Текст книги "Порох непромокаемый (сборник)"
Автор книги: Александр Етоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава тринадцатая
ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ
Медицинская машина уехала. Делать здесь нам было, в общем-то, нечего. Не торчать же среди зевак и ждать, когда уедут пожарные.
– Смотри, – вдруг сказал Щелчков и показал на кого-то пальцем.
Я посмотрел и ойкнул, снова ойкнул и втянулся в толпу. Там, куда показывал мой приятель, стоял давешний чердачный «хирург». Он стоял на особицу от толпы, прислонившись к пожарной машине, и ногой в остроносом полуботинке почесывал ее переднее колесо. Взгляд его блуждал по толпе, будто в ней кого-то выискивая, но иногда перемещался к окну, где пожарный в блестящей каске как раз гасил об ее край папиросу.
Щелчков тоже юркнул за чью-то спину.
– Ребята, вы чего, офигели? Нашли место, чтобы в прятки играть!
Шкипидаров смотрел на нас, как на двух хронических идиотов.
– Тихо ты! – сказал я ему, хоронясь за необъятной спиной гражданина с портфелем, в очках и шляпе. – Видишь дядьку у пожарной машины?
– Дядьку? – Шкипидаров сощурился и внимательно посмотрел туда. – Вижу дядьку, – ответил он. – Только он не дядька, он – тётька. Там соседка ваша, Сопелкина.
– Как Сопелкина? – не поверку я и осторожно высунулся из-за прикрытия.
Возле новенькой пожарной машины на том месте, где мы видели Севастьянова, стояла наша драгоценнейшая соседка, Любовь Павловна Сопелкина, чтоб мне лопнуть. В руке она держала здоровенную сумку, с какими ходят за продуктами в магазин, – белоснежный голубок мира украшал ее обтерханный бок.
Впрочем, ничего удивительного в появлении Сопелкиной не было: пошла соседка в магазин за картошкой, увидела у дома толпу, стало Любови Павловне любопытно, вот она и завернула на Канонерскую. Но почему ее случайное появление вновь совпало с появлением Севастьянова?
Тут толстяк впереди попятился, пропуская кого-то перед собой, и временно закрыл мне обзор.
Этого оказалось достаточно, чтобы Сопелкина успела исчезнуть. Буквально только что терлась возле машины, а теперь уже на месте соседки тянет шею над головами зрителей какой-то нервный морячок в бескозырке.
Недолго думая, мы ринулись сквозь толпу, зорко всматриваясь в затылки и лица. Но ни Сопелкиной, ни тем более Севастьянова в толпе нам обнаружить не удалось. Тогда мы обогнули машину, прикрываясь Шкипидаровым как щитом.
– Вот они, – сказал вдруг Щелчков, показывая в глубину Канонерской.
Мы увидели его и ее, быстро двигающихся в сторону перекрестка. Первым шел Севастьянов. Следом, с небольшим интервалом, мелко семенила Сопелкина. Дойдя до Маклина (нынешнего Английского), Севастьянов повернул на проспект. Сопелкина прибавила ходу и исчезла за углом тоже.
За минуту мы добежали до перекрестка, но на проспекте никого не увидели. Зато, выбежав к Покровскому саду, мы мгновенно обнаружили эту парочку.
В груди моей противно защекотало. Такого поворота событий я не мог представить даже во сне.
Дорогая наша соседка и вчерашний живодер с крыши сидели рядом на садовой скамейке и о чем-то щебетали друг с другом. Голубь мира на продуктовой сумке, что стояла между ними горой, тянул клюв к паутинкам света, мельтешащим в садовом воздухе, но те ловко от него уворачивались.
Червяками зашевелились мысли: каждая кровопролитней другой. Если эти двое сообщники – плохи наши со Щелчковым дела. Жить бок о бок с такой соседкой – все равно что гранатой колоть орехи или вместо красного галстука повязывать себе на шею змею.
– Слушай, Шкипидаров, такая штука... – Я вдруг вспомнил, что Шкипидаров с нами. – Понимаешь... Человек на скамейке, ну, который сидит с Сопелкиной...
Я не знал, что говорить дальше. Посвящать его в наши тайны, по-честному, не очень хотелось. Шкипидаров человек неплохой, но как он себя будет вести, когда узнает про «хирурга» на чердаке? И потом – подставлять под скальпель еще одну неповинную шею...
