Текст книги "Моя Богиня. Несентиментальный роман. Часть вторая (СИ)"

Автор книги: Александр Стрекалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

  – Успокойся, отец, успокойся, родной, – как можно серьёзнее и увереннее ответил Максим расстроенному родителю. – Сказал же тебе, что буду жить и работать в Москве – столице нашей Родины! – и назад к вам сюда не вернусь ни за что на свете. Слово вам обоим даю, клянусь своим здоровьем! А прописка – это всё временно: на пару-тройку лет. Решу все дела в Москве, понадёжнее там закреплюсь – и приеду к вам сюда опять, и выпишусь.

  – Ну а сразу-то это нельзя что ли сделать? – не унимался Александр Фёдорович, предвидевший немалые хлопоты для себя в недалёком будущем, мытарства. – Зачем огород-то городить? смешить этим родственников и соседей? Они ведь сразу пронюхают, в тот же день, суки пронырливые, что ты опять прописался к нам – это после-то МГУ! Расспросы начнутся, естественно, ухмылки и поддёвки разные, уколы – как, что и почему? Слабоват, мол, ваш Максим для Москвы оказался, да?! Выкинули его оттуда как котёнка паршивого?! А что я им на это отвечу, чем тебя защищу? Прежних козырей на руках у меня уже не останется... Нет, как хочешь, сынок, но лучше уж сразу где-то там закрепиться и прописаться: поближе к Москве, я имею в виду! Это и нам и тебе самому выгоднее и спокойнее будет.

  – Не получается сразу, отец, не получается. Честное слово! Поверь! Москва – она не резиновая и не принимает без разбора лишних и случайных людей. Покрутиться для этого надобно, связями обзавестись, которых у меня пока нету.

  – Ну а другие выпускники как? твои товарищи-сокурсники? Они-то что думают и куда планируют распределяться? в какие места? Может, с ними вместе попробовать пойти работать. Вместе-то – оно веселее и проще, и намного спокойнее. Согласись?

  – Да хрен их знает, куда они все идут! – досадливо закачал головой Максим, опять погрустневший и побледневший. – Разве ж они скажут! Москвичам, тем родители давно уж нашли блатные места, ещё на 3-м или 4-м курсе: вот они и ходят теперь довольные по факультету и гордые как индюки, похохатывают над нами, иногородними, втихаря издеваются... А парней из общаги я потерял давно, товарищей прежних. После Нового года все поразбежались куда-то, как тараканы из банки по щелям разбрелись, что и не найти никого, не встретить. Хожу теперь по Главному зданию сутками – и ни одного знакомого лица не вижу. Представляете?! А если кого и встречаю где мимоходом – то те молчат как сычи, скрывают места будущего трудоустройства, боятся конкуренции. Так что нет у меня ничего лучшего, отец, нет. Было бы – разве ж я отказался бы!...

  3

  Но это было не самым страшным ещё, что услышали родители за вечерним столом от приехавшего погостить сына. Под конец совсем уже осоловевший Максим заявил, что, помимо него самого, к ним, дескать, надо бы ещё прописать и Жигинаса Серёгу, жителя Украины, с которым они хотят вместе работать пойти в эту левую столичную контору. А иначе, мол, кореша-Серёгу ни за что не оставят в Москве, и ему придётся в родную Хохляндию возвращаться, не солоно хлебавши.

  – А без него я там работать не стану, – закончил разговор смертельно уставший Максим, с трудом вылезая из-за стола и направляясь спать в свою комнату. – Одному мне оставаться в Москве что нож острый: страшно даже это представить. Словом добрым перекинуться не с кем станет, беседой душу согреть. Да и ту же квартиру в столице одному снять такая будет проблема не шуточная и опасная, как представляется! – не дай Бог! Одиноких жильцов хозяева обдирают как липок, как говорят, выкидывают на улицу без денег и без вещей, обманывают и дурят всячески! А за помощью обращаться не к кому будет: менты в такого рода разборки не вмешиваются и не ввязываются. Говорят, что это, мол, ваши частные дела, коммерческие: разбирайтесь сами... Да и оплачивать её одному будет накладно. Не то что вдвоём... Нет, один в поле – не воин: это давно известно. Без друга-Серёги мне в Москве – труба: затопчут меня там лихие местные жители, с потрохами сожрут – и не подавятся...

