Текст книги "Порох непромокаемый (сборник)"
Автор книги: Александр Етоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
22
Первое, что я увидел на чемоданной фабрике, – это фуражку дяди Пети Кузьмина, нашего соседа по квартире. Он стоял в проходной на вахте, загораживая шинелью вход. Лицо его было строгое, а шинель застегнута на все пуговицы. Меня он, кажется, не узнал.
– Экскурсия, говорите? Сейчас разберемся, какая у вас экскурсия.
Он сунул руку в окошко своей каморки и вынул телефонную трубку.
– Софья Павловна, это вахта. Кузьмин говорит. Соедините меня с режимом. Егор Петрович? Здравия желаем, Егор Петрович, это Кузьмин говорит, с вахты. Экскурсия тут у меня, школьники. Бумага есть. Печать тоже. Почему не пускаю? Дак бумажку ж можно того – подделать. Школьники же, хулиганье – запросто печать из резинки бахнут. Одни? Почему одни. Длинный с ними такой, в очках, говорит, что ихний директор. Значит, пускать? Ну так я пускаю.
– Так. – Дядя Петя обвел нас суровым взглядом. – Почему не по росту? Всем выстроиться по росту. И руки из карманов убрать. – Он накинул на нос очки и стал изучать список. – По списку двадцать пять человек, а в наличии... – Он пальцем пересчитал наши головы. Когда он дошел до меня, что-то в его глазах такое блеснуло, а может, это мне показалось.
– Кто старший? – сказал он пряча в карман бумажку. – Пусть пройдет в эту комнату на инструктаж. У нас особое производство, это вам не какой-нибудь щетинно-щеточный комбинат имени товарища Столярова. Грохнет на голову чемодан, тогда узнаете, где раки зимуют. И вас, который директор, попрошу тоже.
Мы с Василием Васильевичем миновали вертушку вахты и прошли за обитую дерматином дверь. На двери висела табличка «Инструкторская». В комнате никого не было. На стенах – графики и плакаты; на одном, который висел ближе других, был нарисован лежащий на полу человек и склонившаяся над ним санитарка. Сверху было написано: «Оказание первой помощи при падении со стеллажа чемодана».
Я изучил все двадцать четыре пункта инструкции и, когда дошел до последнего – вызывайте скорую помощь по телефону 03, – раздался щелчок замка и знакомый голос сказал:
– Цех номер пятнадцать. Это из проходной – налево. Там вас будут ждать мои люди.
Я обернулся. Перед нами стояла бабка с ведром и веником. Она плюхнула из ведра воды, примерилась и веником хлестнула по луже.
– Они сорют, а я корячься за шестьдесят рублей.
Из-под синего бабкиного халата вылезали стоптанные рыжие башмаки. Я все понял, а бабка продолжала брюзжать голосом капитана Жукова:
– Ишь, застряли, как мертвые. Ваши давно в обивочную ушедши, лекцию про чемоданы слушают. Пошли, пошли, нечего тут топтаться, мне еще семь цехов подметать.
Мы с Василием Васильевичем пустились догонять наших, но свернули не направо, к обивочной, а налево – к цеху № 15, где нас должны были ждать.
У цеха никого не было. На запертых железных воротах под большой цифрой «15» мелом было написано: «Не входить! Опасно для жизни! Идет загрузка сырья» – и нарисован череп с перекрещенными костями.
Василий Васильевич посмотрел на меня, я на Василия Васильевича, и мы оба пожали плечами. В том смысле – ну, мол, прибыли, а что дальше?
А дальше послышался долгий жалобный стон, который тут же сменился коротким веселым скрипом.
Стонала электрическая тележка, а скрипели наваленные на нее горой чемоданы.
И управлял всем этим хозяйством человек с глухарем на шляпе.
– Быстро прячьтесь по чемоданам, – сказал Лодыгин, затормозив. – Приказ товарища капитана.
Я хотел узнать, зачем прятаться, но увидел, что Василий Васильевич уже захлопнул над собой крышку, а Лодыгин защелкивает на его чемодане замок.
