Текст книги "Порох непромокаемый (сборник)"
Автор книги: Александр Етоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава двадцать первая
ПОДВОДНЫЙ КОРАБЛЬ «ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА»
Пахло морем, мылом и почему-то машинным маслом. Мы стояли в сухом колодце, на неровном бетонном дне, и смотрели, как в высоте над нами робко светит одинокая лампочка. До нее было метра три, но ни скоб, ни удобных выступов на стенках колодца не наблюдалось. Попали мы сюда ненароком, заплутавши в туннелях и тупиках. Вышли на тусклый свет, маячивший в темноте прохода, затем пролезли через каменную воронку и оказались в этом самом колодце, из которого не знали теперь, как выбраться.
– Вот тебе и пришли на помощь! – раздраженно сказал Щелчков. Он со злостью шаркнул ногой о камень, словно камень был во всем виноват. Потом странно посмотрел на меня. – Слушай, – начал он, слегка запинаясь. – Я, конечно, понимаю, это все ерунда... – Он помялся и отвел взгляд. – Этот наш коробок с ракетой... Помнишь, ты вчера говорил, что всегда, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой...
Щелчков не договорил, замолк, но я заметил, как в глазах у него промелькнул огонек надежды. Промелькнул и ушел под веко.
Я засунул руку в карман и вытащил на свет коробок; в глянцевой его этикетке искоркой отразилась лампочка, та, что заглядывала в колодец. Искорка мгновенно погасла, на колодец упала тень, лампочку, как луну на небе, заслонило что-то темное и большое.
– Эй! – сказало темное и большое почему-то голосом дяди Коли Ежикова. – Кто там говорит насчет помощи?
– Это мы, дядя Коля, мы! – закричали мы счастливыми голосами.
– «Мы» – а это, простите, кто? Не то как-то пришел один: я, мол, мастер по банному оборудованию, – так двух кранов после в бане не досчитались.
Мы назвали дяде Коле фамилии.
– Вери гуд, – сказал дядя Коля сверху. – Я-то сразу понял, что это вы. Только ночь нынче больно бурная, столько всяких интересных событий, что проверка, я подумал, не помешает. Может, кто-нибудь под вас маскируется, записал ваш голос на граммофон, чтобы думали, что он – это вы.
Не прошло и пяти минут, как мы оба, усталые, но довольные, уже отряхивались от колодезной пыли и удивленно озирались по сторонам.
Место, в котором мы оказались, очень сильно напоминало подземный грот из романа «Таинственный остров» писателя Жюля Верна. Огромное полутемное помещение с мощными каменными колоннами, поддерживающими гранитный свод. Вдоль колонн были протянуты трубы, а к камню лепились лесенки, исчезающие в таинственной высоте. Но не это было самое интересное. Посередине большого зала, ограниченное бетонным барьером, темнело пятно воды площадью с приличный бассейн. По маслянистой его поверхности плавали блестящие пузыри и какой-то древесный мусор.
– Это где мы? – спросил Щелчков.
– Мы как раз под Усачёвскими банями. – Дядя Коля кивнул наверх и встопорщил свой командирский ус. – Видите, вон там, над колонной? Там парилка. А вон там гардероб. – Он ткнул пальцем чуть-чуть левее, в шевелящуюся под сводами темноту.
На дяде Коле был рабочий комбинезон с оттопыривающимися накладными карманами. Из карманов лезли разные инструменты – плоскогубцы, штангенциркуль, отвертка – и стальные бородавки болтов; из-за уха выглядывал карандаш.
– Дядя Коля, – я спросил про бассейн, – а вода сюда по трубам стекает?
Дядя Коля посмотрел на меня, потом хмыкнул и ответил с улыбкой:
– Вода, братец, не стекает, а протекает. Это, братец, отвод Фонтанки, ее невидимый подземный рукав. Таких в городе штук пять или шесть, про них знают только специалисты...
Он хотел добавить что-то еще, но тут поверхность водоема заволновалась, вода забулькала, пошла пузырями и ударила о бетонный берег. Желтое пятно света, словно рыбий, увеличенный линзой глаз, показалось из глубины бассейна. Свет становился ярче, вода волновалась больше, и вдруг из-под бурящей поверхности вылез острый блестящий гребень, рассекая водоем надвое.