  От последних слов сына ещё больше нахмурился и почернел Александр Фёдорович, святая душа, предвидя для себя втрое большие хлопоты и расходы. Но спорить с издёрганным Максимом не стал, высказывать тому законные опасения насчёт Жигинаса на сон грядущий, которые быстро родились в его голове и на язык просились. Что, во-первых, и тяжело это будет практически: чужого человека на свою жилплощадь прописать. Надо будет ещё побегать и покланяться перед работниками ЖЭКа и паспортного стола, объяснить причину им всем сего невероятного поступка, умаслить чем-то и «подогреть». Да и опасно это, как ни крути, – прописывать к себе неизвестного хохла-западенца. Бог знает ведь, что у него на уме в действительности. А вдруг что-то требовать потом начнёт – для себя или для своих родственников: в душу-то к нему не заглянешь.

  Но не стал отец лишний раз волновать и грузить проблемами и без того психологически-издёрганного и перегруженного сына – пожалел его. Решил: пусть будет, как будет. И за те две недели, пока Максим отдыхал в родном дому, отец, не ленясь и не откладывая дело в долгий ящик, побегал по ЖЭКам и иным конторам, в паспортный стол милиции пару раз заглянул – договорился там кое-как за коньяк прописать к себе на время университетского товарища сына, жителя Западной Украины. О чём он и заявил собиравшемуся в Москву Максиму в предпоследний день.

  – Надеюсь, твой Жигинас не доставит нам с матерью проблем под старость? – только и спросил Александр Фёдорович напоследок, натужно и притворно смеясь.

  – Да ладно тебе, отец, – уверенно ответил Макс, хлопая по плечу батюшку. – На кой ляд ему, жителю благодатной Хохляндии, наш вонючий городок и наша убогая двушка сдались: чего ему тут делать-то?! Подумай! Его сюда и палкой не загонишь, поверь. Не променяет он ни в жизнь свой родной Тернополь на наш Касимов.

  – Ну-у-у, хорошо, коли так, хорошо, сынок. Ладно. Помоги вам обоим Господь, как говорится! Тогда передай дружку, как вернёшься к себе в общагу, что нормально всё – пропишут его к нам летом: я договорился. Только это... ему надо будет приехать на пару деньков с паспортом к нам в Касимов и пожить тут у нас чуток, чтобы самому оформить соответствующие документы. Без этого нельзя – порядок таков, который я отменить не в силах...

  4

  Когда отдохнувший дома Кремнёв вернулся в Москву в 10-х числах февраля, Жигинас был уже на месте. И Максим с порога заявил ему с гордым и счастливым видом, что с пропиской-де дело улажено: пропишут Серёгу в Касимове – он может не без-покоиться, не волноваться за будущее трудоустройство в столице, куда они вдвоём собираются. Максим хотел Жигинаса этим обрадовать, разумеется, приободрить – но особой радости не заметил на лице товарища, ни радости, ни бодрости. Серёга воспринял информацию достаточно буднично и равнодушно, если холодно не сказать: пропишут и пропишут – хорошо, мол, ладно.

  Кремнёва это его равнодушие огорчило, расстроило и обидело даже, ведь столько сил было его отцом потрачено на переговоры и уговоры чиновников, столько труда и спиртного. И никакой благодарности взамен, никакого спасибо. Но большого значения он Серёжкиному хамскому поведению не придал – на думы про Мезенцеву переключился, тягостные и мучительные по-прежнему, пытаясь для себя понять: что ему с ней дальше-то делать и куда грести...