Мне на помощь пришел Щелчков.
– Значит, так, – сказал он по-командирски. – Нужно незаметно к ним подойти и подслушать, что они говорят.
– Вот уж нет, – ответил нам Шкипидаров. – Вам охота, вы и подслушивайте. И вообще, что значит «подслушать»? Они что, шпионы, чтоб их подслушивать? Или воры, которые стырили у вас кошелек?
– Может, воры, может, шпионы, а может, хуже. – Щелчков нахмурился. – Когда дело идет о человеческой жизни... – Он взглянул на Шкипидарова жестко. – Жизнях... – Он взглянул на меня. – Когда дело идет об этом, вопросов не задают. И не отмахиваются, мол, вам охота, вы и подслушивайте. А идут и выполняют задание. Ты друг нам, Шкипидаров, или не друг?
– Подожди, ну друг я вам, друг. – Шкипидаров окончательно был сбит с панталыку. – Но почему о человеческой жизни?
– Потому что мы сейчас здесь, – твердым голосом ответил ему Щелчков, – а они, – он выдохнул, – там. Знаешь, кстати, что у них в сумке?
– Нет, не знаю! – Шкипидаров занервничал. – Может, лучше заявить куда следует?
– Что ты, что ты! – затряс головой Щелчков. – «Заявить»! На этих заявишь... Но вот выяснить их планы, другое дело. И это мы поручаем тебе. Как самому среди нас способному.
– А если меня застукают?
– Скажешь, что ты юный натуралист, что по заданию Дворца пионеров изучаешь почву на предмет борьбы с личинками жука-короеда.
– Ладно, – дал добро Шкипидаров, – короеда так короеда.
И отправился выполнять задание.
Глава четырнадцатая
СКОЛЬКО СТОИТ ГОЛОВА ШКОЛЬНИКА?
Шкипидаров отправился на задание, а мы со Щелчковым остались на тротуаре рядом с трамвайной остановкой. Весенний Покровский сад лежал перед нами как на ладони. Голые апрельские ветки еще не обзавелись листьями, и нам были хорошо видны и скамейка с сидящей парочкой, и ковыряющийся в земле Шкипидаров, устроившийся на корточках за их спинами, и другая сторона площади с маленьким отрезком проспекта Маклина и кусочком Прядильной улицы. Она переживала за нас, наша тихая Прядильная улица, на которой мы со Щелчковым жили.
– Здрас-с-сьте, – сказал вдруг кто-то, роняя великанскую тень, воняющую огуречным рассолом. – Вот вы где, бакланчики, ошиваетесь. Вот где укрываетесь от долгов. Это сколько же с тех пор набежало, ну-ка, ну-ка, посчитаем должок. Было с каждого по рупь сорок девять, стало с каждого по два девяносто восемь. Так и быть, со скидкой на эскимо, получается по два восемьдесят семь с рыла.
Я почувствовал, как сзади на шее вот-вот сомкнутся две костлявых клешни огуречного короля Ухарева. Пригнувшись, я подался вперед, но тут увидел: над плечами Щелчкова, как у какого-нибудь Змея Горыныча, вырастают новые головы – по паре голов над каждым – и скалятся дурацким оскалом.
– Эй, фанера, – сказала крайняя голова справа голосом хулигана Матросова, – сколько будет два фингала в квадрате?
– Гы-гы-гы, – затыкали остальные головы голосами хулиганов Громилина, Ватникова и начинающего хулигана Звягина.
Тут я понял, что дело глухо. Чего мне больше всего хотелось – это сделаться человеком-птицей, невидимкой исчезнуть в воздухе, раствориться амёбой в луже. Это надо же так капитально влипнуть – оказаться сразу меж трех огней, не имея ни лазейки для отступления. За спиной, воняя рассолом, каланчой нависает Ухарев. Спереди – Матросов с дружками. Справа – сад, а в саду скамейка, а на скамейке – урод со скальпелем.
На остановке затормозил трамвай, оттуда вывалила туча народу. Какой-то человек в шляпе отделился от других пассажиров и медленно пошел в нашу сторону. Рядом с нами он задержался, закурил и пошагал дальше. Краем глаза я случайно отметил ярко-рыжий огонек папиросы, зелень шляпы и колесико дыма, покатившееся по диабазу площади. Ну отметил – и мгновенно забыл.
