Текст книги "Порох непромокаемый (сборник)"
Автор книги: Александр Етоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Глава семнадцатая
РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ БЛЮДО ИЗ ЧЕТЫРЕХ БУКВ
Путь домой был медленный и печальный. Говорили, в основном, о Сопелкиной, вспоминали про нее разное – но это были всё какие-то пустяки, вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.
Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Вперла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была ее дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от ее занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семен Семафорыч – нес на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем на зло еще и лампочку в коридоре вывинтила – нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него еще и в суд подала – за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нем какую-то пуговицу.
В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал – что там было за чугунной преградой, прикрывающей облезлую дверь, – этого не знали ни мы, ни соседи, ни Тимофей Петрович, наше славное общественное животное, а уж он-то, по роду деятельности, знать обязан был про квартиру все.
Первым делом, придя домой, мы отправились сначала ко мне, потом в комнату, где жили Щелчковы. Но родителей, моих и его, дома почему-то не оказалось. Наскоро перекусив у Щелчкова, мы провели оперативное совещание.
На нем было решено следующее. Во-первых, эти сутки не спать. Во-вторых, всем держаться вместе, потому что, когда все вместе, незаметно уморить человека сложнее, чем когда он один. А еще мы втроем решили, что нечего рассиживать в комнате, нужно смело идти на кухню и вести себя спокойно и вызывающе.
На плите скворчала сковорода и шумел, закипая, чайник. Пахло луком и сопелкинскими котлетами. Мы сидели за щелчковским столом и коллективно разгадывали кроссворд. Сопелкина пока на кухню не выходила.
– Грузинское национальное блюдо из пяти букв, – прочитал я очередной вопрос.
– Харчо, – предположил Шкипидаров.
Я пересчитал буквы и вписал его «харчо» в клеточки.
В коридоре пропела дверь, и на кухне появилась Сопелкина. В плутоватых ее глазах плавали коричневые зрачки.
– Так... – насупившись, сказала соседка, приподнимая крышку сковороды. – Две... четыре... – Она пересчитала котлеты, косясь на нас из-под выщипанных бровей. Все котлеты оказались на месте, и повода для скандала не было. Но не такой была Сопелкина человек, чтобы не отыскать повод. – Здрасьте вам. – Она громыхнула крышкой. – Своих бандитов нам не хватает, так еще чужие пожаловали. Сразу милицию вызывать или сам уйдешь, пока не забрали?
– Что я такого сделал? – насупившись, сказал Шкипидаров.
Я пнул его под столом ногой: мол, веди себя, как договаривались, – спокойно и вызывающе.
– Поговори у меня – «что сделал». А мыльницу кто из ванной спер?
– Очень мне нужна ваша мыльница. – Шкипидаров развалился на табурете и демонстративно поковырял в носу.
Я кивнул ему, одобряя: правильно. Главное, спокойно и вызывающе.
– Ты не выкай, мал еще мне выкать, не родственники. – Сопелкина распрямила брови. – И нечего к моим котлетам принюхиваться...
Договорить ей я не дал.
– Русское национальное блюдо из четырех букв? – выстрелил я вопросом.
– Харч, – ответила соседка, опешив.
Я вписал ее слово в клеточки и как бы между делом заметил:
– А мыльницу вы сами к себе в комнату унесли, чтобы ваше мыло не смыливали.
Чайник заходил ходуном, зафыркал горячим паром. Сопелкина схватила его с конфорки, другой рукой подхватила сковороду в зашаркали к себе в комнату.
Одно ноль в вашу пользу, – сказал молчавший все это время Щелчков.
– Главное, спокойно и вызывающе, – ответил я.
Щелчков задумчиво посмотрел на меня.
– Какая-то она не такая, не как всегда. – Он скрипуче поскреб в затылке. – Ни сковородкой никого не огрела, ни даже кипятком не ошпарила. Может, после разговора с маньяком?
– Ребята, я, пожалуй, пойду, – засобирался вдруг Шкипидаров. – Макароны варить поставлю. – Он неуверенно посмотрел на нас. – Все равно вам родителей дожидаться.
– Никуда не денутся твои макароны, – сказал Щелчков. – Погоди, сейчас пойдем вместе. Родителям записку только напишем.
И тут в прихожей пророкотал звонок – раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий – тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.