  Серёга же, между тем, стал всё чаще и чаще не ночевать в общаге ближе к весне. То ночь пропустит, чертёнок вертлявый, то две, а то и три ночи подряд где-то на стороне загуляет, оставляя свою комнату запертой и пустой.

  Из разговоров за пивом выяснилось, что он нашёл себе, наконец, бабу-любовницу в тур-клубе – жительницу подмосковного Серпухова, и остаётся теперь ночевать у неё в съёмной квартире в Сокольниках с перспективой на будущую женитьбу... Это был у него запасной вариант, или форс-мажорный, по его же собственному признанию, который он планировал использовать лишь в крайнем случае. А до этого он исключительно коренных москвичек настойчиво последние годы обхаживал-охмурял, членш всё того же тур-клуба, любительниц кутежей и отдыха на природе. И какую-то из них, соответственно, он планировал в жёны взять, и через это за Москву зацепиться.

  Толи три у него там кандидатуры было, толи даже четыре, которых он мечтал собой осчастливить, красотой и умом покорить... Но с каждой в итоге у него получился полный облом: ни одна москвичка на него не позарилась отчего-то, даже и не смотря на его крутой Университетский диплом; ни одной он в качестве мужа, главы и опоры семьи, не приглянулся. Категорически!...

  5

  И тогда рассерженный себялюбец и гордец-Серёга, уроженец Тернополя, решил перехитрить-переиграть Судьбу, к нему такую не ласковую и не благосклонную в Москве и в России в целом. Коли норовистые и разборчивые москвички от него брезгливо носы воротили уж который год, суки поганые и позорные! – обиженно решил, вероятно, он, – то и чёрт тогда с ними со всеми, дескать, дурами тупоголовыми, проститутками: пусть сами себя и удовлетворяют-трахают в таком случае, с дебилами и алкашами местными заводят семьи и детей. А он, удалец-молодец Жигинас, парень фартовый и видный, жених – каких поискать, профессиональный историк, он умывает руки. Тогда он провинциалку себе в два счёта найдёт ядрёную и толстомясую, её возьмёт в жёны и осчастливит собой, одарит по самое некуда. И уедет с ней в родную Хохляндию на ПМЖ: пусть-де провалится златоглавая и белокаменная Москва, горит синим пламенем вместе со своими ушлыми и расчётливыми стервами...

  Последние зимние студенческие каникулы он проводил в Чернигове – гостил там у родного отца, который после развода с первой женой, матушкой Жигинаса, именно в Чернигове и обосновался, вторую семью себе там завёл, наплодил детишек кучу. И отец, выслушав проблемы старшего сына, связанные с пропиской и распределением, предложил тому вместо великодержавной и огромной Москвы перебраться в провинциальный тихий Чернигов – к нему под крыло: он там работал каким-то большим чиновником в гор-управе. Пообещал отдельную квартиру Серёге сразу же выбить в центре города и тёплое место найти в какой-нибудь местной левой конторе «по продаже рогов и копыт». И в будущем тоже пообещал всячески оберегать учёного сынишку от разных служебных и бытовых проблем, что чистоплюю и рохле-Жигинасу очень даже сильно понравилось, проблемы и тяготы на дух не переносившему с малых лет, мечтавшему жизнь прожить как та же глиста живёт в желудке человека – вольготно, сытно и комфортно очень.

  «Только ты, сынок, с женой давай приезжай, если уж надумаешь у нас в Чернигове обосноваться, – напоследок напутствовал батюшка своего мягкотелого отрока. – Найди себе бабу какую-нибудь потише и поскромней из студенток – не хабалку базарную и не дуру! – и вези её сюда к нам: встретим. А то одному тебе мне квартиру выбивать сложновато будет: сам, поди, понимаешь – не маленький...»

  6

  Заручившись заботой и поддержкой отца, на которую он не рассчитывал, Жигинас, вернувшись в феврале-месяце в Москву, решил резко поменять жизненные приоритеты и программы. И вместо того, чтобы на капризных и ушлых москвичек силы и время продолжать тратить, да и денежки – тоже, – вместо этого он приступил к реализации запасного варианта, который заключался в следующем.