– От долгов бегают одни жулики, – сказал голос огуречного воротилы.
В это время кулак Матросова, усыхая и тоскуя без мордобоя, выскочил у Щелчкова из-за щеки и, миновав мое везучее ухо, врезался во что-то костлявое.
– Полундра! – заорал Ухарев. – Коломенские измайловских мочат!
Я стоял, ничего не слыша – ни топота матросовских каблуков, ни ухаревских безумных криков, – стоял, опустив лицо, и видел перед собой одно – приткнувшийся к моему ботинку маленький коробок с ракетой.
– Ну же! – шептал Щелчков, дергая меня за рукав. – Хватит паралитика строить!
Я очнулся, подхватил коробок, и мы помчались, не разбирая дороги, – по каменным волдырям Садовой, через проволоку трамвайных рельсов, за столбики покровской ограды, по лужам, по кустам, по земле. Мы бежали, перепрыгивая скамейки, распугивая голубей и пенсионеров, в спину нам свистели и лаяли, матерились и бросали окурки. Скоро к нашему слоновьему топоту добавился новый, чавкающий.
– Погодите! – мы услышали сзади.
Голос явно принадлежал Шкипидарову. Мы еще немножечко пробежали и, с Маклина свернув на Прядильную, остановились, прислонившись к стене. Мы стояли, высунув языки и обмахивая лицо ладошками. Из-за булочной выскочил Шкипидаров и, озираясь, доковылял до нас.
– Две новости, хорошая и плохая, – сказал он, переведя дыхание. – Никакие они не воры. И не шпионы. Это новость хорошая. Теперь плохая...
Глава пятнадцатая
РАССКАЗ ШКИПИДАРОВА
– Сижу я это, значит, в кустах, тычусь палкой, вроде как ковыряюсь. Короче, как вы сказали, исследую садовую почву, борюсь с личинками жука-короеда. От скамейки, где эти двое, метрах в четырех, может, в трех. Слушаю, что те говорят. Сначала они только шушукались, потом начали говорить громко.
Она ему говорит: ты изверг! А он ей говорит: я ученый. То, что не позволено обывателю, нам, ученым, самой наукой разрешено. Она ему тогда: ты подлец! Я тебе, говорит, верила, я тебя, говорит, любила, а больше не верю и не люблю. Он ей: Любовь Павловна, почему? Из-за этих малолеток-соседей? Но я ведь думаю о будущем, о науке, о миллионах спасенных жизней, ради которых двое малолетних бездельников должны пожертвовать какой-то там селезенкой, или печенкой, или парой-другой стаканов их никчемных мозгов, которые им вообще без надобности. Она ему: ты знаешь, о чем я. Дело, говорит, не в мальчишках. Дело, говорит, в твоей совести, которой у тебя нету.
Тут она снимает сапог да как грохнет сапогом по скамейке. Этот как подпрыгнет, который рядом, как заголосит сумасшедшим голосом. Там, через дорожку, где туалеты, в шашки пенсионеры резались, малый чемпионат Садовой по игре в поддавки...
Я остановил Шкипидарова.
– Бог, – говорю, – с ними, с пенсионерами. Некогда, давай про соседку.
– Значит, он подпрыгнул и говорит, ну, которому она сказала: подлец. Ага, он говорит, я подлец? Да я, кричит, всю жизнь положил, придумывая искусственную пиявку! Да я... А она в ответ: тоже мне, слуга человечества. Носишься со своей пиявкой, как курица с золотым яйцом. Был бы хоть какой в этом прок, людей только зря калечишь. А он ей: я добьюсь, я сумею... Добьешься, она – ему. Как с банкой-невидимкой добился. Я голову, орет, свою сплющила, пока ее в стекляшку просовывала. Тоже мне, кричит, невидимка. Меня в этой твоей невидимке чуть не застукали на похищении мыла. Да таких, кричит она, невидимок, у меня, говорит, целая этажерка.
Я вспомнил коридорную сцену и свой пострадавший лоб, хмыкнул и мотнул головой. «Ничего себе, – подумал я, – невидимка».
– Тут соседка, – продолжал Шкипидаров, – хватает сумку, которая между ними, и вываливает из нее на дорожку кучу битого баночного стекла. Получай, кричит, свою невидимку, мне, кричит, такая без надобности!