Тогда я выбрал себе чемодан по росту, забрался в него, и мы отправились в трясущейся темноте туда не знаю куда.
Лодыгин, не останавливая тележку, вышиб запертую железную дверь и отлепил от номера цеха уже не нужную теперь единицу.
В пятом цехе было темно, лишь в глубине, подкрашенные папиросными огоньками, ворочались над гигантским чаном лопасти перерабатывающей мельницы.
– Сырье прибыло. Можно загружать, – сказал Лодыгин, спрыгивая с тележки.
По цеху пробежал хохоток, и пять лодыгинских ртов выплюнули, как один, папироски. Пять подошв затоптали их, чтобы не случился пожар, а пять пар рук в больших рукавицах принялись бросать чемоданы на ленту транспортера-загрузчика.
Когда чемодан со мной отправился в свой последний путь, одна из рук сняла рукавицу и написала на крышке мелом: «Смерть шпиону Филиппову». Потом подождала следующего и вывела на его промятом боку: «И примкнувшему к нему директору Василию Васильевичу».
Я почувствовал, как тряска сменилась резким твердым ударом, и меня, как царевича в засмоленной бочке, понесло на плавной волне. Интересно, к какому берегу вынесет меня окиян-море? И чем сейчас занимается капитан Жуков?
Я просунул руку в карман, хотел погладить теплое брюшко черепахи Тани, но Тани в кармане не оказалось. Должно быть, вылезла по дороге, подумал я и успокоился.
Сверху красная кнопка была похожа на звезду Марс, отражающуюся в ночной глубине колодца.
Балка была гладкая, как озерный лед, и опасная, как стрела железной дороги, и единственное, о чем Таня молила своего черепашьего бога, – не сорваться раньше времени вниз.
Она продвинулась еще немного вперед и решила – все, можно прыгать.
По глазам ударила темнота. Таня сделала в воздухе разворот и летела теперь панцирем вниз, отсчитывая тягучее время.
Удара она не слышала, лишь заметила уголком глаза, как конвейерная лента остановилась и черные кирпичики чемоданов замерли на краю обрыва.
Свет хлынул, как струя из брандспойта, и одновременно ударил гром. Я прикрыл руками лицо и хотел рвануться вперед, но кто-то силой удержал меня за плечо, потом рывком повалил на спину.
Не понимая, что происходит, я опять попытался встать, но бас капитана Жукова заставил меня остаться на месте.
– Тихо, пока лежи. Не ровен час попадешь под шальную пулю.
Лежать было жестко и неудобно: под ребра что-то давило. Я потрогал – это был каблук от ботинка. Капитан Жуков высился надо мной каланчой, приникнув к полевому биноклю.
– Они нас немного перехитрили, но ничего. Все равно победа за нами.
Похоже, мы поднялись с ним на вершину горы – цех был виден отсюда как на ладони, и отчетливо различалось все, что в нем происходило.
– Савраскин, держи левый фланг! Они прорываются! – заорал вдруг капитан страшным голосом и замахал биноклем над головой.
Я посмотрел вниз и увидел, как сразу двое Лодыгиных, размахивая остатками третьего, надвигаются на какого-то невзрачного на вид паренька, замершего в боксерской стойке.
Паренек оказался невзрачным только на вид. Он сделал что-то такое, отчего Лодыгины, бросив третьего, спрятались за железную будку. Но паренек на этом не успокоился. Притворившись, что тяжело ранен, он брякнулся на бетонный пол и забился в фальшивой агонии. Один из Лодыгиных выглянул из-за будки, и тут псевдотяжелораненный сунул в губы тонкую трубку и сделал мгновенный выдох.
Я присвистнул, так необычно было то, что я увидел потом. Тот Лодыгин, который неосторожно выглянул из-за будки, на глазах стал делаться дряблым, ноги его размякли, и скоро на месте, где он стоял, остался лишь небольшой бугорок – кучка прорезиненной ветоши.
Но до парада победы было еще далеко. Я видел, как побледнел капитан, потому что внизу из какой-то дырки в стене вылезли сразу с десяток Лодыгиных и, растянувшись цепью, пошли в атаку.
