затвор, чтобы застрелить его так, на всякий случай…

А Юра, пристроившись между Олей и Володей, замерев весь, чутко прислушивался к малейшему, самому сокровенному движению ее. За полтора месяца в казарме он привык к обществу ребят и мужчин и ни разу не сидел с девушкой плечом к плечу. Теперь то, что прежде, до службы в армии, было для него обыденным, повседневным – сидеть с девушкой так близко, что ощутим каждый ее вдох, каждое напряжение мускулов в руке и плече, даже то, как рождается в ее груди и поднимается к горлу этот мягкий, певучий голос, – все это теперь воспринималось как чудо, волшебство. И столь же необыкновенным было видеть так близко, что очертания расплывались, ее упруго изогнувшуюся над бровями черно-атласную челку, крошечную родинку в молочно-нежных молодых складочках под глазом, маленькое ухо с проколотой мочкой и слегка вывернутые наружу, полные, яркие губы…

Хоть и был он всецело занят Олей и тем, что испытывал к ней, а все же заметил, что Володя, если говорит, то обращается непременно к Геле, и голос его, обыкновенно уверенный, даже самоуверенный, звучит странно глухо, полувопросительно. Видно, понравилась ему эта скуластенькая деревенская девушка в джинсах, похожая на паренька, она и ходит-то вразвалочку. А Геля всякий раз недолго, но с интересом посматривала через стол на Володю. В какой-то момент она взяла и переставила початую бутылку с вином, которая, наверно, мешала ей. Юра уловил этот ее вроде бы случайный жест, уловил и подумал, что вот еще одно, общее переживание у него и Володи. А может, они обретают сегодня еще и нового друга – брата Гели. До сих пор этот похожий на сестру, такой же крепко сбитый, замкнутый паренек с заветренным, в бледных конопушках, угловатым лицом был далеко от них – на другом фланге, в другом конце казармы. А теперь вот сидит с ними за одним столом, слушает, о чем говорят отцы, и рассеянно улыбается. Порой глаза его задерживаются на Володе и сестре, и в них мерцает все так же неопределенная улыбка. Теперь уж наверняка они будут дружить втроем. Вот и в казарму вернутся вместе, и отныне каждый, если вспомнит сегодняшний день, непременно вспомнит и товарищей своих в нем, Олю, Гелю, родителей, тесный номер гостиницы и седые, пушистые от снегопада сумерки за окном. Это отныне их общий день, общее воспоминание…

Таисья Павловна выбралась из-за стола, встала у окна, обмахиваясь платочком. Потом повернулась и сказала:

– Вечер-то как по заказу, а вы с нами, стариками, скучаете! Шли бы да погуляли.

Молодежь точно ждала этих слов. Оля спохватилась, что скоро уж ехать, Юра посмотрел на часы и покачал головой. Геля ахнула тихонько: «Время-то летит!..»

Они столпились в прихожей, разбирая одежду и шапки. Через минуту стало в номере тихо, пусто и странно неуютно. Четверо родителей некоторое время сидели молча, утратив вдруг интерес ко всему, даже к тому заветному, о чем только что наперебой вспоминали. Некому стало рассказывать о том, какими они были в свои молодые годы.

На углу Юра придержал Олю за локоть.

– Что ты?

– Постоим немножко.

– А они как же? – Оля кивнула вслед Володе, Геле и Коле.

– Не пропадут. Пусть одни походят.

Юра говорил тихо, доверительно, наклонив к ней смуглое, темное сейчас лицо, и в длинной шинели своей и армейской ушанке выглядел выше и взрослей, чем полчаса назад, за столом.

Снег плыл и плыл на город широкими кисейными пологами, которые то повисали вертикально, то колыхались и вытягивались под ветром. Мягкими, воздушными стали очертания крыш, оград в белой бахроме, деревьев; мягко звучали на узких, покатых, засугробленных улицах шаги прохожих и фырканье машин, и с этим мягким, прохладным, зимним поразительно сочетались четкие золотистые и голубые прямоугольники освещенных окон, выступы какой-то старой кирпичной стены в глубине полутемного двора, магазин, похожий на аквариум. Геля и два солдата по обе стороны от нее переходили из одного круга света под фонарем в другой, меньше предыдущего, и сами становились все меньше, все удаленней.