Ну уж это по твоей глупости, отвечает на это который с ней. Значит, ты неправильно надевала, значит, не по часовой стрелке. Или банки, говорит, перепутала, напялила из-под каких-нибудь огурцов. Или кокнула по вечной неаккуратности. В общем, так, говорит он ей. Ты обязана мне по гроб жизни. И не в банках, говорит, дело. Если бы, говорит, не я, отбывать бы тебе наказание за подделку налоговых документов, когда ты в зоомагазине работала.
Тут она заплакала, зарыдала. Ирод, говорит, негодяй. Сам вон сколько жизней перекалечил из-за этой своей пиявки. Я, он говорит, для науки, а вот ты, говорит, от жадности. Она страшно на него посмотрела и загробным голосом говорит. А брата своего, говорит, ты тоже для науки убил? Думаешь, говорит, я не знаю? Ты ему завидовал. И убил. Потому что он был умнее и много чего в жизни достиг, в отличие от тебя, неудачника!
Тот, который с ней, удивился и вдруг с «ты» перешел на «вы». Что вы, Любовь Павловна, вы о чем? Вы серьезно, говорит, это думаете? Я – убийца своего брата?! Бред какой-то, безумный бред! Вы, должно быть, грибов поели, вот и мелете незнамо чего. Я сегодня испытал потрясение, когда увидел его мертвое тело. Но я-то здесь, простите, при чем? Он последнее время пьянствовал, он водился со всяким сбродом. Вот отсюда и печальный итог – сгорел заживо, не погасив папиросу.
А она ему: ты, всё ты! Я не верю ни единому твоему слову. Он хороший, а ты – плохой. Он придумал машину времени, он придумал вечнозеленый веник, спикосрак и много чего другого, необходимого и полезного для людей. А ты завистник, неудачник и вор. И никогда я, говорит, тебя не любила. Я его любила, а не тебя.
Ах ты так, говорит он ей. Я его не убивал, видит бог. Но сейчас, восстань он если из пепла, я прикончил бы его, как собаку, прямо у тебя на глазах. Этим вот самым скальпелем, которым анатомирую по живому. И он чем-то там забрякал в кармане. Наконец, говорит, я понял. И теперь, когда с любовью покончено, тобой будет управлять страх.
Тут он достает из кармана круглую коробочку вроде пудреницы и сыплет ей на голову порошок непонятного голубого цвета. Она падает ему на плечо и трясется, будто ей холодно. Я подумал, тете конец, отравил он вашу соседку. Ну а он ей говорит тихим голосом, мол, даю тебе сроку сутки. Если не подашь мне на блюдечке двух сопливых недоростков-соседей, я тебя поджарю на сковородке и скормлю своим подопытным крысам.
Шкипидаров остановился.
После его рассказа воздух сделался колючим, как стекловата, небо низким, будто нёбо кита, а из сетки трещин на тротуаре вдруг повеяло кладбищенским холодом.
– Значит, продала нас Сопелкина. На хирургические опыты над людьми. Этому ее живорезу.
Щелчков круглым носком ботинка нарисовал на асфальте крест.
– Интересно, а зачем человечеству какая-то искусственная пиявка? – Шкипидаров наморщил лоб. – У нас на даче этой радости пруд пруди.
– То ж ученые... – ответил Щелчков. – Они же все по-своему дуремары.
Глава шестнадцатая
«ДАЙТЕ МНЕ СТО СОРОК БУДИЛЬНИКОВ, И Я ПОСТРОЮ МАШИНУ ВРЕМЕНИ!»
– Скальпелем еще ничего, – час спустя рассказывал Шкипидаров; мы сидели в кузове пятитонки, вжавшись спинами в ее занозистые борта. – Вот недавно на Васильевском случай был: разоблачили в школе банду преподавателей. Представляете, в кабинете литературы они устроили камеру пыток, с помощью заводной челюсти, вставленной в бюст Макаренко, насмерть гробили двоечников и троечников. Не выучил стихотворение «На смерть поэта», тебя – хвать и суют под челюсть. Сделал две ошибки в диктанте, не умножил правильно два на два – хнычь не хнычь, полезай туда же. Замучивали практически подчистую. Сперва палец тебе оттяпают, потом руку, потом другую. Оставляли только мелкую ерунду – прыщ на шее или, там, бородавку.