Мы раскрыли от удивления рты. Дядя Коля же, нисколько не удивившись, уверенно направился к водоему.
Тем временем подводная лодка – а вылезшее из-под воды чудовище оказалось именно ею – полностью завершила всплытие. Лодка была небольшая и какая-то вся игрушечная; если бы я не был свидетелем ее нежданного появления, я бы наверняка подумал, что это увеличенная модель из тех, что делают в кружках моделирования. То, что нам показалось гребнем, было узкой, скошенной к корме рубкой с маяком-прожектором наверху.
Между лодкой и кромкой берега лежала темная полоса воды, метров, примерно, в пять. Дядя Коля подошел к берегу, в руках его неизвестно откуда появилось что-то спутанное и длинное с веревочной петлей на конце. По-ковбойски раскрутив это «что-то», он швырнул его по направлению к лодке; петля точно угодила на крюк, торчащий близ ходовой рубки.
– Эй, бурлаки на Волге! – крикнул он, обернувшись к нам. – Чего встали, как неродные. Ну-ка, взяли и на себя – раз-два. Подтягивайте корыто к берегу.
Мы послушно подошли к дяде Коле и схватились за колючий канат. Не прошло, наверное, и минуты, как маленький подводный корабль уже терся металлическим бортом о щербатый бетон причала.
Закрепив канат за кольцо, обнаружившееся тут же, на пирсе, дядя Коля вынул свой карандаш и побарабанил им о борт корабля.
– Вот заноза! – завздыхал дядя Коля. – Сотый раз ему говорю, и опять никакого толку. Он, как Лёшка, тому что «любительская», что ливерная, один хрен – колбаса. Так ведь Лёшка – сопля зеленая, ну а этот-то – генератор мысли, одна лысина, как купол Исаакиевского собора, разве только золотом не покрыта. А говоришь ему: экономь энергию, гаси прожектор, когда всплываешь, чего зазря аккумулятор сажать, – так ему же как об стенку горох.
Дядя Коля взглянул на рубку и безнадежно махнул рукой.
Мы, конечно же, ничего не поняли, разве что про Лёшку и про соплю, мы смотрели на подводную лодку и не могли ею налюбоваться.
Лодка была прямо красавица. Вся такая ладная и блестящая, что хотелось ее погладить. Круглые окошки иллюминаторов, спрятанные наполовину в воде, таинственно глядели на нас, отсвечивая линзами стекол. И все бы хорошо и прекрасно, но вот название подводного корабля, выложенное на темном корпусе буквами из светящегося металла, удивило нас и сильно смутило.
«Любовь Павловна» – так называлась лодка, а единственная Любовь Павловна, которую мы со Щелчковым знали, была Сопелкина, наша «дорогая» соседка.
– Нравится? – спросил дядя Коля, хитро улыбаясь в усы. – Вижу, вижу, что нравится. Небось и покататься хотите?
– А что, можно? – опросных Щелчков.
– Это уж зависит от капитана. Он у нас человек строгий, как решит, так и будет. Он насквозь человека видит и, ежели, например, ты двоечник, или, скажем, маленьких обижаешь, то ни в жизнь тебя не подпустит к лодке.
В это время фонарь прожектора коротко мигнул и погас, и мы снова очутились в пространстве, наполненном полутьмой и тайной. Лодка в непрозрачной воде была похожа на огромную рыбу из сказки про Конька-Горбунка. Мы стояли на берегу бассейна в терпеливом ожидании чуда.
И чудо не заставило себя ждать.
Правда, чудо было обыкновенным, не очень-то похожим на чудо. Просто в рубке открылся люк, и оттуда, гремя подошвами, показался старичок с рынка.
Глава двадцать вторая
ТОВАРИЩ КАПИТАН НЕМОВ
– А вот и мои спасатели, – весело сказал старичок, спрыгивая с лодки на берег. – Немов Иван Иваныч. Для друзей и людей хороших можно просто товарищ капитан Немов. – Он по очереди пожал нам руку, каждому заглядывая в глаза. – Вас я знаю, представляться не надо. Там, Игнатьич, что-то в моторном стукает, – обернулся он к дяде Коле, – вроде поршень, только звук больно звонкий.
