Текст книги "Порох непромокаемый (сборник)"
Автор книги: Александр Етоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Глава третья
СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК С РАКЕТОЙ
У стенки на газетной подстилке лежал скромный спичечный коробок с космической ракетой на этикетке.
Коробок лежал не один. Рядом с ним на той же газете расположились, тесня друг друга, кучки гвоздиков, шайб, шурупов, маленькие моточки проволоки, лампочки со сгоревшей нитью, горка пластиковых пробок от бутылок из-под шампанского, заводная курочка-ряба, мутный полосатый стакан, деревянная подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста и прочие чудеса и диковины.
Но ни Пушкин, ни железный свисток нас не интересовали. Мы видели одну лишь ракету, ласточкой летящую среди звезд. И гордую надпись «СССР» на ее красивом боку.
У Щелчкова такой этикетки не было. Были с Белкой и Стрелкой, с первым искусственным спутником Земли, с Циолковским было четыре штуки, а вот просто с ракетой не было. И у меня не было.
Я бросился к коробку первым. Шаг у меня был шире, и руки длиннее, чем у Щелчкова, на целых два сантиметра. Я расставил руки крестом, заслоняя от Щелчкова газету. Я забыл, что такое дружба. Я забыл, что он мой сосед и мы сидим с ним за одной партой. Я забыл, что я ему должен за три контрольные по русскому языку. Я забыл, что прошедшим летом брал у него сачок и удочку. Я забыл, где я живу. В каком городе и на какой планете.
Я забыл свое имя. И отчество и даже фамилию. Я помнил только одно. Дома в коробке из-под зефира хранится мое сокровище. Моя коллекция спичечных этикеток. В двух тонких тетрадках в клеточку. Которую я собирал полгода. По урнам, улицам, по дворам, выменивал у друзей-приятелей, выпрашивал у знакомых и незнакомых. И в этой моей коллекции не хватает самого главного – маленькой наклейки с ракетой.
Звезды на наклейке вдруг ожили и замерцали, как в настоящем небе. В иллюминаторе ракетного корабля появилось человеческое лицо и подмигнуло мне добрым глазом. Или это мне показалось сдуру?
– Чем, ребята, интересуетесь? – раздался голос непонятно откуда. – Стаканом? Курочкой-рябой? Есть шурупчики для мелкой работы, «пусто-пусто» из домино, графин...
Меня как в сугроб воткнули. Или окатили водой. Я резко повертел головой и уперся глазами в стену. У стены сидел старичок. Я палец собственный готов был отдать на съедение – только что у стены никакого старичка не было.
– С легким паром, – сказал я нервно. И добавил: – Спокойной ночи.
– Вот лампочка, – продолжал старичок, – вещь в хозяйстве совершенно незаменимая. Любая мама спасибо скажет. Применяется для ручной штопки. Вот вроде бы обыкновенная пробка от бутылки из-под шампанского. А надеваешь ее на ножку стула, и на паркете ни единой царапины. Не пробка – настоящее чудо. А этот стакан, видите? – Старичок подхватил с газеты мутный полосатый стакан, поставил его себе на ладонь и другой ладонью прихлопнул. Ладони сложились плотно; стакан куда-то исчез. – Фокус-покус. – Старичок рассмеялся. – Ловкость рук и никакого мошенничества. – Старичок приподнял ладонь. На руке я увидел кольца, уложенные одно в другое. – Сделано в ГДР, – сказал он, переворачивая бывший стакан кверху дном. – А в придачу еще и зеркальце. – Старичок показал нам зеркальце. – Выпил, стакан сложил и смотри, какой ты весь из себя красивый.
– Ко... ко... ко... – зазаикался Щелчков, оттеснив меня плечом в сторону и не отрывая взгляда от коробка.
– «Ко... ко... ко...»? – улыбнулся дедушка. – Вы имеете в виду курочку-рябу или спичечный коробок с ракетой? Вижу, вижу, что не курочку-рябу, а коробок. Хотите знать, сколько я за него возьму? Все зависит от покупателя. Иному не отдам и за рубль, а иному и без денег не жалко.