  К ним в тур-клуб на Планерной уже несколько лет регулярно ходила Ира Левченко – здоровенная розовощёкая хохлушка 1,80 ростом и весом под 100 килограмм, жительница Подмосковья. Жигинасу она понравилась уже тем, что была покладистая и незлобивая по характеру, весёлая, лёгкая в быту и общении, на ласки и на любовь злая. А ещё тем, что 40-килограммовые байдарки и тяжеленые рюкзаки могла на себе таскать по лесам и горам без устали и остановки часами – и не испытывала от этого особых проблем, не ныла и не капризничала, не просила помощи, как некоторые другие дамы, кто были полегче и послабее её в физическом плане. Идеальный вариант жены являла она, одним словом, для таких самовлюблённых бездельников и сибаритов, как Жигинас, ибо была женщиной-донором по природе, женщиной-матерью, женщиной-другом; Серёга же, наоборот, был законченным хищником-социопатом, как это потом уже с очевидностью выяснилось, хоть по молодости и скрывал своё гнилое паразитическое нутро.

  Один у неё, у Левченко, был минус только, если это минусом можно назвать: была она на два года старше Серёги, и очень хотела сама закрепиться в Москве, стать коренной москвичкой... Поэтому-то, едва записавшись в тур-клуб и походив туда с месячишко, она почти сразу же заприметила там молодого паренька-москвича, аж на 4 года её моложе, быстренько охмурила его и охомутала; после чего стала с ним вместе жить как муж и жена. Пока что без росписи и свадьбы – гражданским браком.

  Паренька этого Серёга хорошо знал, разумеется, не единожды ходил с ним в походы разные, совместно праздники отмечал, дни рождения товарищей-туристов – и, в целом, хорошо о нём отзывался, о его добром и мягком характере. Утверждал даже, что парень этот будто бы совсем не пьёт спиртного на вечеринках – ни к вину, ни к водке, ни к пиву даже и не притрагивается, – что было в целом чудно и как-то неправдоподобно для работяги. И, тем не менее, это был факт, за который Жигинас ручался.

  Понятно, что для любой иногородней девушки такой трезвый столичный парень – клад. В том числе – и для Иры Левченко...

  7

  Но не всё было радужно в этом деле, не всё гладко и обалденно, увы. Было у паренька для предполагаемой невесты его и два существенных недостатка – куда же без них! Идеальных женихов не бывает, как правило, как не бывает на нашей грешной земле и самого СОВЕРШЕНСТВА. Во-первых, у него не было высшего образования: парень работал простым шофёром-испытателем на ЗИЛе, и не имел перспективы в будущем в плане карьерного роста. Какая перспектива у шоферов, кроме как крутить баранку до пенсии?! К тому же, он насквозь провонял бензином и маслами разными, по словам Ирины, и кроме как про машины с ним не о чем было поговорить, отвести душу. Ей, выпускнице Плехановки, с ним было ужасно скучно по этой простой причине – так она говорила с грустью, откровенно признавалась подружкам своим.

  Ну и второй куда более существенный недостаток заключался в том, что у парня его гражданской супруге попросту негде было жить. Парень хоть и числился москвичом, но это было одно лишь название, по сути, красочная этикетка для иногородних дам, мечтающих к нему прицепиться и переселиться. В действительности, в его московской тесной хрущёбе на Преображенке проживало в общей сложности семь человек: и родители его там годами теснились Бог знает как, и престарелые бабка с дедом, и сёстры! Все они ждали новой жилплощади от государства, давно стояли на очереди, писали жалобы во все концы, вечно ругались с чиновниками и между собой – но всё без толку. Так что привести молодую жену парню элементарно было некуда. И прописать – тоже... Поэтому-то они с Левченко сразу же и сняли себе квартиру в Сокольниках, и жили в ней 2,5 года уже – всё ждали у моря погоды и проверяли чувства...