– Не такой? – Дядя Коля изобразил звук зубами.
Старичок послушал и согласился.
– Ну так это я ключи обронил, когда давеча с мотором возился. – Дядя Коля вздохнул с досадой. – То-то, думаю, куда они затерялись? Мне ж поэтому и в комнату не попасть, третий день на автобазе ночую.
Только он упомянул автобазу, как я вспомнил про негодяя Ухарева и его крокодильский план.
– Дядя Коля, – сказал я тихо, будто здесь нас могли подслушать, – надо срочно...
Я показал наверх, в темноту, туда, где по моим представлениям находилась дяди Колина автобаза.
– Знаю, хлопцы, спасибо, выручили. – На лицо дяди Коли Ежикова набежала рябоватая тень. – А Шкипидарову, товарищу вашему, отдельное героическое спасибо...
Дядя Коля опустил голову. Что-то было в его позе такое, что заставило меня крупно вздрогнуть.
– Дядя Коля, – спросил я медленно, – Шкипидаров, он что, того?..
Что «того», я выговорить не смог, за меня закончил Щелчков.
– В смысле мертвый?
Лицо его стало серое.
– Вот ведь черти! – Дядя Коля перекрестился. – Обязательно им мертвого подавай. – Дядя Коля посмотрел на нас строго и сказал, кусая свой буденновский ус: – Рано списывать товарища вашего, хлопцы, рано. Просто ваш товарищ временно покинул ряды бойцов. Как бы это объяснить покультурней... – Дядя Коля вынул из кармана комбинезона железный болт, повертел им немного в пространстве между собой и нами, сказал «оп!» и спрятал болт себе за спину. – Взяли, в общем, вашего товарища в плен, и находится теперь ваш товарищ, как этот болт, неизвестно где, поняли?
– Я – наверх, – сказал я, представив, как Шкипидаров мучается у Ухарева в застенке. Как Матросов и его дружки-прихлебатели окунают бедного Шкипидарова в бочку с огуречным рассолом, как он давится прокисшими огурцами, как зовет на помощь своих товарищей, то есть нас, меня и Щелчкова, как страдает, но военной тайны не выдает. – Надо Шкипидарова выручать.
– Молодец, – сказал товарищ капитан Немов, молча слушавший весь наш разговор. – Только так настоящие друзья и поступают. Но ответь, пожалуйста, на простой вопрос. Как же ты его собираешься выручать, если даже не знаешь, где вашего товарища прячут?
Я примолк, не зная, что на это ответить.
– То-то и оно-то, что так! – покачал своей седенькой головой товарищ капитан Немов. – Надо это дело сначала хорошенько обмозговать, а потом уже принимать решение. Сгоряча такие дела не делаются.
Дядя Коля стукнул кулаком о ладонь.
– Но машину все-таки эти мазурики с базы стыбзили. Придет сегодня утром водитель Пешкин, а машина его – нету его машины. С кого спрос? Известно с кого – с меня.
– И к-колеса? – заикаясь, спросил Щелчков. – И к-колеса они т-тоже ш-шилом п-про-ткнули?
– Нет, колеса, слава богу, остались целые. Вовка им такие показала колеса, что они еще полгода будут помнить ее науку.
– Погодите, а отравленный огурец? Разве Вовке его не бросили? Или не подействовал огурец?
У Щелчкова аж икота прошла, так его заинтересовала эта загадка.
– Бросить-то они его бросили, – неохотно объяснил дядя Коля, – да поймала его не Вовка, а поймал его ваш товарищ. Половину огурца слопал сам, а вторую половину дал Лёшке. Мой-то Лёшка организмом покрепче, пару раз его пробрало и ничего. Ну а вашего товарища так сморило, что он лег и моментально уснул. Лёшка мой его по-всякому поднимал – и из чайника лил воду на голову, и гантелей о сковородку стукал, – а ваш храпит и никакого внимания. Это Лёшка потом рассказывал, когда сюда по телефону звонил. И когда они забор перелезли, в смысле эта хулиганская шайка, то мой Лёшка его в будке оставил, а сам Вовке на помощь бросился.
– Ну а в плен? – спросил я у дяди Коли. – Как он в плен-то умудрился попасть?