– Из пескоструйных аппаратов – огонь!!! – что есть мочи скомандовал капитан, и миллионы искрометных песчинок вонзились в лодыгинские ряды.
И тут чемодан, который все это время мирно лежал в сторонке, вдруг подпрыгнул, как сумасшедший, крышка его откинулась, и из него выскочил Василий Васильевич.
С криком «Коммунисты, вперед!» он спрыгнул с высоты вниз и смело бросился на врага.
Но впереди уже никого не было – одни шипящие воздушные змейки да баррикада из дырявой резины.
– Вниз! – сказал мне капитан Жуков, и мы сбежали по транспортеру в цех.
– Он в компрессорной. – Из дыры, той самой, откуда выскочила вражеская подмога, пошатываясь, выбрался Женька Йоних.
– Замечательно, – сказал капитан. – Из компрессорной только один выход. Теперь ему не уйти.
– Нет! – раздался вдруг взволнованный голос.
Из-за горы чемоданов, пошатываясь, как и Женька, нам навстречу вышел Лодыгин и упал перед капитаном Жуковым на колени.
– Не убивайте моего Коленьку! Он хороший, его еще можно перевоспитать. Я знаю...
– Ох уж мне эти любящие отцы, – смущенно проворчал капитан. – Ладно. Слушай мою команду. Брать только живым.
Лодыгин-старший стоял возле покореженной двери в компрессорную и говорил в пробитую ломом дырочку:
– Коля! Это я, твой папа. Сдавайся, Коленька, они тебе ничего плохого не сделают. Вот и товарищ капитан подтвердит.
– Подтверждаю, – подтвердил капитан Жуков.
– Ну так как, Коля? Сдаешься?
Все прислушались, ожидая, что он ответит.
И он ответил.
Раздался протяжный свист – такой громкий, что у нас заложило уши. Потом вверху над нашими головами надулась пузырем крыша и лопнула, осыпав всех железной трухой.
И в облаке белой пыли, как сказочный многоголовый дракон, вырос и устремился к небу странный воздушный шар.
Десять... двадцать Лодыгиных, собранные в летучую связку, сияли нам резиновыми улыбками и махали на прощанье рукой.
А под ними в оловянной гондоле плыл по небу еще один человек Лодыгин, сын другого человека Лодыгина, оставленного им на земле.
С каждым нашим вдохом и выдохом он делался все мельче и мельче, пока не превратился в один из миллиардов атомов воздуха, по которому он уплывал на закат.
23
За мостом, за тихой водой реки, опутанный трамвайными проводами, нас ждал Египет.
Женька подошел ровно в шесть.
– Едем? – сказал я и показал за мост.
– Чего здесь ехать – дойдем.
Женька был не один. В руке он держал футляр, в футляре лежала скрипка.
Заметив мой удивленный взгляд, Женька слегка смутился.
– Не оставлять же ее одну, – сказал он, отводя глаза в сторону.
Я кивнул, я его понял, и мы пошли: Женька, черепаха Таня и я.
– Подождите, – послышалось за нашими спинами.
Это была Женькина мама. Она куталась в шерстяную шаль и размахивала над головой авоськой.
Женька остановился, я тоже.
– Женя, – сказала Суламифь Соломоновна, тяжело дыша. – Ты забыл бутерброды.
– Ну мама... – хмуро ответил Женька, но авоську с бутербродами взял.
Суламифь Соломоновна вытерла платочком глаза и собралась что-то добавить, но мы уже зашагали дальше.
Не прошли мы и десятка шагов, как услышали позади топот.
– Йоних, Филиппов, минуточку!
Теперь это был директор Василий Васильевич. В руках он держал книгу.
– Возьмите. – Он протянул ее мне. «Чехов» – было написано на обложке.
Я сказал: «Спасибо» – и взял. Чехов нам пригодится.
Мы уже выходили на набережную, как вдруг непонятно откуда появился Лодыгин-старший.
– Мальчики, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Коленьку моего увидите, передавайте привет от папы.
Мы кивнули. Нас ждал Египет, встречая нас октябрьским холодком.