– Почтальон? – предположил я.
– Как же, жди! – ответил Щелчков. – Телеграмму тебе принес: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». – Он задумался и кивнул на дверь. – Все, уходим но черной лестнице.
– А родители? – сказал я. – Мы же их хотели предупредить.
– Позже, – сказал Щелчков. И добавил: – Если будем живые.
Глава восемнадцатая
В КОТОРОЙ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НОСОК С НОГИ МЕРТВЕЦА
Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселенная, как наша, – кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза ее называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семеновной и, в основном, на «вы».
До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жженым сахаром – в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.
Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчет него уговора не было.
Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.
Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.
– Пойду поставлю воду для макарон, – по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.
– Это мама. – Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Алле?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.
Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.
– Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Алле?», а он какие-то: «Детки в клетке».
– Называется, спрятались, – возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице – был. На лестнице – тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Все работало сегодня не в нашу пользу.
– У вас в квартире черный ход есть? – спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.
Шкипидаров помотал головой: черного хода не было.
– Вот засада, – сказал Щелчков. – Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, – он кивнул Шкипидарову, – иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.
Шкипидаров ушел на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.
Я тоскливо оглядел комнату, но кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.
За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.
Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всем понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими перышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищенных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружье, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ежикова, и лицо было точь-в-точь дяди Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжелый, как у падающей авиабомбы.
Кто-то тряс меня за плечо. Когда я открыл глаза, то увидел лицо Щелчкова, стреляющее испуганными глазами.
– Севастьянов! – шептал он громко и тыкал пальцем куда-то в стену.
Я мгновенно вскочил с дивана, бросился к ненадежной швабре и занес ее над головой, как копье.
Дверь открылась, я метнул швабру. У порога раздался грохот и одновременно протяжный всхлип.
– Вы чего, совсем обалдели? – Шкипидаров, стоя на четвереньках, ползал по полу и собирал макароны.
– Я не знал, я думал – это маньяк. – Я с досадой посмотрел на Щелчкова.
– Да не здесь он, а там, на лестнице. – Щелчков нервничал и кусал ногти. – В дверь звонили, вы что, глухие?
– Это чайник, он у нас со свистком. Его папа привез из Польши. Исполняет двадцать восемь мелодий, включая «Траурный марш» Шопена.
Шкипидаров собирал макароны и забрасывал обратно в кастрюлю. Макароны были скользкие и горячие и выскальзывали у него из рук, как живые.
– Ну их на фиг! – Шкипидаров не выдержал. – Давайте будем есть прямо с пола.
Он засунул макаронину в рот, но тут в прихожей что-то тихо задребезжало. Потом громче, потом звук прекратился.
Шкипидаров отвесил челюсть. Макаронина, воспользовавшись моментом, вылезла у Шкипидарова изо рта, стремительно сиганула на пол и забилась под отошедший плинтус. Шкипидаров приложил к губам палец и неловко поднялся на ноги. Это был уже не свисток от чайника, это точно звонили в дверь.
– Вызывай по телефону милицию, – еле слышно сказал Щелчков.
Шкипидаров кивнул, снял трубку и, прислушавшись, стукнул по рычажку.
– Не работает, – удивился он.
– Все понятно, – сказал Щелчков. – Черной лестницы в вашей квартире нет, телефон они у вас отключили, этаж пятый, в окно не выпрыгнешь. Знали б, лучше дома остались бы, там хоть есть кого на помощь позвать. – Он задумался, тряхнул головой и с отчаянной решимостью произнес: – Лучшая защита какая? Нападение! – Он сжал кулаки. – Значит, надо нападать первыми. Шкипидаров, ты здесь хозяин. Иди первый, открывай дверь.
Открывал он ее целую вечность, мы даже устали ждать. Когда вечность наконец миновала, то картина, которую мы увидели, была самой заурядной и мирной.
На площадке не было ни души. Лишь на дохлой желтушной лампочке, что почти не давала света, грелись мелкие комары да мухи.
– Пошутили, – выдохнул Шкипидаров, вытирая ладонью лоб. – Витька Штукин из десятой квартиры. Или Колька Пуговкин из пятнадцатой. Их работа, шутники недоделанные.
– Нет, не Штукин, – сказал Щелчков. – И не Пуговкин.