– А что «в плен»? – удивился дядя Коля моей наивности. – Он же спал, а когда ты спящий, тебя разве что ленивый не возьмет в плен. Ведь от сонного какое сопротивление? Он же ни под дых не ударит, ни по чашечке ногой не лягнет. Мы на фронте только сонными языков и брали. Слышишь, скажем, в окопе храп. Ага, думаешь, дрыхнет немец. Тут-то ты к нему в окопчик и шасть, бух для верности его прикладом по голове, схомутаешь сонного, как личинку, кляп в рот вставишь, на плечо – и к своим.
– То ж на фронте, – сказал Щелчков. – А сейчас какая война?
– Тут ты, хлопец, в коренную не прав, – чуть ли не обиделся дядя Коля. – Фронт всегда присутствует в нашей жизни. Уголовщину в пример не беру, здесь все ясно, спуску нет однозначно. Ну а то же хулиганство, допустим? Разгильдяйство, очковтирательство, криводушие? Пока в жизни существуют эти явления, надо с ними вести войну. Беспощадную и до полной победы. А война это вам не шутки. Это вам не в шашки в поддавки дуться. На войне может случиться любое – могут в плен забрать, как вашего друга, могут ранить, а могут и чего хуже.
– Все понятно, – кивнул я сдержанно, – только не понятно: зачем?
Ведь и вправду, если подумать, то невольно возникает вопрос: что такого в Шкипидарове есть особенного, чтобы брать его во вражеский плен? На кой ляд он им, такой, сдался?
Дядя Коля хотел мне ответить, но его опередил капитан Немов.
– Если взяли, значит, было зачем, – заявил он авторитетным тоном. – У преступников своя логика. Кстати, интересное дело: увезли вашего товарища на машине, той, которую похитили с автобазы. Но похитила автомобиль не шпана, этих Вовка быстро научила держать фасон, а угнал машину длинный тощий нервный нахальный тип, от которого воняло какими-то прокисшими овощами. Не то турнепсом, не то пареной репой, не то горохом.
– Огурцами, – подсказал я.
– Огурцами? Возможно, и огурцами. Это информация Шашечкина, он особо к запаху не принюхивался, не до того было.
– Длинный тощий нервный нахальный тип – это Ухарев...
Я, сбиваясь и глотая слова, стал рассказывать товарищу капитану и дяде Коле обо всем, что мы услышали, когда стояли под дверью на площадке винтовой лестницы.
Товарищ капитан Немов слушал и все время кивал, будто наперед знал ход событий. Лицо его при этом оставалось спокойным. Когда я дошел до приказа Ухарева управиться с машинами не позже, чем до пяти утра, товарищ капитан Немов бросил взгляд на часы.
– Чего-то в этом роде я от него и ждал, – сказал товарищ капитан Немов, дослушав мой рассказ до конца. – Сейчас два ночи. Времени в запасе, хоть и маловато, но есть. Ты, Игнатьич, в лодку пока сходи, ключи свои из мотора вытащи, а то не ровен час в самый нужный момент какая-нибудь закавыка с двигателем случится. А я пока с ребятами проведу беседу. Как-никак, они в этом деле самые непосредственные участники.
Дядя Коля кивнул и полез выполнять задание.
Товарищ капитан Немов обнял нас со Щелчковым за плечи:
– Я ведь, ребята, не просто вас сюда пригласил полюбоваться на мою красавицу лодку. Как она вам, кстати, понравилась?
Мы кивнули, и я спросил:
– Товарищ капитан Немов, а почему у нее такое название?
– Ну, – смутился почему-то капитан Немов, – не «Акулой» же мне было ее назвать или «Корюшкой». «Любовь Павловна» – по-моему, очень славно. Разве нет?
– Любовь Павловна это наша соседка, – сказал Щелчков. – И фамилия у нее – Сопелкина.
– Да? – сказал на это капитан Немов. – Ну и что она, на ваш взгляд, за женщина?
– Дура она! Дура и вредина! – выпалил я в ответ. – Продала нас с потрохами какому-то психованному маньяку, помешанному на каких-то пиявках...