Старичок внимательно посмотрел на Щелчкова. Тот топтался со своим огурцом, зажатым в кулаке, как граната. Наверное, огурцу было больно, крупные соленые слезы катились у него по щеке и падали на пыльный асфальт. Видя такое дело, старичок пожевал губами.
– Ладно, ладно, уговорил, сдаюсь. Значит, так: ты мне – огурец, я тебе – коробок с ракетой. Если ты, конечно, не возражаешь. Огурец – продукт положительный, улучшает пищеварение организма. Особенно, когда натощак.
Он взял двумя пальцами огурец, повертел его так и этак, лизнул, посмотрел на свет, поскреб огурцом о стенку и, видимо, не найдя дефектов, убрал огурец в карман.
Это было очень обидно – видеть, как у тебя из-под носа беспардонно умыкнули сокровище.
«Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а наклейка будет в его коллекции», – думал я, моргая по-лягушачьи.
Мне хотелось застрелиться и умереть. Чтобы этот подлец Щелчков, когда меня похоронят, пришел на мою могилу и, рыдая, сказал. Прости, сказал бы Щелчков. Я был жадиной и нахалом. Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а спичечный коробок с ракетой я присвоил себе. И тут он достает коробок и кладет на мою могилу. Я жду, когда он уйдет, и тихонечко, чтобы никто не видел, быстро вылезаю из-под земли. Кладу коробок в карман и уплываю на плоту в Африку.
– Так, несанкционированная торговля! – Голос прогремел будто с неба. – Ваши документики, гражданин.
Я вздрогнул от неожиданности. Рядом с нами, красношляпый, как мухомор, вырос хмурый милиционер с дубинкой. Он жевал свой могучий ус, а его казенный полуботинок выбивал на асфальте дробь.
– Чего там с ними миндальничать. За руки, за ноги и в тюрьму. Правильно, товарищ Гаврилов?
Хмурый милиционер обернулся. Мы со Щелчковым тоже. Тощегрудый огуречный торговец, тот самый, чей предательский огурец заставил меня усомниться в порядочности отдельных личностей, улыбался милиционеру благостно. Ноги его были обуты в спасенные нами валенки, рабочий халат распахнут. На груди по горбушкам волн плыли лодочки, киты и русалки.
– А у вас, гражданин Ухарев, советов никто не спрашивает.
– Я чего – я ничего. Развели, говорю, спекулянтов на свою голову. Тюрьма по ним плачет, баланда стынет.
Тощий в валенках втянулся в толпу.
Хмурый милиционер вздохнул и вернулся к своим баранам.
– Ваши, гражданин, документы, – повторил он, глядя на старичка. Веснушки на курносом милицейском носу заалели, как на болоте клюква, – из-за низкого скоса крыши выплыло весеннее солнце.
– Имеются, а как же, мы ж понимаем. – Старичок ничуть не смутился, а напротив – заулыбался весело. – Даже солнце, – показал он на солнце, – живет по установленному закону. Восход тогда-то, заход во столько-то. А уж мне, старому человеку, без закона нельзя никак. Вам паспорт? Или справочку из собеса? Вы штопкой, я извиняюсь, не увлекаетесь? А то грибок, пожалуйста, в виде лампочки. Очень нужная в домоводстве вещь. И шурупчики для мелкой работы... – Тут старик подскочил на месте и схватился руками за голову. – Ну конечно! Как я сразу не догадался! – Он поднял с газеты стакан и завертел им перед носом милиционера. – Стакан дорожный складной гэдээровский со специальным зеркальцем для бритья. Мечта всякого культурного человека...
Милиционер мотнул головой и почесал себе за ухом дубинкой.
– Вы мне это... – сказал он строго. – Вы мне уши, в смысле зубы, не заговаривайте.
– Что вы, что вы. – Старичок поклонился. – Вот, пожалуйста, мои документы.
И летучим движением руки он поднял с земли коробок с ракетой и протянул его стражу порядка.