  8

  Ушлый Серёга всё это прекрасно знал, разумеется, из разговоров в тур-клубе, дальновидно мотал на ус и откладывал Иру Левченко на потом до последнего – из списка потенциальных невест её не вычёркивал, из виду не выпускал. И на каждой пьянке-гулянке продолжал с ней заигрывать незаметно, глазки косые пошло строить, делать намёки разные, авансы на будущее раздавать и всё такое, интимное и завлекательное. Она ведь свободная пока была, это официально если, и детишек тоже пока не имела.

  А когда уж он окончательно понял в феврале-месяце, что коренным москвичкам он и даром не нужен со всеми своими «достоинствами» и «талантами» (после неприятного разговора это случилось с последней его столичной мадам, на три буквы его пославшей в итоге), – тогда-то он про розовощёкую гренадёршу-Левченко и вспомнил как про спасательный круг. Или как про будущую вторую матушку, лучше сказать, хохлушку по национальности, почти что родню, которая и сопли вытрет, и сиську когда надо даст, и из любой передряги вытащит, отмоет, напоит, накормит.

  От отчаяния и безвыходности загнанный в угол, потерявший сон и покой, весной он уже полностью переключился лишь на неё одну, решив именно ЕЁ везти в Хохляндию: лучшего-то варианта у него всё равно не имелось в наличие, хоть плачь. А с такой чудо-бабой не пропадёшь: она всегда защитит, встанет грудью. За такую он как за ожившего мамонта спрячется и про горе и печаль забудет!

  Да, она на 2 года старше его была! Да, была выше, мощнее и тяжелее килограмм на 40-к, а может и на все 50-т! К тому же, давно уже с другим мужиком жила, спала с ним в одной постели, трахалась до упаду, замуж за него собиралась, дурочка пустоголовая... И что из того?! и пусть, и ладно, и на здоровье! Баба есть баба: ей любовь ежедневно требуется, секс. На это можно глаза и закрыть, при желании, – на её нецеломудренное прошлое... Зато, какова «лошадь» знатная и безотказная! Такую и в Хохляндии ещё не скоро найдёшь – с её-то породистыми и ломовыми «тёлками»! Такие экземпляры в природе крайне-редко встречаются! мужикам не часто на таких везёт! Вот ему и надо такую себе урвать, пока есть ещё возможность и силы...

  9

  Окончательно всё это взвесив и определив, мысленно к одному украинскому концу прибившись с отцовским благим советом и помощью, взбодрившийся Жигинас уже на одну только Иру Левченко энергию и внимание полностью перевёл, забыв про других туристок. В конце февраля он задался целью ядрёную и сочную хохлушку из-под друга вытащить и самому на неё по-хозяйски забраться: чтобы уже окончательно за собой её закрепить в качестве будущей супруги. Ему это было сделать легко и просто достаточно: ведь друг-турист посменно на ЗИЛе работал, гонял там машины то днём, то ночью по трассам и полигонам и часто отсутствовал дома из-за постоянных командировочных разъездов и авралов. Так вот, тайно выведав расписание его работы, подлюка и паскудник-Жигинас, заклятый «друг» и «товарищ» того работяги, принялся к Левченко по одиноким вечерам нырять – склонять её к сожительству в отсутствие гражданского мужа.

  Склонял не долго, по-видимому: Ира долго не сопротивлялась, девочку из себя не строила, которой давно уже не была. Скорее наоборот: была похотливой и вечно голодной мадам лет с 13-ти, жадной до мужиков, до ласки. И в конце февраля рогомёт-Серёга стал уже на ночь у неё оставаться, когда чужая квартира и кровать были свободными, в деле показывать себя, каков он есть удалец-молодец в любви. Ну и попутно разомлевшей от оргазмов Ире выгоды стал расписывать-объяснять от её перехода от простого столичного работяги к нему, вшивому украинскому интеллигенту-балаболу.