Взгляд Щелчкова упирался куда-то под ноги, на темнеющий за дверью предмет – круглой формы и зеленого цвета.
На площадке лежала шляпа.
Мы переглянулись, не понимая, какого дьявола здесь делает эта шляпа. Я нагнулся и протянул к ней руку. Шкипидаров на меня как зашикает:
– Не дотрагивайся, вдруг заминирована!
Я сейчас же отдернул руку и зачем-то подул на пальцы.
– Может, вызовем на всякий случай минеров? – с перепугу предложил Шкипидаров,
Щелчков глянул на него, как на дауна.
– Ладно, в общем, вы как хотите, а мне это уже вот где сидит. – Он присел над шляпой на корточки. – Интересно, – удивился Щелчков, – вроде рыбой от подкладки воняет. Точно – рыбой. – Щелчков принюхался. – И, похоже, это рыбка-колюшка.
– Может, лысый, который в шляпе? – неуверенно произнес я. – Тот, что с удочкой на набережной стоял? И потом, на рынке, ну, помните? Он безногого гармониста слушал.
– Да, веселая собралась компания, – издевательски поддакнул Щелчков. – Сперва Сопелкина, потом этот псих, а теперь еще лысый в шляпе.
– Все равно не понимаю, хоть тресни. – Я костяшками постучал по темечку, чтобы лучше соображалось. – Севастьянову мы нужны для каких-то опытов, Сопелкину заставляет Севастьянов. А лысому зачем мы понадобились? Ловить на живца колюшку?
– Да, загадка, – согласился Щелчков. – А с шляпой что будем делать?
– В окно, в помойку, какая разница! – Одним махом я схватил шляпу и напялил ему на голову.
Щелчков даже не улыбнулся шутке. Обалдевший, он смотрел себе под ноги. Там, на пыльном полу площадки, лежала никакая не мина. Там лежали клочок газеты и еще что-то скомканное и красное, пахнущее и солено и сладко с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником. И без дураков было ясно: это был тот самый носок, принадлежавший тому самому человеку из той самой квартиры на Канонерской, которая сгорела недавно.
А рядом с ними, как ни в чем не бывало, лежал спичечный коробок с ракетой.
Глава девятнадцатая,
В КОТОРОЙ МЫ РАСШИФРОВЫВАЕМ ЗАГАДОЧНОЕ ПОСЛАНИЕ
Мы сидели на кухне у Шкипидарова и ломали головы над загадкой. Получался какой-то ребус. Звонок, шляпа, кусок газеты, коробок, носок с ноги мертвеца...
– Носок правый, – сделал вывод Щелчков, разглядывая дырку на пятке. – Только если он был на трупе, то почему оказался здесь? Тело ведь тогда увезли. Значит, кто-то специально снял с мертвеца носок, чтобы положить его вместе с шляпой под дверью? Что он хотел этим сказать? И кто он, этот «кто-то», такой?
Короче, сто вопросов и ни одного ответа!
– Лысый, кто же еще, ведь шляпа его, – с умным видом заключил Шкипидаров.
– Неизвестно, – сказал Щелчков. – Это вполне мог сделать и Севастьянов. Кокнул лысого, снял с него шляпу и подбросил сюда под дверь.
– А коробок? Зачем ему подбрасывать коробок? И откуда он вообще оказался у Севастьянова?
Ворох моих вопросов подействовал на Щелчкова как возбуждающее. Он вскинулся, задергал ноздрями и поскреб пальцами по вискам.
– Давай рассуждать научно. – Он принялся рассуждать научно. – Шляпа принадлежит лысому. Коробок – старику с рынка. Носок принадлежит трупу. То есть первое, второе и третье вроде как друг с другом не связано. И все-таки эти вещи кто-то положил рядом. Какой из этого вытекает научный вывод? – Щелчков заерзал на табурете. – А такой! Кто-то пытается дать нам понять, что между Кочубеевым, лысым и стариком с рынка имеется какая-то связь.
– Ребята! – Шкипидаров стоял под лампой и держал на свету обрывок газеты, тот, что мы нашли на площадке. – Здесь некоторые слова подчеркнуты. Ногтем, вот здесь и здесь. И здесь, ниже строчкой, видите?
Мы уткнулись со Щелчковым в газету, в кусок статьи о «королеве полей». Говорилось здесь, конечно, о кукурузе, о борьбе за ее будущий урожай; тогда только про кукурузу и говорили.