– Это не она, это он... Это он негодяй и шкурник. А она... Она хорошая, она добрая. Она делает такие котлеты... – Он взволнованно проглотил слюну. – А еще она меня очень любит. – Он с достоинство посмотрел на нас. Потом смутился и опустил голову. – Ну и я ее... в общем, тоже.
– Все понятно. – Щелчков набычился и скинул руку капитана со своего плеча. – Пошли отсюда. – Он потянул меня за рукав. – И лодка ваша так себе лодочка, в такой только в Фонтанке плавать.
– Нет, ребята, вы меня не так поняли. – Капитан Немов страшно разволновался. – Вам домой сейчас никак невозможно. Дело в том... – Лицо его стало огненным. – Дело в том, что... как вы его назвали? Да, психованный маньяк, ну так вот... Дело в том, что это мой родной брат.
– Ну попали... – сказал Щелчков. – Значит, вы с ним работаете на пару?
– Не шутите так больше, молодой человек, пожалуйста! Я вам только добра желаю. Это я вас вызвал сюда секретной запиской, когда узнал, что брат вас преследует. Чтобы предотвратить душегубство и живодерство с его стороны.
– Получается, это не мы к вам сюда на помощь спешили, это мы сами себя спешили спасти?
Кажется, я запутался окончательно.
– Секундочку, – вмешался Щелчков. – А у этого вашего брата, кроме вас, еще братья есть?
Я понял, почему он спросил. Тогда, в саду на скамейке, Сопелкина кричала на Севастьянова, что он убийца своего брата.
– Нет, других братьев нет, – ответил капитан Немов.
Щелчков собрался спросить еще, но товарищ капитан Немов ему не дал.
– Знаю, ребята, знаю. – Он снова посмотрел на часы. – Вопросов у вас ко мне, наверное, набралось достаточно. Поэтому предлагаю так. Сейчас я рассказываю самое основное. Потом... – Он нахмурил брови. – Потом – судя по обстоятельствам. Но в первую очередь ваш пленный товарищ. Будем вашего товарища выручать.
Он внимательно посмотрел на нас и начал свой суровый рассказ.
Глава двадцать третья
ИСТОРИЯ РОДНЫХ БРАТЬЕВ
Лет, примерно, до четырнадцати-пятнадцати мы с братом жили, как на разных планетах. Он все время пропадал во дворе, я же в основном сидел дома и, кроме школы, практически не бывал нигде. Я рос хилым, спортом не увлекался, читал фантастику и мечтал полететь на Марс. Брат был младше меня на год, книжек он не читал вообще, а во дворе занимался тем, что мучил бедных четвероногих жителей. Поймает там какую-нибудь дворнягу, привяжет к водосточной трубе и ну выдергивать ей шерсть по шерстинке. Или птичек ловил петлей – воробушков, голубей, синичек – и отпиливал им лобзиком лапки. Когда его за это наказывали, он нервничал и больно кусался, говоря учителям и родителям, что делает это в научных целях – для проверки животных на выживаемость.
Потом я окончил школу и поступил на водолазные курсы обучаться профессии водолаза. Все мальчишки тогда чем-нибудь увлекались – водолазным делом, воздухоплаванием, радио или чем другим. А потом началась война, меня призвали в водолазные войска, и воевал я в них до самой победы. Служба была тяжелая, из дома никаких весточек – по причине моей сугубой секретности и невозможности оглашать местопребывание. Поэтому, что там с братом – жив ли, мертв ли, имеет ли броню, – об этом я ничего не знал.
Войну я кончил в звании капитана. Когда же я вернулся домой и вошел в нашу квартиру на Канонерской, первый, кого я увидел, был спящий на оттоманке братец. А рядом с ним на столике у стены стоял аквариум с раздувшимися пиявками. Оказывается, пока я сражался и в шлеме и свинцовых ботинках тянул лямку на подводных фронтах, брат, действительно, получил броню и проработал все военные годы в Вологде на пиявочном производстве. Работой своей он гордился и в спорах со мной доказывал, что если бы не его пиявки, победа над фашистскими оккупантами отсрочилась бы на несколько лет. Я смеялся над этой глупостью, он злился на меня, и мы ссорились.