Женька первый ступил на мост и поздоровался со сторожевым сфинксом. Тот ответил почему-то голосом капитана Жукова:
– В общем, так. Будут какие-нибудь проблемы, шепните там кому надо, что я, мол, в курсе.
На середине моста мы замерли: трудно было сделать последний шаг.
Женька обернулся и посмотрел на оставленный позади берег.
Там было все знакомо: школа, улица, двор, лица, голоса, разговоры.
Впереди была тьма египетская.
– Идем, – сказал он упрямо.
И мы пошли.
ПОРОХ НЕПРОМОКАЕМЫЙ
Что тебе мешает придумать порох непромокаемый?
Козьма Прутков
Посвящение
Каждый в детстве что-нибудь коллекционировал. Кто фантики от конфет, кто марки, кто спичечные наклейки. Один мой знакомый собирал коллекцию пауков. Как-то их специально засушивал и держал в коробочках из-под пудры. Другой мой знакомый был помешан на оловянных солдатиках. Лично я коллекционировал все подряд – и фантики, и марки, и спичечные наклейки, и книги, и закладки для книг. Только от пауков бог миловал. В школе на переменках, на улице и в полутьме подворотен кипели коллекционерские страсти. Одно бельгийское Конго с бабочкой Satyrus hermione шло за десять видов столицы братской Монголии города Улан-Батора. Набор спичечных этикеток с вредителями сельского хозяйства (двенадцать штук) приравнивался к пяти деятелям Парижской коммуны или же к одному Че Геваре в берете и с пулеметом в руках. Комплект «Техники – молодежи» с «Туманностью Андромеды» стоил трех романов Немцова. И так далее. Годам к тринадцати, переболев собирательством, повзрослевший человек успокаивался. Интересы менялись – кто-то начинал замечать, что девочки не совсем одно и то же, что мальчики. Другие записывались в Дома и во Дворцы пионеров, чтобы помалу приобщаться к полезной деятельности – дудению на горне или трубе, паянию электрических схем, моделированию летательных аппаратов, рисованию портретов и натюрмортов. Третьи, разочаровавшись в жизни, ступали на тропу хулиганства, готовя благодатную почву для нынешней криминальной России. Каждый искал себя, такова уж человеческая природа. И лишь самые неутомимые и азартные не выпускали коллекционерское знамя и пронесли его через всю жизнь. Вот таким-то и посвящается эта повесть.
Глава первая
ВАЛЕНОК И ЕГО ХОЗЯИН
На город навалилась жара – после долгого холодного марта это было неожиданно и приятно. Мы все поснимали шапки и позабрасывали их на шкафы. На улице не было лужи, которая не захотела бы вдруг сделаться океаном; и делались, переливаясь через края и рождая торопливые речки. По ним плыли из варяг в греки наши белые бумажные корабли. Из земли полезли трава и какие-то маленькие букашки. Коты сопели на солнце и мирно улыбались прохожим. Весна примирила всех. Даже голуби клевали с руки.
Вот в такой сумасшедший день я и мой приятель Щелчков стояли на берегу Фонтанки и смотрели, как мимо нас плывет одинокий валенок. Плыл он в положении стоя на обтаявшей, ноздреватой льдине, и мы ему немного завидовали. За Калинкиным начиналось море, а я и мой друг Щелчков бредили островами сокровищ, берегами слоновой кости, пиратами мексиканских заливов и прочими романтическими страстями.
– Жалко, – сказал Щелчков, – что до лета еще два месяца. Вон в Африке всегда лето. А здесь ждешь не дождешься, а оно, раз, и кончилось.
Валенок, равнодушный к миру, ушел в тень под Английский мост.
– Интересно, – сказал Щелчков, – доплывет он до мыса Горн?
– Не знаю, – ответил я. – Океан – опасная штука. Налетит какой-нибудь шквал, или спрут под воду утянет, или пресная вода кончится. Всякое может быть.