– Вот так, – сказал Юра удовлетворенно и повлек Олю в противоположную сторону. – А мы пойдем туда… Ну, как ты живешь?

Оля упруго шевельнула плечом, и Юру опять взволновало это ее характерное, узнаваемое, женское движение.

– Все так же… Работаю, телевизор смотрю с девчонками… Да я тебе писала.

– В письме всего не расскажешь. А твои такие коротенькие – листочек в клеточку.

– Мне хватает, в самом деле… У меня простая жизнь. Я иногда думаю: это я все жду, когда придет настоящая, большая, и мне приятно пока ждать.

– На танцы ходишь? – Юра спросил безразличным тоном, но Оля уловила в его голосе затаенную, ревнивую настороженность.

– Была… раза три. Да ведь там теперь неинтересно.

– Почему?

– Потому. Из ребят ходят одни желторотики – школьники еще. Ансамбль распался: кто в армию ушел, кто на учебу уехал. А новенькие плохо играют, еще не научились. Скучно там… В кино бегаю с девчатами.

Юра улыбнулся – доволен был, что распался ансамбль и оскудели городские танцы. Это его успокоило… немного. Но это так, мельком, куда более сильным было другое. Под обшлагом его рукава, на запястье, легким грузом лежали наручные часы. Юре казалось – он кожей, жилками чувствует, как тихо, затаенно стрекочут они, считая секунды и передвигая стрелки. Времени оставалось совсем немного, а у иных оно уж и кончилось. Выходя из гостиницы, Юра видел, как один номер уже сдавали. Дверь его была распахнута, в нем, в ярком свете люстры, уже одетые, с чемоданами и сумками в руках, стояли мужчина, женщина и белобрысый солдатик, а дежурная по этажу проверяла, все ли в порядке. Скоро и его родители сдадут свой номер и отправятся на автостанцию. Но родители ладно, насчет их он спокоен – за Олю тревожно. Дело не в том, что он не верит в нее. Он не знает, как Оля к нему относится, ведь и сам недавно не задумывался, какие чувства у него к ней, лишь здесь, на службе, понял…

– Предки мои уговорили тебя ехать или как?

– Нет. Просто мама… твоя мама пришла и сказала, что у тебя присяга. Я и поехала. – Оля тихо, из-под ресниц взглянула снизу вверх и добавила, догадываясь, что ему приятно будет это узнать: – Я на свадьбу собиралась, к Зойке. Ну, которая на концертах с русскими песнями выступает.

– Ну-ну… А за кого она пошла?

– Известно, за кого. За своего Костю, за кого же еще?.. Я в последний момент передумала.

– Правильно сделала, – одобрил Юра и остановился, ласково и настойчиво взял девушку за плечи и привлек к себе. – А я все ночи думал, приедешь ты или нет. Мне так хотелось, чтобы ты приехала…

Оля, наклонив голову в осыпанной снегом вязаной шапочке, притихла, только дышала ему в грудь, и было в ней сейчас что-то от мирного, доверчивого и пугливого одновременно лесного зверька, и сходство с этим зверьком усиливал мягкий коричневый мех ее шубки, которая облекала всю ее и, казалось, срослась с ее телом в одно, стала такой же живой, теплой, сокровенной. Ему хотелось поцеловать ее, но совсем не так, как на плацу, полусерьезно и смело, а долго, бережно. Оля все не поднимала голову, а Юра не смел принудить ее к этому. Он посмотрел за ее плечо и увидел сад на косогоре, обнесенный забором, утонувший в одном широком, волнистом сугробе и объятый зимним колдовским сном. А еще он увидел улицу – деревянную, старую, с плотными воротами, уютными калитками и палисадами, с флигельками, мезонинами, балкончиками под полукруглыми чердачными окнами, похожими чем-то на ласточкины гнезда. Все было неправдоподобно, празднично красиво, как на новогодней открытке, и он с Олей, казалось, угодил в эту открытку и затерялся в ее немом, картинном снегопаде. Удивительный вечер, не помнит он еще такого за всю свою жизнь, вечер точно по заказу, точно для того, чтобы воспоминаний о нем хватило на все его армейские, строгие, с ненарушимым распорядком дни… Юра, сам того не замечая, поглаживал гладкий, густой мех на воротнике Оли…

Неизвестно, сколько они простояли так, но вот Оля будто очнулась от наваждения, подняла к нему круглое, свежее, в чистом зоревом румянце лицо и осторожно спросила:

– Мы не опоздаем?