– Тащи бумагу, будешь записывать. – Щелчков уже вовсю командирствовал. – Записывай, – отдал он приказ, когда Шкипидаров спустя секунду вернулся с карандашом и бумагой. – Значит, так. Вначале ничего нет... Ага! «Работают не на дядю Сэма». «Т» на конце «работают» не подчеркнуто, «дядю Сэма» не подчеркнуто тоже. Остается: «работаю» и «не на». Записал? Идем дальше. «Подготовка к севу», здесь подчеркнуто только «севу». Так, следующее: «ни секунды простоя» – подчеркнуто целиком...
Минут пять он бился над расшифровкой, и в результате мы получили вот что: «Работаю не на... севу... ни секунды простоя... улицу... звериный оскал... народная тропа».
Лично мне вся эта абракадабра показалась безумным бредом. Но Щелчков загадочно посмотрел на нас, улыбнулся и поднял большой палец.
– Все понятно, – сказал он весело. – Это лысый, который в шляпе. Вот, видите? «Не на севу». «Сева» – это живодер Севастьянов. У него на пальцах синие буквы: «Сева». Вот он этот «сева» и есть.
– То есть лысый на него не работает, – здраво рассудил я. – И пытается нам помочь. Так чего ж мы тогда сидим? Сказано же: «ни секунды простоя». Значит, Севастьянов где-то поблизости. – Я немедленно вскочил с табурета. – Быстро! Из квартиры на улицу!
– Как на улицу? – обиделся Шкипидаров. – Мы же договорились: до завтра останемся у меня.
– Так в записке. – Я ткнул пальцем в бумагу. – Видишь, «улицу» перед «звериным оскалом»?
– Чушь все это, дурацкая чья-то шутка. – Шкипидаров не желал видеть факты. – Почему мы должны этому верить?
– Я вот верю, – сказал Щелчков. – Вывод правильный: пора уходить. Какое-то у меня нехорошее ощущение, что в квартире, кроме нас, кто-то есть.
И словно в подтверждение его слов, из коридора донесся тихий протяжный звук – похоже, где-то открылась форточка.
Я сгреб со стола нашу лестничную находку, носок с газетой убрал в карман, а шляпу надел на голову, чтобы были свободны руки. Проходя мимо двери Чокнутой, мы услышали легонькое поскрипывание. Будто кто-то стоял за дверью, переминаясь на скрипучем паркете. Мы уже выходили на лестницу, когда поскрипывание сменилось покашливанием. Мы не стали ждать продолжения, заперли наружную дверь и ссыпались по ступенькам вниз.
Глава двадцатая
ЗВЕРИНЫЙ ОСКАЛ, НАРОДНАЯ ТРОПА И ТАК ДАЛЕЕ
Первое, что нас ожидало, когда мы оказались на улице, был звериный оскал. Принадлежал он нашей старой приятельнице собаке Вовке, сторожихе с дяди Колиной автобазы. Она приветливо махала хвостом и скалилась собачьей улыбкой. Вовка держала в зубах деревянную подставку для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста.
– Вот вам и «звериный оскал», и «народная тропа», как заказывали. Пушкин, стихотворение «Памятник», строчка вторая сверху. И деревяшечка уж больно знакомая. Помнишь, тогда на рынке? Ну-ка, ну-ка!
Щелчков потянулся за деревянным Пушкиным, но Вовка отбежала на метр и подставку не отдала.
– Вовка, – спросил я псину, – скажи честно, где ты ее взяла?
Вовка ничего не ответила, а выбежала на пустынную улицу и потрусила в сторону автобазы, то и дело оглядываясь на нас. Остановившись у ворот базы, она лапой постучала в ворота, и те со скрипом и грохотом приоткрылись. Из щели выглянула лохматая голова, принадлежавшая Лёшке Шашечкину. Он, ни слова не говоря, пропустил нас внутрь, задвинул на воротах засов и сразу же куда-то пропал.
Вовка и деревянный Пушкин тенью стлались между спящих машин. Мы покорно шли куда-то за ними. Добежав до нашей штабной машины, Вовка юркнула в темноту под кузов, потом высунула оттуда морду и три раза негромко тявкнула. Пушкина в ее зубах уже не было.