– Да, – загрустил Щелчков. – Живешь здесь, как лягушка в болоте. Ни пиратов, ни акул, ничего. Кран на кухне открыл – и пей себе, пока из ушей не польется. Скука! – Щелчков зевнул. – Я летом, когда буду на даче, сделаю себе настоящий плот, из шкафа, я уже придумал какой. Речка там будь здоров, почти как наша Фонтанка, только берега не такие. И помельче, зато есть водопад...
– Погоди! Постой! Ну куда же ты! – Вдоль берега прокатился крик, тихий и какой-то обиженный. Но что всего удивительнее – тихий-то он был тихий, но сразу же заглушил и Щелчкова, и автомобильную возню на Египетском мосту, и звонкие голоса трамваев.
Щелчков мгновенно примолк. Мы оба повернули головы влево и увидели такую картину.
По стершемуся граниту набережной бежал человек. Лицо его было маленькое, глаза мелкие, рот большой. Бежал он прямо на нас, размахивая огромным зонтиком. Ручка зонтика была выставлена вперед и загнута на конце крючком.
Выглядел человек странно – в пиджаке сомнительного фасона, в галстуке в зеленый горошек, в розовой, навыпуск, рубашке и в сиреневых спортивных штанах. Левая нога была в валенке, правая – в махровом носке с выглядывающей из дырки пяткой. Носок был морковно-красный, пятка – неопределенного цвета.
Он с шумом пробежал мимо, зыркнув глазом по нашим лицам и обдав непонятным запахом. Сладким и каким-то соленым, с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником.
Мы, как по команде, переглянулись и повернули головы ему вслед.
Человек взбежал на Английский мост, ткнул зонтиком куда-то через перила, потом скатился клубком на набережную и побежал к ближайшему спуску.
Мы тихонько поспешили за ним и, немного не доходя до спуска, встали за гранитную тумбу.
Человек стоял на краю, на низкой гранитной кромке, и ручкой зонтика тянулся к воде. Перед ним медленно, как во сне, плыл на маленькой аккуратной льдинке наш старый знакомый – валенок.
– Ну немножечко, ну еще... – волнуясь и прискакивая на месте, уговаривал он непослушную льдину. – Еще чуточку, на два сантиметра...
Но льдина на уговоры не поддавалась. Она тихо себе плыла и думала о чем-то своем.
Человек на берегу чуть не плакал. Та нога, что была без валенка, выводила печальный танец; левая, сочувствуя правой, нервно и не в такт ей притопывала.
Мы смотрели, как человек старается, и нам его стало жалко. Первым сообразил Щелчков. Он вытащил из кармана гайку, прищурился и метнул в воду. Она булькнула перед носом льдины и погнала маленькую волну. Льдина удивленно подпрыгнула и слегка подалась к берегу. Зонтик клацнул по ледяному краю; валенок лениво качнуло.
– Так, ага, вот-вот-вот, спасибо... – Рука с зонтиком потянулась к валенку. – И еще...
Но в этот момент судьба, похоже, отвернулась от человека с зонтиком окончательно. Раздался плеск, зонт выпрыгнул из руки хозяина и, как сонная озерная рыба, бухнулся в холодную воду. И мгновенно пошел ко дну.
– Это что же... Это куда же...
Человек сбросил с себя пиджак, потом поправил сбившийся галстук и погрозил кулаком реке. Неудача вывела его из себя; из робкого, неуверенного, спокойного он сделался сердитым и шумным.
– Морду набью уроду!
Валенок был уже далеко.
– Утоплю гадину!
Он с силой размахнулся ногой и ударил по недосягаемому обидчику. Валенок, стоявший на льдине, на это не ответил никак. Зато тот, что был на ноге, ракетой взметнулся в воздух и, описав коротенькую дугу, приземлился рядышком со своим напарником.
Столь коварный зигзаг судьбы вывел бы из себя и мертвого. Но не таков был человек в галстуке. Он три раза вдохнул и выдохнул, сделал двадцать пять приседаний, вытащил из кармана расческу и тщательно причесал волосы. Затем надел на себя пиджак и направился в нашу сторону. По лицу его блуждала улыбка. Виноватая и немного жалкая.