Так мы ссорились года три, пока братец мой не съехал с квартиры, женившись на молоденькой продавщице из зоомагазина на Боровой. Пять лет я с ним практически не встречался – было некогда, я увлекся изобретательством. Слышал иногда от знакомых, что братец то ли сошел с ума, то ли погрузился в науку, то ли первое и второе одновременно. Из-за вечной нехватки времени навестить его и выяснить, что да как, я так ни разу и не собрался.
Главной целью моих тогдашних забот была, конечно, машина времени. Остальное придумывалось по ходу – и шляпа-гиперболоид, и вечнозеленый веник, и деревянный магнит, и кирпичи, не тонущие в воде. Принцип работы машины времени пришел мне в голову как-то ночью, во время бессонницы, когда я слушал, как тикают на стене часы. Тиканье расходилось волнами: тик – и идет волна, тик – и бежит другая. Я подумал, а что, если в доме установить такое число часов, чтобы волны времени, ими распространяемые, накладываюсь одна на другую, скрещивались, пересекались, образовывали густую сеть. Тогда можно ретушировать его бег, подгонять, тормозить, даже, вероятно, и останавливать.
Идея завладела мной полностью. Три ночи я просидел над расчетами и на четвертую получил результат. Признаться, он меня не обрадовал. Оказывается, чтобы управлять временем, требуется ни много ни мало, а ровным счетом сто сорок часовых механизмов, попросту говоря – часов. Часы же в то тяжелое время были страшно дефицитным товаром, будильники, и тех было не достать, не говоря уже о чем-нибудь посущественней, вроде ходиков с кукушкой, к примеру. И стоили часы очень дорого.
Поначалу я, конечно же, приуныл. Работал-то я по-прежнему водолазом, а какие у водолаза деньги. Тогда меня и попутал бес. Я решил, а чем черт не шутит, напишу-ка я заявку на изобретение, отправлю ее в соответствующую комиссию и получу государственную поддержку. В смысле деньги на покупку часов, не настенных, так хотя бы будильников. Написал я, в общем, эту заявку, назвал себя народным изобретателем, запечатал ее в конверт и бросил в почтовый ящик.
И вот проходит неделя, и является ко мне человек. Представляется: такой-то такой-то, газета «Смена», корреспондент. Прибыл, мол, по заданию редакции к народному изобретателю, то есть ко мне. Расскажите, говорит, кто вы есть и давно ли увлекаетесь изобретательством. И что уже успели внедрить. В масштабах, говорю, государства успел внедрить лишь спецкаблук для ботинок, увеличивающий прочность сцепления между грунтом и ногой водолаза. И рассказал во всех подробностях про каблук. После этого часа четыре, если не пять, я излагал ему свою теорию времени, рисовал карандашом цифры, расписывал, какие возможности открывает машина времени человечеству. Три чайника чая выпили и две сахарницы сахару извели до того, как корреспондент ушел. Сфотографировал меня на прощанье, пообещал, когда статью напечатают, прислать по почте экземпляры газеты.
Проходит месяц, нет, больше месяца, встречает меня на лестнице мой сосед и сует мне под нос газету. Сам хохочет, будто выиграл в лотерею велосипед. Я, как глянул на газетные строчки, так чуть в лестничный пролет не свалился. «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» – напечатано было жирно. И под заголовком значилось: «Фельетон».
В общем, этот горе-корреспондент сделал из меня махинатора, пытающегося путем обмана выманить народные денежки.
Полгода я ничего не делал, не мог, все из рук валилось – из-за этого проклятого фельетона. Выручила меня любовь; спас я однажды женщину. Дело было летом, в июне. Работал я на донных работах, исследовал фарватер Фонтанки на наличие опасных предметов, вдруг гляжу – мамочки мои родные! – прямо у меня перед носом погружается на дно чье-то тело. Сопелкина Любовь Павловна. В тот момент я еще не знал, что это была она, узнал я об этом позже, в каюте на борту баржи, когда женщину привели в чувство и отпаивали чаем с лимоном. Но любовь пришла там, на дне, среди водорослей и пузырьков газа. Вот, подумалось мне тогда, девушка моей голубой мечты. Как она попала на дно, объяснялось довольно просто. Ехала на речном трамвайчике, на палубе, облокотившись о борт. Пассажиров рядом с ней не было, все сидели внутри, в салоне. Видит вдруг – плывет в воде кукла, и до того она похожа на ту, что когда-то у нее была в детстве... В общем, потянулась она за куклой, думала, что легко достанет, но тут суденышко качнуло волной, Любовь Павловна не удержалась и – за борт...