– Не, – заверил он бездумно и тут же посуровел от этого напоминания. Он вздохнул, взял Олю под руку и повел обратно. – Может, когда еще приедешь, одна?

– Не знаю… А в гостинице всегда есть места?

Юру порадовала ее озабоченность о местах в гостинице, выходит, она вполне допускает, что может приехать одна, и вот уж подумала, где ей тогда остановиться, не зря ведь подумала. Какой замечательный вечер. Еще и уверенность он дарит, уверенность в Оле, в том, что и она не просто дружит с ним, что есть в ней, есть ответное чувство…

– Насчет места я не скажу, – взволнованно заговорил он. – Здесь, в городе, у некоторых из наших есть родственники. У Пети Комарова, например, тетка. К Пете недавно жена приезжала, он женат, так она у тетки останавливалась… Да я все это могу уточнить. А ты приедешь?

Оля неуверенно помолчала. Впрочем, она знала, какой ответ он ждет, и сказала, приноравливаясь к его шагам:

– По-ста-ра-юсь.

– Я выясню и напишу тебе…

Они все блуждали в снегопаде по вечернему городу, и Оле стало казаться – не они, а сами улицы двигались, переходили одна в другую: тихая, деревянная, покатая, без фонарей – в неожиданно широкую, светлую, каменную, многоэтажную, а та в свою очередь вливалась в беленький, приземистый торговый ряд времен купцов в поддевках и сапогах бутылками. Оля, хоть и хорошо ей было, прикидывала, когда можно будет снова спросить: «Мы не опоздаем?» Вон у того фонаря, вон на том перекрестке; решала так и пропускала молча и фонарь, и перекресток. А Юра держал себя столь беззаботно, словно эта их встреча бесконечна. И все же время напоминало о своем непрерывном движении. На пустынный тротуар вдруг высыпала плотная цепочка парней, девчат, парочек – молодых и в летах. Минут пять спустя Оля увидела фасад кинотеатра и догадалась: только что закончился очередной сеанс. В другом месте они разминулись с девушками, что оживленно рассуждали о педагогике, зачетах и преподавателях, и Оля подумала: это, наверно, студентки возвращаются с занятий. Откуда ей было знать, что Юра кружным путем ведет ее к гостинице.

– Ты все-таки приезжай еще этой зимой, ладно? – попросил он уже на крыльце гостиницы.

Пришли они, что называется, в самый раз. Номер, который снимали Староверовы, был открыт, стол в нем стоял теперь на обычном месте – в углу, возле окна, пустой, всего лишь с лампой и чистой пепельницей. Алексей Капитонович и Таисья Павловна, уже одетые, собранные в дорогу, прощались с Володей и Гелей. Родители Володи уехали час назад, сам он дожидался Юры, чтобы с ним вместе вернуться «на службу». Геля была в своей яркой курточке с меховым воротником и мальчишеской ушанке. Уезжать ей предстояло утром, и она решила проводить до автостанции Староверовых и Олю. Через минуту, вместе с дежурной по этажу, появился Коля.

И опять автобус, как тяжелый челнок, нырял с горки на горку, натужно трудился на подъемах и облегченно вздыхал на спусках. Это был поздний, последний рейс, и пассажиров набралось немного, и, когда водитель погасил свет в салоне, все они точно растаяли в темноте, остались только силуэты сидевших впереди Оли Староверовых. Алексей Капитонович скоро задремал, некоторое время качался то вперед, то вбок, потом Таисья Павловна придвинулась к нему, и он по-детски прикорнул на ее плече.