Мы стояли и не знали, что делать. По-собачьи мы не очень-то понимали. Вовка, видя наше недоуменье, снова гавкнула и снова три раза: один – длинно и два – короче.
Первым догадался Щелчков.
– Это SOS, – сказал он уверенно. – Значит, кто-то зовет на помощь.
– Сомневаюсь, – ответил я. – SOS обычно подают с кораблей, когда они терпят бедствие. А какие же там море и корабли? – Я ткнул пальцем в ободок люка, что виднелся из-под Вовкиного хвоста. – Там же просто городская канализация.
– Ну, во-первых, там не просто канализация. Помнишь, что рассказывал дядя Коля? Во-вторых, когда кто-нибудь терпит бедствие, не рассуждают, а приходят на помощь.
Щелчков первый полез под кузов, за ним – я, за мной – Шкипидаров. Крышка люка была сдвинута в сторону, видно, кто-то постарался заранее.
– Где же Пушкин? – поинтересовался Щелчков.
Вовка лапой показала на люк; это значило – Пушкин там.
Как ни странно, в глубине подземелья чуть подрагивал мутный свет. Густо пахло, как в подвале, грибами и прогорклой, перепрелой землей. На бетонной стене колодца были крепкие железные скобы. Вот по ним-то, как по ступенькам лестницы, мы и начали наш поход под землю.
Спуск был не особо тяжелым. Когда мы оказались внизу, первое, что увидели под ногами, был утерянный деревянный Пушкин. Подбородок Александра Сергеевича указывал на неширокую арку в ноздреватой степе напротив, за которой начинался туннель. Коридор, уходящий вдаль, был обложен оплетенными трубами и обвешан разноцветными кабелями. Он тянулся неизвестно куда и освещался полусонными лампочками. Мы шли и то и дело прислушивались – помня про подземные голоса, про которые рассказывал дядя Коля. Но пока голосов не слышали.
Прошло, наверное, с четверть часа, и на каком-то из бессчетных шагов коридор разделился натрое.
– Что теперь? – спросил Шкипидаров, недоверчиво заглядывая в проходы. В них жила одна темнота, только в левом, как бельмо на глазу, чуть виднелось в глубине подземелья слабенькое пятнышко света.
Щелчков громко чертыхнулся, споткнувшись. Потом нагнулся и нашарил внизу пластиковую пробку из-под шампанского. Он поднял ее, понюхал зачем-то и уверенно сказал:
– Нам налево.
Я пожал плечами, не понимая.
– Помнишь рынок? – подсказал мне Щелчков. – Что лежало на газете у старика?
И сейчас же кинопроектор памяти вывел на экране картинку: заводная курочка-ряба, лампочка для штопки носков, эта самая подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста... И – ну как же! – горка пластиковых пробок из-под шампанского, чтобы не царапать паркет.
– Пушкин, а теперь эта пробка! Кто-то нам подсказывает дорогу!
Щелчков хмыкнул на мое восклицание, и мы двинулись в коридор налево.
Вторую в точности такую же пробку мы обнаружили на следующей развилке. Мы решили эту пробку не трогать, а оставить там, где нашли. Если будем возвращаться обратно, пусть она послужит, как веха.
Дорога начинала петлять, и обстановка постепенно менялась. Давно исчезли трубы и кабели, зато все чаще в стенах темнели ниши со ступенями и металлическими дверьми. Что скрывалось за их серым металлом, было ведомо одним подземным богам.
Мы порядком подустали и нервничали, непривычные к таким приключениям. К тому же сильно хотелось есть.
– Тихо! – прошептал вдруг Щелчков, проходя мимо пятна на стене, и схватил за шиворот Шкипидарова, чтобы тот молчал и не дергался.
Мы затихли и прислушались к тишине. И очень скоро, сперва неясные, по постепенно делающиеся все четче, услышали из-за стены голоса.
Пятно оказалось нишей – неглубокой и со ступенями из металла. Ступени изгибались винтом и по кривой уходили вверх. Звуки доносились оттуда – с лестницы или площадки за ней. Голосов было, вроде, несколько, но о чем там, наверху, говорили, из туннеля было не разобрать. Кажется, там о чем-то спорили и, похоже, довольно бурно.