  Пару недель, таким образом, баба жила с двумя ухажёрами сразу, и не плохо, судя по всему, жила – «сытно» и сладко до ужаса и головокружения. Она бы с удовольствием продолжила жить так и дальше: была из тех похотливых дам, кому одного мужика в постели было в принципе мало, – но тут уж взбунтовался ревнивец и строптивец-Жигинас, которого поджимали сроки. Он-то и потребовал от неё определиться, в конце-то концов, и к какому-то одному любовнику прислониться в итоге, не иметь сразу двух и по очереди.

  Розовощёкая Ира задумалась после его ухода, наморщила лобик, куриные мозги напрягла, губки притворно сжала – и стала прикидывать выгоды и ущерб, что в будущем её ожидали. Первый её сожитель был москвичом – это хорошо, вроде бы, это плюс! – но каким-то уж больно задрипанным и шибсдиковатым он был по виду. К тому же, работал он простым шоферюгой, был без образования и перспективы, и без квартиры, главное, которую надо будет снимать в Москве. А сколько? – кто ж знает, кто скажет! Про то и он сам толком ничего не знал, как и его родители-работяги, которых вечно футболили чиновники, отовсюду выкидывали и отодвигали... Короче, одна сплошная головная боль и неопределённость в будущем выходили, одни житейские минусы, которые не прибавляли к нему любви, наоборот – убивали.

  Второй кавалер, Жигинас, москвичом не был! Не был даже жителем Подмосковья. Это уже плохо, да! Это – огромный минус! К тому же, у него было плохое зрение, глаза его сильно косили и разбегались в стороны, что было заметно со стороны и неприятно для окружающих: он и сам своего косоглазия здорово всегда стеснялся... Но зато он был едино-кровником-хохлом с университетским дипломом, а значит – и с перспективой роста по социальной лестнице. Какой окажется та его перспектива в итоге? – Бог весть. Но, во всяком случае, гипотетически она была, имелась в наличие, и это уже внушало надежду... И по ночам с ним, мягкотелым чистюлей и говоруном, было куда интереснее и приятнее спать, чем с чумазым неучем-водилой, который двух слов не умел связать, ничего не знал и не читал, и от которого вечно бензином пахло, маслами... К тому же, Жигинас на Украину её отвезти обещал – родину её предков. Уверял, что в Чернигове блатной папаша его сразу же выбьет им отдельную квартиру, как молодой семье, да и место халявное и тёплое обоим тоже сыщет. Сомнений в этом у Серёги никаких не было, по крайней мере.

  Ну и чего же лучше-то, какого надобно ещё рожна?! Живи – не тужи в собственной отдельной квартире, Ирочка, рожай и воспитывай ребятишек на славу, жизни радуйся! Провинциальный Чернигов конечно с Москвой не сравнить: это правда. Но уж лучше жить комфортно и сытно в провинции, чем кое-как в Москве. Это же и дураку понятно. Выбиться в люди в провинции, во всяком случае, шансов на порядок больше. С дипломом-то МГУ...

  10

  Словом, подумала-подумала девка-баба, погадала на кофейной гуще, пару раз даже монетку на удачу бросила – и выбрала Жигинаса себе в мужья, который в начале марта, не мешкая, окончательно переселился к ней на съёмную квартиру в Сокольниках: её новым гражданским мужем стал, счастливчик, вторым по счёту, нагло и цинично вытеснив первого. Вдвоём они и объявили несчастному другу-туристу о своём намерении вместе жить, и попросили парня больше не приезжать по вечерам к суженой, не тревожить её своим присутствием и любовью: лишнее это.