Любовь придала мне силы. Изобретения сыпались из меня, как горох из прохудившегося пакета. Я придумал электромагнитный гвоздь; я создал прибор для обнаружения останков мамонтов на глубине до восемнадцати метров; исследуя обычную паутину, я выяснил, как зависит от толщины шнурка количество дырочек на ботинке, и изготовил идеальный ботинок. Все это я посвящал ей, и если бы не материальные обстоятельства, не позволяющие главному изобретению моей жизни обрести реальное воплощение, я бы и машину времени посвятил ей.
О брате я позабыл начисто, думал лишь о Любови Павловне. Я водил ее по воскресеньям в кино, покупал ей шоколад и мороженое. Иногда мы заходили ко мне домой, играли в шашки, слушали патефон. Я показывал ей плоды своей изобретательской деятельности. Я краснел, когда случайно моя рука прикасалась к ее руке. Я не знал, какими словами рассказать ей про свои чувства, а если бы даже знал, умер бы, должно быть, со страху, прежде чем начать разговор.
Как-то вечером в январе, в субботу, мы сидели с Любовью Павловной у меня, пили чай с сушками и вареньем и слушали пластинку Бетховена. Вдруг в прихожей заверещал звонок. Я открыл, это был брат. Вид он имел помятый, от одежды несло болотом.
– Вот ты умный, – заявил он с порога, не обтерши ног и даже не поздоровавшись. – Так помоги мне сделать искусственную пиявку. А госпремию поделим по-братски – треть тебе, а мне что останется.
Я опешил от столь странного предложения. Поздоровался, предложил раздеться. Познакомил с Любовью Павловной, налил чаю.
Пил он жадно, сушки ел, не прожевывая, полной ложкой таскал варенье из общей вазы. Когда варенья осталось совсем на донышке, он откинулся на спинку венского стула и сказал, сложивши руки на животе:
– Ты же брат мне, мы же вместе росли. А брат брату никогда не отказывает. Помоги мне сделать искусственную пиявку.
И он принялся занудно рассказывать, что занимается научными опытами, что дома у него целый зверинец, что в зоомагазине, где работает Зойка, жена его, часть товара списывают во время приемки, пишут в накладной, что подохло животное в результате случайной смерти пр дороге из Африки, а сами животное или к себе домой, или на птичий рынок, если, к примеру, птица, – понятное дело, через подставных лиц.
Любовь Павловна тогда возьми и скажи:
– Ах, я ужас как животных люблю.
И, сконфузившись, глазки спрятала себе под ресницы.
Брат как-будто только ее заметил. Он схватил с тарелки предпоследнюю сушку и сквозь дырку посмотрел на Любовь Павловну.
– Вы не шутите? – спросил он елейным голосом.
– А в особенности рыбок и попугаев, – еще больше смущаясь, добавила Любовь Павловна.
– Ну уж этого добра у нас завались. Зойка рыбок таскает ведрами. Мы котов ими кормим и всяких там собачонок, на которых я ставлю опыты. Попугаями кормим тоже, но с пернатых какая выгода? Мяса мало, только пух и перо.
– Вы – ученый?
Моя Любовь Павловна робко посмотрела на брата.
– Есть такое, – гордо ответил брат.
– Физик? – Щеки у Любови Павловны покраснели, словно ранние помидоры. Она в упор уже смотрела на брата, не прикрываясь никакими ресницами. – На циклотроне работаете небось?
– Не скажите, моя работа ответственнее. Я же медик и по совместительству – дрессировщик.
– То есть как это? – перебил я брата. – Ладно, медик, с этим спорить не стану. Если служишь на пиявочном производстве, значит, как-то с медициной да связан. Ну а этот, то есть, как его, дрессировщик – ну а им-то когда ты успел заделаться? И что за опыты на кошках и собачонках, про которые ты только что тут рассказывал?