Тот повел себя как-то странно. Не кричал, не топал ногами, а поднес коробок к глазам и вяло зашевелил губами. Затем отдал коробок владельцу, козырнул и сказал: «Порядок».
И тут над рыночными рядами пронесся звериный рык. Люди втянули головы. Рык превратился в стон, затем в глухие жалобные похрюкивания.
– Посторонись! – Прореживая толпу дубинкой, усатый милиционер Гаврилов уже двигался к источнику шума. – В чем дело? Почему крик?
– Грабеж среди бела дня. – Толстый дядька в кровавом фартуке терся крупной щекой в щетине о свисающую баранью ногу. Брови и глаза его были грустные. – Я присел завязать шнурок, ну, секунда, ну, пять от силы, и, па-а-жал-ста, – украли свиную голову. У Кляпова голову не украли, у Тумакова голову не украли, у Ухарева огурцы не похитили, а у Бегонии – пожалуйста, хить?
– Протокол... Свидетели... Есть свидетели?
Милиционер обвел глазами толпу, постукивая карандашиком по планшету. Задержался взглядом на подозрительной старушке с усами, выхватил зрачком из толпы инвалида на железной ноге. Но ничего похожего на свиное рыло не обнаружил.
Среди шума и поднявшейся суеты мы забыли про коробок с ракетой, а когда вспомнили и вернулись к стене, там уже никого не было. Старичок бесследно исчез, и ракета на коробке тоже.
Глава четвертая
ПОДВИГ ХУЛИГАНА МАТРОСОВА
С рынка мы возвращались молча. Молча перешли через мост, молча повернули на набережную, миновав молчаливых сфинксов. Я угрюмо посматривал на Щелчкова, он угрюмо посматривал на меня, видно, чувствовал, как кусает совесть.
Если я когда-нибудь и сержусь, это длится ну час от силы. На этот раз мое сердитое состояние продолжалось ровно двадцать минут. Я уже собрался остановиться и протянуть товарищу руку дружбы, как из-за толстого ствола тополя, потеющего на теплом солнце, вылезла сначала нога, затем весь хулиган Матросов.
– Какие люди! Какая встреча!
Вразвалку, людоедской походкой он медленно шагнул нам навстречу и грудью загородил дорогу. Следом из-за того же дерева вышли Громилин с Ватниковым и начинающий хулиган Звягин. С наглыми улыбочками на лицах они встали за спиной атамана.
– Хе-хе, мордобой заказывали? – скаля зубы, сказал Матросов.
Хулиганы Громилин с Ватниковым идиотски загоготали. Начинающий хулиган Звягин схватился за свой впалый живот.
Мы насупились и ждали, что будет. Хотя ждать было особенно нечего; встречи с хулиганом Матросовым кончались известно чем.
Вообще, хулиган Матросов был злым гением нашей улицы. Из школы его выперли в третьем классе за сожжение новогодней елки. Родители на него махнули рукой, милиция смотрела сквозь пальцы. Иногда его, конечно, ловили, приводили в детскую комнату, но терпения у тамошних воспитателей хватало часа на два; а потом его выпроваживали обратно.
Про подвиги его ходили легенды. К примеру, прошедшим летом на спор с хулиганом Ватниковым он совершил глубоководное погружение в бочку с квасом у кинотеатра «Рекорд». Влез на бочку, откинул крышку и нырнул туда в чем мать родила. Очередь, конечно, заволновалась, тетка-продавщица занервничала. Когда на шум явился милиционер, Матросов уже сидел на крыше углового четырехэтажного дома и поплевывал с нее на прохожих. Из ближайшего отделения милиции прибежали два десятка милиционеров и через парадные и черные лестницы бросились его обезвреживать. Внизу, конечно, не остался из них никто, всем, конечно, хотелось совершить геройское задержание лично. Так вот, хулиган Матросов, чувствуя, что пахнет баландой, как какой-нибудь акробат в цирке, по хлипкой водосточной трубе в три секунды спустился вниз, у Громилина стрельнул папиросу, у Ватникова прихватил огоньку, потом вежливо помахал всем ручкой и прыгнул в отходящий трамвай.