– Правильно говорит поговорка, – сказал он, проходя мимо. – Погонишься за копейкой, а потеряешь на рубль.
Незнакомец развел руками и, насвистывая арию мистера Икс из любимой оперетты моего дедушки, пошлепал по плитам набережной. Из круглых дырок в его красных носках печально глядели пятки.
Глава вторая
ОГУРЕЧНЫЙ КОРОЛЬ: ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Льдина мирно терлась о берег и загорала на теплом солнышке. На ней дремали злополучные валенки. Напротив из-под арок моста медленно вытекала Фонтанка и поворачивала к близкому морю. А здесь, над темной неподвижной водой, стояли голые еще тополя и скандалили голодные чайки.
– Ну нашли мы его валенки, и что дальше? – спросил я у Щелчкова.
– Теперь найдем самого хозяина и вернем их ему, – ответил Щелчков, прикладывая к ноге находку. Валенок был велик. Он приложил второй. Второй был тоже велик.
– Где ты его найдешь? Человек в городе как иголка.
– Это просто, – сказал Щелчков, засовывая в валенок руку. – Напишем объявление с нашим адресом. Повесим его на... – Щелчков не договорил; он наморщил лоб и вытащил из валенка руку. В руке была зажата бумажка, маленький квадратный листок, заполненный какими-то буквами.
Вот, что мы прочитали:
«Фонтанный рынок. Ряд 1, место 4. Веники, петушки на палочке, вобла вяленая. Оптом, в розницу. Кочубеев».
– Видишь? – сказал Щелчков. – И объявлений писать не надо.
Мы отправились на Фонтанный рынок.
Рынок встретил нас суматохой и толчеей. Какие-то небритые личности привидениями мелькали в толпе, предлагая угрюмым шепотом флаконы с крысиным ядом. Такие же небритые личности навязывали беспроигрышные билеты, зазывая принять участие в лотерее «Не в деньгах счастье».
Мы ходили между рядами, присматриваясь к их населению и принюхиваясь к различным запахам. Человека в красных носках среди торгующих почему-то не было. И почему-то ниоткуда не пахло ни вениками, ни воблой, ни петушками.
Мы три раза обошли все ряды. Валенки, которые мы спасли, мирно спали у Щелчкова под мышкой подошвами в обе стороны – как сомлевший Тяни-толкай. На четвертом витке обхода из-за бочки с ржавыми огурцами высунулась чья-то рука.
– Эй, – сказала эта чья-то рука, тыча в нас прокуренным пальцем. – Ты, с прыщом на носу, почем у тебя товар?
У меня был прыщ на щеке, значит, обращались к Щелчкову.
– Товар? – пожал плечами Щелчков. – Я не знаю никакого товара.
– А под мышкой у тебя что? – Зрячий палец смотрел на валенки.
– Это не товар, это валенки.
– Я про них и спрашиваю: почем?
– Нипочем, – ответил Щелчков. – Это мы хозяина ищем. Кочубеев его фамилия. Первый ряд, четвертое место. Мы их на Фонтанке нашли.
Рука спряталась, за бочкой что-то забулькало. Рядом, на соседнем прилавке, дремало свиное рыло. Толстый дядька в кровавом фартуке затачивал тесаком спичку. Он ее заточил как гвоздик и раскрыл свой просторный рот. Бульканье за бочкой не утихало.
Мы стояли и не знали, что делать – уходить или подождать еще. Наконец бульканье прекратилось. Снова показалась рука: на этот раз она возникла над бочкой, ухватила пальцами огурец, повертела его и спряталась. Теперь за бочкой уже не булькало, а хрустело.
– Пошли отсюда, – сказал Щелчков и потянул меня вдоль ряда на выход.
Но не сделали мы и пяти шагов, как услышали сзади смех:
– Кочубеев его фамилия, – пробивались сквозь смех слова. – Первый ряд, четвертое место. Бегония, эй, ты слышал? Тумаков, Вякин, вы слышали?
Мы остановились и обернулись.
Над бочкой, как пожарная каланча, возвышался очень тощий субъект, похожий на скелет человека. Человека, который смеется. Руками он держался за бочку, а зубами – за слюнявую папиросу, пыхтящую ядовитым дымом.