– Я про опыты говорить отказываюсь, потому что они секретные и никакому разглашению не подлежат. Может, я подписку давал, а подписка это дело такое. Между нами, – братец резко заозирался, будто в комнате, в шкафу или за оттоманкой, укрывается американский шпион, – они связаны с проблемой бессмертия. А дрессировщик – это так, увлечение, в свободное от опытов время. Ты же знаешь, что я с детства интересуюсь всякой мелкой хвостатой живностью. Ну и приработок – святое дело. Лишних денег никогда не бывает. Вот скажи, ты в деньгах нуждаешься? Только честно, без лукавства, как на духу. Хотя, ладно, если чай с сушками, значит, вроде бы в деньгах не нуждаешься. Или сушки только так, одна видимость? Чтобы дамочкам пускать пыль в глаза?
И вот тут меня как будто прорвало. Я ему рассказал про все – про фельетон, про машину времени, про вечнозеленый веник, даже про Любовь Павловну, как я ей не дал утонуть. И главное, конечно, про деньги, необходимые мне на покупку будильников.
– Деньги я тебе дам, – не задумываясь, ответил брат. – В долг, естественно, на два месяца. Брат ты мне, в конце концов, или кто. Но поставлю перед тобой два условия. Первое: ты поможешь мне сделать искусственную пиявку. И второе: когда эта твоя машина будет готова, ты позволишь мне время от времени ею пользоваться. В научных, сам понимаешь, целях.
Мы ударили по рукам, и уже через пару дней моя квартира наполнилась голосами часов. Работа шла как по маслу. Сначала я создал замедлитель времени, потом ускоритель, потом ускоритель с замедлителем совместил. Брат бывал у меня чуть ли не каждый день, наблюдал за ходом работы. Всякий раз, когда он являлся, приходила и Любовь Павловна. Тогда я на эти совпадения не обращал внимания, думал, она приходит ради меня, да и работа не давала отвлечься. Уходили они обычно вместе, а я до ночи сидел над своими схемами и думал, клепал, отлаживал.
Наконец моя машина была готова. Как сейчас помню тот вечер в марте, когда проходило первое испытание. Я купил цветы. Пришла Любовь Павловна, и я ей эти цветы вручил. «Посвящаю свою машину вам», – эту фразу я придумал заранее, репетировал ее много раз и, когда произнес в тот вечер, чувствовал, как у меня за спиной вырастают крылья. Брат пришел на полчаса позже и почему-то мрачный.
– Кто начнет? – спросил он, ввалившись в комнату и сходу плюхнувшись на диван.
– Начать лучше с предмета неодушевленного. Например, вот с этого коробка со спичками. Затем усложняем опыт и пробуем на тараканах или клопах. Ну а дальше, если не будет срывов, дойдет очередь и до кого-то из нас, то есть до человека. Предлагаю в качестве подопытного себя.
– Я согласен, – ответил брат, и я начал проводить испытания.
На круглую металлическую подставку, окруженную тикающими устройствами, я поставил спичечный коробок. Подал в аппарат ток. Сфокусировал волны времени на лежащем на подставке предмете. Увеличил их амплитуду и скорость. Очертания коробка стали зыбкими, и он исчез на наших глазах.
– Это все? – спросил меня брат.
Я нажал на рычаг возврата. Коробок появился вновь, медленно материализовавшись из воздуха.
– Видите? – Я взял коробок и внимательно его осмотрел. – Первое: спичек нет, а посылали ведь почти полный. Второе: он весь исчирканный. О чем это говорит? О том, что в будущем люди тоже курящие.
– Неплохо. – Брат уже улыбался, настроение его улучшилось. – А давай-ка мы пошлем туда почтовый конверт с запиской. Попросим людей из будущего положить в него образец ихних денег.
– Неудобно как-то – сразу про деньги. – Я замялся, но брат настаивал, и тогда мы отправили в будущее конверт с запиской.
Скоро он вернулся обратно. Мы открыли, нашей записки не было, а была не наша. Неудобно говорить вслух, что в ней было написано, только братец, как ее прочитал, отпихнул в сторону таракана, которого мы собрались заслать к потомкам, и сам вскочил на стартовую площадку, чтобы показать сукиному сыну из будущего, где у них там раки зимуют.