Историй таких, как эта, про Матросова рассказывали десятки.
Вот теперь и мы со Щелчковым вляпались в очередную из них. И похоже, что в роли жертв.
– Ватников, папиросу!
Не убирая с лица улыбки, Матросов выставил над плечом два пальца – средний и указательный; Ватников достал папиросу и вставил ее между пальцами предводителя. Тот сунул отраву в рот и, жамкая, приказал:
– Огня!
Громилин развел руками; Звягин завозился в карманах, вытащил горелую спичку, но больше ничего не нашел.
– Огня! – повторил Матросов.
– Нету! – ответил Ватников. – Мы ж, когда бачки поджигали, полный коробок счиркали.
– Плохо, – сказал Матросов. – А ты пацанов спроси. Может, они курящие?
– Да уж, эти курящие, у этих на роже видно.
Ватников обогнул Матросова и медленно направился к нам.
– Значит, так, – сказал он, приблизившись. – Кто тут из вас курящий?
– Мы не курим, – сказал Щелчков; зубы его выстукивали морзянку.
– Они не курят, – сказал Матросов. – Наверное, пацаны – отличники. Звягин, ты у нас самый умный. Ну-ка, спроси отличников что-нибудь из школьной программы. С трех раз не ответят – устроим им проветривание мозгов.
Начинающий хулиган Звягин вышел из-за плеча Матросова. Он яростно наморщил лицо, отчего оно стало похоже на грушу из сухофруктов.
– Если два пацана, – начал он свой длинный вопрос, – поставили три фингала двум другим пацанам, а те, которым они эти фингалы поставили, первым двум поставили на один фингал меньше, спрашивается, сколько осталось неподбитыми у них у всех глаз?
Быстрее всех сосчитал Матросов, хотя вопрос был обращен не к нему.
– Один, – сказал он, ковыряя в носу. – Пять отнять четыре будет один.
– Три, – сказал я секундой позже. – Не подбитыми остались три глаза.
– Ясно, три, – подтвердил Щелчков.
Лицо у хулигана Матросова сделалось табачного цвета.
– Это как это? – Он опасно взглянул на Звягина. – От пяти, – он поднял пять пальцев, – отнять четыре... – Матросов загнул четыре. – Будет... – Он долго смотрел на палец, оставшийся после операции вычитания, и медленно шевелил губами. Лицо его расплылось в улыбке, из табачного превращаясь в розовое. – Один! – Он торжественно поднял палец, потом сложил из кулака фигу и покрутил ею у меня перед носом. – Накось выкуси, математик. А теперь проверим ответ на практике.
Матросов поплевал на кулак. Я напрягся, ожидая удара. Сзади сипло, как натруженный чайник, мне в затылок дышал Щелчков. Рука моя, не знаю зачем, сунулась в карман брюк.
И сразу же нащупала коробок. Откуда он там взялся, не понимаю. Пальцем я погладил наклейку.
Глава пятая
ПОХИТИТЕЛЬ СВИНОГО РЫЛА
Только я это сделал, как сверху, с необхватного тополя, под которым мы все стояли, посыпались какие-то щепочки и прочий древесный вздор. Ветки наверху заскрипели.
Мы разом подняли головы.
Метрах в четырех над землей из рогатины раздвоенного ствола на нас глядело свиное рыло.
От этого угрюмого взгляда в голове моей стало пусто: оттуда выдуло и память о коробке, чудесным образом объявившемся у меня в кармане, и о коварном хулигане Матросове, и вообще обо всем на свете. На всякий случай я зажмурил глаза. Когда я их наконец разжмурил, вокруг стояли тишина и покой. Топот хулиганской четверки делался все тише и тише, и скоро затих совсем. Значит, от Матросова мы отделались. Оставалось свиное рыло.
Прикрывая руками голову, я с опаской взглянул наверх.