Шкипидаров облизнулся и сделал паузу. Подмигнул знакомому воробью, пролетавшему над нашими головами, и продолжил свою страшную быль:
– А узнали об этом просто. Ведь у них, что ни четверть, одни отличники. В школе абсолютная успеваемость. Милиция, конечно, заинтересовалась – что это за школа такая, в которой нету ни одного троечника. Не бывает, мол, таких школ. Устроили, короче, облаву, врываются с пистолетами в кабинет – бах! бабах! – это учителя отстреливаются. Милиционеры им: «Руки вверх!», преподаватели прыг в окно, а там по ним из пистолета – бабах! Которых, в общем, сразу перекокошили, которых посадили в тюрьму, челюсть сдали в Музей милиции, кабинет литературы закрыли...
– Чушь собачья, – сказал Щелчков. – Ты соври еще, что у них в столовой продавали пирожки с человечиной, приготовленной из тех самых двоечников.
– На что спорим? – дернулся Шкипидаров, протягивая руку для спора. – Дядя Витя, двоюродный мамин брат, знает лично одного человека, так у него, у этого человека, есть знакомый, у которого учился в той школе соседский сын. Он безрукий, этот соседский сын, ему руку по ошибке отрезали, обознались, думали, что он троечник. А он отличник, поэтому и живым оставили, вовремя остановили свой агрегат.
– Не буду я с тобой спорить, неинтересно. – Щелчков хлопнул Шкипидарова по руке, показывая, что спор окончен. – Может, нам уехать из города? – Он с надеждой посмотрел на меня. – У крестного дача под Сестрорецком.
– А родителям что скажем, подумал? А в школе? – Я отмахнулся. – Нет, это не вариант.
Я вытащил на свет коробок. Звезды на этикетке дрогнули, в иллюминаторе расцвела улыбка. Со времени происшествия на Покровке прошло уже часа полтора, а он все грелся в моем кармане и не думал сбегать, как прежде.
Меня посетила мысль – дурацкая, но кто знает?
– Слушай! – сказал я вдруг. – Каждый раз, когда мы вляпываемся в какую-нибудь историю, почему-то появляется коробок. И всякий раз, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой.
– Не верю я в эти фокусы, – пробурчал Щелчков. – Ты еще свечку перед иконой поставь, чтобы боженька на голову этому Севастьянову кирпич сбросил.
– Религия – дурман для народа, – раздался неподалеку голос.
Мы выставили головы за борт. Рядом с кузовом стоял дядя Коля Ежиков и сморщенной коричневой тряпочкой надраивал свой древний свисток. Сторожевая собака Вовка развалилась возле дяди Колиных ног и лениво лизала левый дяди Колин полуботинок.
Дядя Коля сощурился. Он увидел у меня коробок.
– Никак курите? – спросил дядя Коля, хмурясь. – Вы же мне всю базу спалите! Здесь бензин, горючие материалы, ветошь, смазка, дерево, только чиркни! Да меня ж начальство без соли съест, если тут хоть что-нибудь, да убудет. Даже эта вот ненужная тряпочка.
Дядя Коля расправил тряпочку, ту, которой драил свисток, и убрал ее в нагрудный карман.
– Что вы, дядя Коля, – сказал Щелчков, – мы не курим, мы в коробок играем. На щелбаны. – И, чтобы дядя Коля не сомневался, громко щелкнул Шкипидарова в лоб.
Дядя Коля опять сощурился и задумчиво поскреб подбородок.
– Ну-ка, дай-ка, – сказал он мне.
Я послушно протянул ему коробок.
С полминуты он вертел его перед носом, думал.
– А ведь где-то, – наконец сказал дядя Коля Ежиков, – мне такая картиночка попадалась. Ну, не эта, может, похожая...
Он еще раз изучил этикетку и вернул коробок мне. Потом уселся на подножку автомобиля и поведал нам такую историю.