Я кивнул головой в проем. Щелчков сделал мне ответный кивок, и мы молча двинулись вверх по лестнице. Шкипидарова брать не стали, а оставили внизу возле ниши, чтобы наблюдал за туннелем.
Лесенка заканчивалась площадкой. Узкая световая спица протянулась по бетонной стене. Свет был мутный, дымный, прокуренный, проникал он через щель из-за двери вместе с дымом и голосами спорящих. На удивление знакомыми голосами.
Главный голос, и самый громкий, однозначно принадлежал Ухареву, огуречному королю с рынка. Несколько других голосов принадлежали хулигану Матросову и его компании.
Вот, что мы услышали из-за двери.
Ухарев (прокуренно и сердито). Автобаза открывается в шесть утра. Ночью там дежурит собака Вовка, при ней Шашечкин, ученик сторожа. Первым делом вы избавитесь от собаки, вот вам огурец, он отравленный, поэтому не вздумайте его есть. Просто бросите огурец собаке, она сожрет и ровно через минуту сдохнет. Дальше – Шашечкин. Шашечкина вы свяжете и засунете ему в рот кляп. Можете его легонько побить, пару синяков, но не больше.
Матросов (недоверчиво и с опаской). Ну а если там будет этот, ну, который там главный сторож?
Ухарев (с глумливым смешком). Самый главный? Который Ежиков? Да он спит без задних ног после бани и очухается не раньше как к послезавтра. Угорел, парку нанюхался и готов. Банщик Прошкин, мой дружбан, посодействовал.
Начинающий хулиган Звягин (заплетающимся от волнения языком). Так у Шашечкина вроде ружье?
Ухарев (выдыхая табачный дым). Ну ружье, да что от такого толку? Оно ж в жизни никогда не стреляло. Одно название только, а не ружье. Слушай дальше. (Прокуренно и сердито.) Когда кончите с собакой и Шашечкиным, продырявьте шилом колеса у всех машин. Кроме одной. (Строго.) Запомните, одну машину не протыкать. Ту, которая ближе всего к воротам.
Громилин (радостно). А может, это, того? Поджечь? Дым красивый, и вообще интересно...
Ухарев (сердито). Я тебе дам – «поджечь»! Чтобы погубить мне все дело? Чтобы прирулили пожарные на своих водовозах? Чтобы шухер поднялся на всю Коломну? (Закуривая.) Сказано, шилом – значит, шилом, и никакой самодеятельности. Встречаемся завтра, сами знаете где. (Со смехом. ) За бочкой, где огурцы с примочкой. Там, за бочкой, и рассчитаемся.
Матросов (хитро). Нам бы, дядя, хотя б по рублю на рыло. Для авансу. (Смеется.) Чтобы было на что шило купить.
Ухарев (выдыхая дым). Больно длинное получится шило. (Хмыкает.) По рублю-то. Но деловой подход одобряю. (Серьезно.) Так и быть, по полтиннику отстегну. Для авансу, как на шкурообдирочном производстве. (Звенит мелочью.) Там, где шкуры со свиней обдирают. Только если до пяти не управитесь, тогда расчет пойдет по другим расценкам. (С жестью в голосе.) Как в центральном похоронном бюро.
Матросов (строго). Дядя, не бэ. Все будет сделано в лучшем виде. Делов-то пачка – отравить огурцом собачку, связать дохлятика да шилом по шине торкнуть. С этим и инвалид справится.
Ухарев (выдыхая дым). Всё, расходимся. Время – деньги. Ну, подельнички, ни пуха ни пера.
Матросов, Громилин, Ватников и начинающий хулиган Звягин (хором). К черту!
Нас как пыльным мешком огрели по голове. Даже не мешком, а графином. Мы стояли с вытаращенными глазами, обалдевшие от подобной несправедливости. Это надо же, отравить Вовку! Добрую лохматую Вовку, нашего четвероногого друга отравить каким-то там огурцом! И проткнуть на машинах шины! Ладно шины, они резиновые, шины можно купить другие. А другую такую Вовку не купишь ни за какие деньги.
Ну уж нет! Этому не бывать!
Мы сбежали по ступенькам в туннель, объяснили Шкипидарову ситуацию и отправили его обратно на базу, чтобы он предупредил Лёшку Шашечкина. Оставшись со Щелчковым вдвоем, мы продолжили нашу подземную экспедицию.