Рыло никуда не исчезло; молча пялилось на нас с высоты, и совершенно неясно было, какие мысли у него на уме. Так оно смотрело, молчало, потом сказало очень знакомым голосом:
– Ребята, это я – Шкипидаров. Снимите меня отсюда, я уже всю задницу отсидел!
Сзади зашевелился Щелчков.
– Какой же ты Шкипидаров, – сказал он, выступая вперед. – У Шкипидарова лицо не такое. И вообще, Шкипидаров рыжий.
– Шкипидаров я, Шкипидаров, – не унималось свиное рыло. – Это я от погони спрятался.
Вплотную подойдя к дереву, Щелчков задумчиво поскреб по стволу.
– Голос будто похожий, – сказал он, сощурив глаз. – Но лицо... – Он снова задумался. Потом хитро посмотрел на меня, подмигнул и спросил у рыла: – Слушай, если ты Шкипидаров, ответь-ка мне тогда на вопрос: в пятницу в школьной столовке сколько ты съел пирожков на спор с Барановым и Козловым?
– Одиннадцать, – ответило рыло. – Шесть с мясом и пять с повидлом.
Все правильно. Мы со Щелчковым переглянулись.
– Как же ты так забрался, – спросил Щелчков, – что слезть обратно не можешь? И почему у тебя другое лицо?
– Это у меня не лицо. Лицо мое – оно вот... – Из-за рыла высунулась рука, подвинула рыло в сторону, и мы увидели лицо Шкипидарова, все в солнечных апрельских веснушках. – А как на дерево забрался, не знаю. Думал, за мной погоня.
– Интересно, – сказал Щелчков, – а не то ли это самое рыло, которое на базаре стыбзили? Шкипидаров, а Шкипидаров? Скажи честно, ты его стыбзил?
Я внимательно пригляделся к рылу. Может, то, а может, не то. Рыла они рыла и есть, все на одно лицо. Сонными заплывшими глазками оно глядело за Египетский мост. Я украдкой проследил его взгляд, но подозрительного ничего не заметил.
На дереве сопел Шкипидаров.
– Ладно, – сказал Щелчков. – Мне без разницы – стыбзил или не стыбзил. Если бы не твое рыло, мы так просто от Матросова не отделались бы. – Он стащил с себя форменный пиджачок с чернильными разводами на кармане. – Шкипидаров, ты видел когда-нибудь, как работают пожарные на пожаре? Как они спасают людей с горящих этажей зданий? Не видел? Сейчас увидишь. – Щелчков протянул мне край своей снятой с плеча одежки; сам взялся за другой край, второй рукой ухватившись за воротник. Я проделал то же самое, что и он. – На-а-тягиваем! – сказал Щелчков. Что есть силы мы натянули куртку. – Эй, там, наверху! – крикнул он сопящему Шкипидарову. – На счет «один» – прыгай. – И, не медля, повел отсчет: – Три, два...
Наверху затрещали ветки. Хриплый голос Шкипидарова произнес:
– Так нечестно, считай помедленнее.
Щелчков не слушал, он продолжал считать. – Один на ниточке... Один.
Мы зажмурились.
Что-то быстрое и тяжелое, как булыжник, просвистело мимо наших ушей, потом ударило по натянутой куртке, отскочило и, перелетев парапет, бухнулось в текучую воду.
В страхе мы открыли глаза.
– Шкипидаров! – крикнул Щелчков, и мы бросились к чугунному ограждению. Крупные круги на воде и разводы потревоженной мути – это все, что мы увидели на поверхности.
– Шкипидаров! – закричали мы оба, вглядываясь в равнодушную воду.
Со дна выскочил зеленый пузырь, подержался с две секунды на воздухе, затем лопнул с издевательским звуком.
Я невесело смотрел на Щелчкова. Тот вздохнул и потупил взгляд.
– «Так работают пожарные на пожаре», – ядовито передразнил я его.
– Ну не рассчитал, ну бывает, – вяло стал оправдываться Щелчков. – Я ж не думал, что он будет такой... упругий... Это все пирожки, которыми он в пятницу обожрался.