  А парень тот не из кулачных бойцов был, не из лихой породы хулиганов-разбойников – и за себя постоять не умел, за своё счастье подраться. Рожу «другу»-Серёге, по крайней мере, он чистить точно не собирался, выбитые зубы считать и синяки, гонять того по улице палкой как кобеля без-совестного. Зачем? Что это изменит, действительно, если баба его уже предала, если она по натуре предательница? Значит, может продать и предать и в другой раз, и в третий, лишь только случай удобный представится. И чего тогда за неё драться с кем-то, кулаками махать – такую-то тварь стервозную?!

  Он всё правильно понял, верно случившееся оценил: философом был по натуре, или поэтом, хотя и крутил баранку, – что надо ему из семьи бежать, если ему там не рады, если не любят больше, не ценят. Не стоит за подлую и гулящую бабу цепляться: бороться, кровь проливать свою или чужую, трепать нервы. Ну её к лешему! Он же не хищник, не падальщик, не Жигинас, прости Господи за матерное выражение!... К тому же, он хорошо помнил фильм «Доживём до понедельника», вероятно, и великий наказ из него всем униженным женихам мiра: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». И не только помнил, но он по этому наказу жил...

  Поэтому-то он, быстренько всё взвесив и обдумав, собрал тихо вещи в рюкзак и молча уехал к себе домой – жить к родителям на Преображенку вернулся. И больше его Серёга с Ириной с тех пор не видели. Слышали только от общих знакомых, что паренёк сильно запил с горя – да так, что его чуть было не выгнали с работы в мае: не держали в водителях-испытателях алкашей. А что с ним стало потом? – история про то умалчивает...

  11

  Зато паскудина-Жигинас, отхвативший жирный кусок у товарища, был на седьмом небе от счастья. В марте он перебрался к Левченко под крыло с вещами и по вечерам строил с ней радужные планы на будущее уже в качестве почтенного главы семейства. Он заматерел и заважничал в этой своей новой роли мужа, самим собой загордился, гадёныш, провернув удачную сделку с бабой, пока что гражданской его женой, и начав вести с ней активную половую жизнь, получив безграничную власть над полностью покорившейся ему Ириной. Ядрёной розовощёкой хохлушкой, напомним, за 100 кило весом, которая в рот ему, благодетелю, с тех самых пор по-собачьи преданно уже глядела и сразу же забеременела от него, понесла, – что было тоже немаловажно для неё как и для всякой женщины. Ибо хорошим бычком-производителем оказался её новый сожитель, отец её будущих детей, которых она запланировала нарожать много.

  Так что как ни крути, ни язви и ни ёрничай, – а ЧЕЛОВЕКОМ почувствовал себя, наконец, Серж Жигинас рядом с такой плодовитой и тяжеловесной мадам, и мужчиной одновременно, властителем жизни и судьбы, чего с ним в Университете отродясь не случалось. Там-то его с первых дней все третировали, унижали и презирали, слабака ничтожного и пустяшного, за пустозвона считали и вертихвоста, за хитрожопого долбака-белобилетника. Тут же в жизни его молодой всё резко и в лучшую сторону переменилось, и он из пешки разом перебрался в ферзи. Кому ж подобное будет не по сердцу, не по нраву?!...

  12

  В общагу к Кремнёву, впрочем, Серега днём продолжал наведываться раз от разу, койку до последнего за собой держал, жук тернопольский, не отказывался от неё и от Макса. И последние новости он часто приезжал узнавать на факультет, ту же стипендию получать в кассе, в те годы немаленькую. С однокашниками и научным руководителем он тоже регулярно встречался, с инспекторами, чтобы быть в курсе всего, что на истфаке делается. Не желал он, короче, выпадать из учебного процесса и жизни студенческой, не хотел оставаться в квартире один, пока его «тёлочка»-Ира целый день работала где-то бухгалтером; наоборот – хотел быть к коллективу поближе, где время быстро течёт и где что-то тебе да обломится.