– Жил когда-то в нашем районе один мудрила. Про него даже в газете писали... этот... как там... на букву «фэ»... фельетон. Название было, помню, еще смешное. Что-то там про будильники и машину времени. Так... минуточку... хе-хе-хе, вспомнил! «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» Было это давно, лет десять назад. Называл себя чудак народным изобретателем – говорил, университетов мы не кончали, а все сами, все своими мозгами. Изобретал всякую дребедень, вроде этой машины времени, а еще он дрессировал животных – кошек, чижиков, дворняг, попугаев – и устраивал на улицах представленья. Он и срок-то не за то схлопотал, что людей обманывал, а за то, что брал незаконно деньги за свои представленья. Сам он объяснял дело так, что применяет на практике теорию академика Павлова, прививает животным человеческий разум. Они ж были у него говорящие, эти Жучки, Бобики, Мурки, Жмурки. Ну понятно, что не по правде, слова три-четыре, может, они и знали, ведь голодное животное за шкурку от колбасы выучит хоть чего, хоть поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», но он-то все выдавал за правду. Видел я его пару раз, интересный был такой человек, с виду и не скажешь, что махинатор. И одет прилично, не то что некоторые, – кепка, пальто, штаны, темные очки на лице и при ходьбе на тросточку опирается.
Дядя Коля улыбнулся в усы и весело притопнул ногой.
– А коробочек, который на ваш похожий, я вспомнил вот по какому случаю. Дело было возле бани на Усачёва, кажется, на первомайские праздники. Людей набилось в переулок – не продохнуть, хвост тянулся аж от Египетского моста, оно понятно – кому ж на праздники немытым хочется оставаться. В общем, стоим мы в очереди, время приближается к вечеру, а очереди конца не видно. Стоять скучно – ну поскандалит кто, ну со знакомым анекдотом каким-нибудь перекинешься, ну в газету соседу спереди заглянешь через плечо, и больше никаких развлечений. Как вдруг – смех, кто-то на свистульке играет, кто-то лает, кто-то свистит по-птичьи. Смотрим, а прямо напротив нас бременские музыканты, ну хоть ты тресни. Внизу собака, у собаки на спине – кот, а у кота на голове – попугай. Сюда б еще осла с косолапым мишкой, была бы полная картина, как у Крылова. И руководит всей этой комедией тот самый дядька, который в штанах и с тросточкой.
Дядя Коля перевел дух, потом продолжил, не снимая улыбку:
– «Репетируйте, – кричит, – репетируйте!» – это он своей звериной компании, а сам тросточкой над попугаем трясет. Попугай ему: «Р-руками не тр-рогать!» – и крылом от его палки отмахивается. Кот с собакой тоже переминаются, видно, скучно им стоять без работы. А попугай на них: «Не р-рыпайтесь, дур-раки!» – чтобы, значит, равновесие не терялось. Очередь, конечно, развеселилась, так смешно у них все это выходит. Потом дядечка поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орет псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орет что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поет вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идет от сердца. Пес тем временем продолжает пятиться, кот поет про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достает коробок и трясет им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я ее и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит – не потеха ли, курящая птица? – ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дернулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место свое в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он все и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.
Я спросил:
– А машина времени? Он что, правда, ее построил?
Дядя Коля развел руками:
– Чего не знаю, того не знаю. Про нее я в фельетоне читал, а газета – дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.
– Дядя Коля, – спросил Щелчков, – а где этот дрессировщик жил?
– Опять не знаю, – ответил сторож. – Но не иначе как отсюда неподалеку, раз он в бане на Усачёва мылся.
– А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?
– Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решетку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасешься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрет еды что твой крокодил. Верно, Вовка? – Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-песьи и лизнула дяди Колин сапог.
В воротах загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой – надкусанный «городской» батон, под мышками – бутылки с кефиром.
– Купил, – отрапортовал Шашечкин. – Как просили, только боржома не было, взял кефир.
– Не было, значит, не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. – Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек – стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.
– Ты какую мне колбасу принес? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а все без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и «чайную» колбасу от «любительской» отличит запросто.
Лёшка опустил голову и поплелся вслед за дядей Колей в каптерку ужинать. Вовка побежала за ними.
Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодере с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом у дяди Коли ружье. Неважно, что оно не стреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.
Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься – не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крестный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило – наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой – что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?
– Пока не подавать виду, – сказал Щелчков. – Пусть думает, что мы ничего не знаем. И все время не спускать с нее глаз. Родителям говорить не будем, не хватало еще их сюда впутывать.
– А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, – вмешался в разговор Шкипидаров. – Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.
Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше – школа, после школы – посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.
Сначала надо было зайти домой.