– Из-за нас человек утоп, а ты мне про какие-то пирожки!
– У-ю-ю!.. – послышалось за нашими спинами.
Мы растерянно обернулись. Лица наши на мгновенье застыли, потом вытянулись, словно резиновые. Ноги стали прыгучими, как пружины. Щелчков подпрыгнув и подбежал к тополю. Я – за ним.
С оттаявшей полоски земли между тополем и плитами набережной на нас смотрели два ошалелых глаза. Облупленный веснушчатый нос жалобно посапывал между ними.
– Жив, утопленник, даже не покалечился. – Щелчков внимательно разгадывал Шкипидарова. – Мы же думали, ты на дне. Мы же думали, тебя рыбки кушают. Погоди... – Щелчков вдруг нахмурился и посмотрел на Шкипидарова исподлобья. – Если утоп не ты, то кто же тогда утоп? Кто же тогда в воду-то бухнулся?
Я, прищурившись, посмотрел на небо. Солнце не стояло на месте, оно тихо уплывало на запад за далекий Калинкин мост.
«Интересно, который час?» Я вдруг вспомнил, что еще не обедал. Щелчков, наверное, подумал о том же.
– Дяденька! – прокричал Щелчков незнакомому рыболову с удочкой, расположившемуся неподалеку у тумбы. Рыболов был лысый, как яйцо; локоть уперев в парапет, он подергивал бамбуковое удилище и уныло смотрел на воду. – Сколько времени, скажите, пожалуйста.
Откуда этот рыболов появился, за заботами мы так и не поняли. Набережная была, вроде, пустая. Лишь у тумбы, где он стоял, лежала старая зеленая шляпа, и из нее показывала нам зубы маленькая рыбка-колюшка.
Дяденька с удилищем вздрогнул и косо посмотрел в нашу сторону. В его лысине отразилось солнце и, слепя, ударило нам в глаза.
Мы так и не дождались ответа. Рыболов вдруг забыл про нас и, резко подсекши леску, потянул удилище на себя. Судя по играющим желвакам и всей его напряженной позе, клюнуло что-то крупное. Он уперся в тумбу ногой и в каком-то нечеловеческом развороте выбросил добычу на берег.
Мы смотрели на чудо-рыбу. Мертвыми свинячьими глазками чудо-рыба смотрела на нас. Со сморщенного свиного уха свисала мокрая спортивная шапка.
Шкипидаров, увидев шапку, моментально порозовел и развеселился. Он кинулся к свиной голове и сорвал с нее головной убор.
– Нашлась! – кричал он счастливым голосом. – Спасибо, дяденька, большое-пребольшое за шапку! Меня ж папаня точно бы за нее убил. Спасибо, дяденька...
Но того уже след простыл. У гранитной тумбы не было ни рыболова, ни его шляпы.
– Ну а с этим что будем делать? – Я ткнул в свиное рыло ногой.
– С этим? – Шкипидаров нагнулся и поднял свиное рыло с гранита. – С этим просто.
Он размахнулся и швырнул свиное рыло в Фонтанку.
Глава шестая
ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА СОПЕЛКИНА, НАША СОСЕДКА
– Я на рынок за костями ходил, – занудным голосом рассказывал Шкипидаров, пока мы возвращались домой. – Для Муфлона, он же у нас редкой породы, комнатный волкодав, кроме костей ничего не жрет, и то, если кости купили не в магазине...
– Да видели мы твоего волкодава размером с крысу, – сказал Щелчков. – Давай короче, а то никогда не кончишь.
– Короче, прихожу я на рынок, иду к прилавку, где костями торгуют, и только начинаю прицениваться, как сзади кто-то хлоп меня по плечу. Поворачиваюсь, а это Гмырин, тоже за костями приперся. Гмырин, ну наш знакомый, мы с ним вместе собак выгуливаем...
– Знаем, Шкипидаров, не тормози...