– Всю жизнь здесь огурцами торгую, а такого чудного дела... – шепелявил он, тряся папиросой и частями своего тщедушного организма. – Бегония, генацвали, вах! Ты про бумеранг знаешь?
Толстый дядька за прилавком с мясопродуктами кончил колдовать зубочисткой и нехотя повернулся к тощему.
– Ась? – спросил он коротко, по-восточному.
– Видишь пацана с валенками? – Тощетелый показал на Щелчкова. – Это тот самый валенок, который с того мужика свалился, которого ты за шкирку тряс, который ты за крышу забросил.
– Не-э-эт, этот не тот, тот один был, а этот два, – ответил тощему толстый.
– А ты спроси у этого пацана, тот он или не тот. – Тощий обошел бочку и, пожевывая свою папиросу, вприплясочку направился к нам. По пути он выудил огурец из бочки и заложил его себе за правое ухо.
Щелчков вынул валенки из-под мышки и убрел за спину. На всякий случай, чтобы не отобрали.
– Первый, говоришь, ряд? – Верзила подошел к нам. – Фамилия, говоришь, Кочубеев? – Тощий переломился в поясе, и голова его вместе с кепкой оказалась за спиной у Щелчкова. Щелчков съежился; с огурца, который прятался у верзилы за ухом, капало ему на затылок. – Бегония, это тот! – закричал он вдруг, словно резаный. – Я же говорю: бумеранг. Ты его туда, он – обратно. И еще с собой приятеля прихватил.
Вокруг нас уже толпились зеваки.
Длинный выдернул из человеческой гущи какого-то тугоухого дедушку и орал ему, размахивая руками:
– Витька-то наш, слышь, приболел – может, съел чего-нибудь несъедобное, может, кильку, может, ватрушку, может, голову себе отлежал, когда ночевал на ящиках. Ну а этот, ну которого валенок, заявился, понимаешь, как хорь, и раскладывается на Витькином месте...
– Ёршики, они для навару, – кивал ему тугоухий дедушка, и в голове у него что-то скрипело.
– Я ему говорю: погодь. – Тощетелый поменял слушателя и рассказывал уже какому-то инвалиду на самодельном металлическом костыле. – Это что же, говорю, получается: для того Витёк травился гнилой ватрушкой, чтобы всякий залетный хорь покушался на его законное место? И бумажку, говорю, мне не тычь, человек, он, говорю, не бумажка, даже если у него бюллетень. Крикнул я тут Вякина с Тумаковым, крикнул я тут Бегонию...
– Который? Этот? С прыщом? Или длинный, который в кепке?
– Ворюгу поймали... двух. Один на шухере стоял, на углу, другой колеса с автомобилей свинчивал. А эта бабка, вон та, с корзиной, на Таракановке этими колесами спекулировала...
– Бабку они с балкона скинули, хорошо, был первый этаж...
– Против ветру оно конечно, против ветру только в аэроплане...
Скоро все это мне надоело. Народ нервничал и ходил кругами, болтая всякую чепуху. Инвалид уже размахивал костылем, выбирая из толпы жертву. Тугоухий дедушка улыбался; он рассказывал, как солить треску. Тощий, одна нога босиком, державу в руке лохматый полуботинок и объяснял на живом примере особенности полета валенка. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал батон. Тихая, убогая собачонка болталась у жующего под ногами и слизывала с асфальта крошки.
Я тыкнул Щелчкова в бок, но это уже был не Щелчков, а какой-то гражданин в шляпе. Он странно на меня посмотрел, но тыкать в ответ не стал – наверное, не хотел связываться.
Щелчков куда-то исчез и объявился только через минуту; в руке у него был огурец, зато валенков почему-то не было.
– Я его у кощея выменял. – Он ткнул огурец мне в нос. – На валенки, пропади они пропадом. На, кусай половину.
– Не буду, – сказал я, морщась. – От него ухом воняет.
– Как хочешь, – сказал Щелчков и сунул огурец в рот.
Сунул и тут же вынул.