Автобус, не сбавляя хода, проносился мимо безлюдных, затерянных среди полей и перелесков деревенских ожидалок. Он старался во все тяжкие, сам, наверно, хотел домой, в свой обжитый гараж.

Оля опять устроилась в уголке кресла у стенки и машинально, вроде бы успокаивая себя этой лаской, потиралась щекой о влажный, гладкий ворс воротника. Закрыла глаза, чтобы подремать, но спать не хотелось. И тогда она стала припоминать все, что было в этом необыкновенном и таком значительном для нее и Юры дне. Вспоминала и последнее – как шли на автостанцию: родители впереди, за ними три солдата, а за солдатами, поотстав, она с Гелей. Ребята на ходу переговаривались вполголоса, может, о том же, о чем думали и говорили девушки. А девушки секретничали, больше угадывая, чем называя.

– Ну, как? – спросила Геля.

И Оля поняла, о чем она, и ответила:

– Нормально, – и в свою очередь спросила: – А у вас?

– Звал приезжать снова.

Оля не стала уточнять, кто именно звал, брат или Володя, просто обрадованно призналась:

– И меня звал… А ты как?

– Да можно, – сказала Геля, фыркнула и потерла свой тугой носик варежкой. – Если в колхозе отпустят. Вот-вот удобрения начнем возить: торф и все такое. Да отпустят, – махнула она рукой. – Нынче же отпустили. Я попрошусь Кольку опять проведать. А ты? – Оля загадочно улыбнулась. – А давай вместе, а? Вместе веселей будет. Спишемся через ребят и вместе подгадаем…

– Давай, – кивнула Оля. – Заметано…

Вот и весь разговор. Вроде бы пустяки, а на самом-то деле!.. Оля свернулась поуютней и стала смотреть в окно, продолжая думать о прожитом дне. Был он короткий, один из самых коротких в году, а сколько всего в нем вместилось, как подвинулась в нем вся судьба ее.

«Теперь, когда встретимся, о чем другом, новом нам говорить? – спросила она себя. – Да уж о свадьбе только осталось… Как быстро и много за один день… Хорошо это или плохо? До сих пор мы просто дружили, были просто друзья. Может, ничего и не произошло, лишь кажется, что произошло?.. Нет, было. Я сама – иная, не такая, какой приехала. Я поехала, чтобы их не обидеть. – Она посмотрела на Староверовых. – А так ли, так ли? Лучше об этом не думать. Пусть идет, как пошло… Мне… хорошо. Вот самое главное…»

И словно в укор, в упрек, что ей так хорошо, уютно, из-под самого сердца, разомлевшего в сладости, вывернулся вопрос: «А Юре сейчас каково?» Хотелось бы думать, что так же, но вспомнилось, как погрустнело сразу его лицо, когда она в глухом зимнем проулке, точно проснувшись, сказала: «Мы не опоздаем?» Нет, Юре сейчас в казарме не сладко. Ну, разве сравнишь их строгую, солдатскую, подчиненную чувству долга и железному уставу жизнь с ее девчоночьей, похожей на светлое ожидание чего-то настоящего, иной раз несерьезной, бездумной? Правда, работа что-то значит, но и та настолько уж привычна, необходима, что и долгом не осознается… Оля выпрямилась, напряглась вся. Даже голова закружилась, сердцу стало тесно от неистового, горячего желания принести Юре свою присягу, сделать жизнь свою равной его жизни, столь же истовой, подвижнической…

«Решено, – сказала себе Оля, – я не буду никуда ходить. Работа – общежитие, и так, пока он не вернется… Буду читать книги и писать ему письма… Ну, может, в кино сбегаю…»

Казалось, жизнь ее расплеснулась широко, как река в половодье, и охватила, вобрала в себя и незнакомый, а теперь уж родной чем-то, известно чем, город, товарищей Юры, гостиницу и рассказы отцов Юры и Володи, рассказы о том, о чем Оля знала прежде из учебников, фильмов и книг. Она, ее жизнь, объяла, приняла все это и теперь медленно, послушно возвращалась в привычное русло. Там, впереди, за метелью, за пустынными ночными просторам, уже маячили узнаваемые, такие свои – фабрика, общежитие, девичья комната в нем, подружки по работе…