– Хлопнул, значит, он меня по плечу, а потом и говорит мяснику: мне вот эту кучку, где мяса больше. И показывает на кости. То есть я пришел первый, а он хочет вперед меня. Я ему под нос фигу: это мне, говорю, где больше, а тебе, что после меня останется. «Вот, смотри, что после тебя останется», – отвечает на это Гмырин и показывает отрезанную поросячью голову на прилавке. Потом хвать с меня шапку и на голову на эту натягивает. Я – за шапку, тяну обратно, а мясник в это время нагнулся, завязывает шнурок. Ну, я – дерг, а шапка моя ни с места, будто клеем к рылу приклеенная. Я – сильнее, Гмырин мне рожи строит, а мясник все со шнурком возится. Я со злости схватил ее вместе с рылом и к Фонтанке проходными дворами. Сзади крик, как бежал – не помню, а очнулся уже на дереве.
– Значит, рыло все-таки ты украл, – покачал головой Щелчков.
Шкипидаров пожал плечами.
– Не украл, – вступился я за него. – Воруют с умыслом, а здесь никакого умысла. Просто роковая случайность.
Мы простились возле нашей парадной; Шкипидаров жил за квартал от нас, в угловом сером доме на другой стороне улицы. Со Щелчковым мне прощаться было не надо, со Щелчковым мы жили в одной квартире. Мы и в классе с ним сидели за одной партой, и наши комнаты в коммуналке разделялись одной стеной.
Шкипидаров пошаркал к себе домой объяснять своему Муфлону, почему он не купил кости.
О своем походе на рынок мы ему говорить не стали.
Про коробок я вспомнил только тогда, когда по радио заговорили о космосе. О космосе мне все интересно. Потому что я, когда вырасту, обязательно пойду в космонавты. Щелчков тоже, и это правильно, ведь не может такого быть, чтобы люди, особенно такие, как мы, всю жизнь сидели на одной и той же планете и не мечтали полететь на Венеру. Особенно после «Планеты бурь», которую мы со Щелчковым смотрели ровно тридцать три раза. Своей мечте я изменил лишь однажды – после «Человека-амфибии». Тогда я твердо решил стать человеком-рыбой и пошел в нашу детскую поликлинику просить, чтобы мне сделали жабры. Но жабры в поликлинике мне делать не стали, сказали, что для этого нужно закончить четверть без троек, вот закончишь и приходи. А я за труд в четверти получил трояк, потому что на табуретке, которую мы полгода делали на труде, какой-то умник вырезал слово «попа», и Константин Константинович, наш учитель труда, решил, что «попу» вырезал я, в «попе» не было ни одной ошибки, а в нашем классе я был единственный, кто писал без ошибок. В общем, не пошел я в поликлинику делать жабры, да, наверное, это и правильно. Космос лучше, чем океан, в океане одна вода, а в космосе чего только нет – сел в ракету и летай себе сколько хочешь с утра до вечера.
Итак, я вспомнил про коробок. Как он объявился непонятно откуда в моем кармане в тот момент, когда хулиган Матросов плевал на кулак. Почему-то я был уверен, что это он, тот самый коробок с рынка с мигающими звездами на наклейке и летящей между ними ракетой. Только как он попал в карман? И где коробок сейчас? В кармане его не было точно, я проверял. Может, выпал, когда мы спасали с дерева Шкипидарова?
Моих родителей дома не было, они уехали к знакомым на новоселье. На кухне хозяйничала Сопелкина. Когда на кухне хозяйничает Сопелкина, лишний раз там лучше не появляться. Если не огреет сковородой, так ошпарит кипятком из кастрюли. И тебя же обвинит после этого, что специально сунулся ей под руку, чтобы дали освобождение от уроков.
В комнату ввалился Щелчков. В ногах у него путался задумчивый Тимофей Петрович, общественное животное кошачьей породы, выменянное когда-то жильцами нашей квартиры у знакомого живодера на антенну от телевизора «КВН».
– Я все думаю про тот коробок, – сходу сообщил мне приятель.
Я ему не стал говорить о том, что думаю про коробок тоже.
– На нем звезды на этикетке мигали. Не мигали, а потом замигали. – Он наморщил лоб, как Сократ, знаменитый философ древности, бюст которого мы видели в школе, когда нас вместе вызывали к директору. – И лицо в иллюминаторе улыбалось. Не улыбалось, а потом вдруг заулыбалось.
– Лица не было сначала вообще, – уточнил я. – Лицо появилось после.
Щелчков будто меня не слышал.
– У папы, – говорил он задумчиво, – была в тумбочке открытка с русалкой, только мама ее почему-то выбросила. У русалки, если смотришь на нее так, – Щелчков ладонью показал, как, – нормальная чешуя и хвост, а чуть ее повернул иначе – она уже без чешуи, голая, и тоже тебе подмигивает, ну как звезды на той наклейке.
На кухне что-то загрохотало. Я тихонько приоткрыл дверь и высунул голову в коридор.
У двери в ванную стояла Сопелкина. На появление моей головы она не среагировала никак. Уже это показалось мне подозрительным. Ну не может такого быть, чтобы Сопелкина вот так, равнодушно, терпела на себе чей-то взгляд.
Я вглядывался в фигуру нашей соседки. Что-то было в ней сегодня неправильное, что-то лишнее, но что – непонятно. И эти странные движения рук, будто бы соседка примеривается, как сподручней оторвать себе голову...
«Голова!» – до меня дошло. Голова на ней была не сопелкинская. У Сопелкиной голова кастрюлькой, а здесь мутная пузатая банка из-под каких-нибудь огурцов или помидоров. А еще в таких вот уродинах наш сосед дядя Ваня Кочкин выращивает китайский гриб.
Все, что ниже, правда, было соседкино: те же тапки на босу ногу с разбегающимися во все стороны пальцами, тот же ношенный халат с лебедями.
Наша коридорная лампочка в это время чихнула светом, и я понял, что сравнение с банкой, было вовсе никаким не сравнением. Это была голая правда. Действительно, на голове у соседки сидела пыльная стеклянная банка, что подтверждалось наклейкой с надписью: «Огурцы маринованные». Сама Сопелкина занималась тем, что, вцепившись в эту банку руками, то ли свинчивала ее с себя, то ли, наоборот, навинчивала. Мелкие подводные звуки вяло вылетали из-под стекла и тут же, на лету, умирали, съеденные коммунальными стенами.
– Любовь Павловна, вам помочь?
Осторожно, прижимаясь к стене, я отправился выяснять ситуацию. Пару метров не дойдя до соседки, я внимательно вгляделся в стекло, пытаясь по шевелению губ разобрать ее невнятные речи. У меня ничего не вышло: мешала квадратная этикетка, наклеенная как раз на том месте, где шевелился соседкин рот.
– Заплачет рыбачка, упав ничком... – заорали дуэтом у меня за спиной Щелчков и общественное животное Тимофей Петрович.
– Эй, потише там! – крикнул я, и они заткнулись.
Я жестами показал Сопелкиной, что надо повернуть банку, чтобы был виден рот.
Соседка в ответ на это по-щучьи выпучила глаза и постучала кулаком по стеклу. Из щели между шеей и краем банки просачивалось глухое бульканье: что-то она мне говорила. Я сделал пару полушагов вперед, но все равно ничего не понял.
Тогда осторожно, не выпуская из виду соседкин тапок (а вдруг лягнет?), я стал подходить к Сопелкиной. Она ждала меня, руки в боки. Сквозь стеклянный намордник поверх надписи «Огурцы маринованные» смотрели два ее круглых глаза. Когда я был уже почти рядом, соседка выбросила руки вперед, ухватила меня за плечи и резко притянула к себе. Затем откинула назад голову, подмигнула мне хохочущим левым глазом и опустила свою голову на мою.
Послышался звон стекла, в глазах моих стало пасмурно.
– Лучше лежать на дне... – запели у меня за спиной.
Но этого я уже не слышал.