  И с Кремнёвым он тоже окончательно связь не желал терять, хотя уже понимал прекрасно в марте-месяце, мысленно уже твёрдо настроился на то, что скоро будет отказываться от распределения и перебираться в Хохляндию. За каким тогда лешим он «друга» держал на привязи и за нос упорно водил своими визитами вежливости? – это всё только осенью с очевидностью выяснится. А пока он Максиму про то не рассказывал, когда его, одинокого и потухшего, навещал, в тайне хранил свои подлые планы. Продолжал, хитрюга, надеждами простоватого «дружка» убаюкивать, и дружбу как милостыню тому по капельке выдавать...

  13

  Однако, в десятых числах апреля он, прирождённый тихушник и конспиратор, неожиданно вдруг сорвался с места и внепланово уехал к отцу на Украину: твёрдо решать там вопрос с летним переездом в Чернигов, как потом выяснилось. За неделю всё там как надо обделал и решил – в положительную для себя и будущей супруги сторону. А когда вернулся назад, довольный, счастьем сияющий, – приехал в общагу к Кремнёву во второй половине дня и, ухмыляясь, сказал ему между делом как бы, отворачивая на сторону глаза, что он отказывается от распределения и от неустроенной жизни в Москве – поедет-де к родителю в Чернигов лучше на постоянное место жительства. Там всё уже, мол, готово для этого, или почти готово...

  В момент опешившего и растерявшегося Максима, почерневшего и подурневшего от неожиданности и скверных вестей, он как будто обухом по голове саданул таким своим сообщением – да со всего размаха, да подло к тому же, исподтишка! Так тому стало плохо сразу же: больно, тошно, обидно до слёз, одиноко и ужасно тоскливо на сердце и на душе, страшно и одновременно холодно! От страха спазмами задёргался и заурчал живот у бедолаги преданного и брошенного, мороз пробежал по спине, а плечи сами собой передёрнулись как при ознобе, и даже чуть-чуть подкосились от слабости ноги, что захотелось сесть.

  По-другому, впрочем, и быть не могло – ибо бодростью и весельем тут и не пахло! Наоборот, пахло откровенной изменою и предательством. А как ещё это определить, если вчера ещё ему мыслилось и представлялось, он был уверен в этом на все сто, что у него оставался один-единственный друг на последнем курсе, надёжа и опора его, самый близкий и родной человек – Жигинас Серёга! Товарищ Кремнёва с первого курса почти, давний сожитель по комнате, единомышленник и едино-чувственник – так ему это всё наивно казалось, опять-таки, во что крепко верилось! – на которого он по простоте душевной так рассчитывал, так надеялся по окончании МГУ! Для чего? – понятно! Чтобы не заблудиться вдвоём и не пропасть, не сгореть на чужбине, в огромной и неласковой к иногородним гражданам Москве. Духовном центре мiра с давних времён и древней столице славян-русичей – да, правильно, так и есть! – которая, тем не менее, одиночек и слабаков не любит и не терпит, в два счёта прихлопывает как тех же мух. Она стольких лихих удальцов-молодцов уже перемолола и пустила по ветру, её покорить пытавшихся! А в одиночку с ней и вовсе сражаться без толку! – только людей смешить!...

  И вдруг выясняется к ужасу, да какому! что единственный друг Серёга решил его подло и цинично бросить на произвол Судьбы, предать в самый последний момент, променять на бабу. Решил оставить Максима в Москве совсем одного на растерзание хищной и смрадной нечисти, рогатой, горбатой и хвостатой, человекоподобной, которой тут без счёта повсюду крутится, во всех углах. От которой не спрячешься и не скроешься в одиночку! – везде достанет!... Было от чего испугаться и загрустить, в пессимизм и тоску удариться...

  14

  – А ты же мне ещё недавно совсем говорил, вроде бы, что ни за что не уедешь из Москвы; мол, будешь и дальше в тур-клуб продолжать ходить, байдарками и походами заниматься, туризмом в целом; уверял, что тебе это всё безумно нравится, и ты от этого не откажешься никогда, – уняв волнение кое-как и со страхом справившись, спросил Максим Жигинаса надтреснутым от обиды голосом.

  – Говорил, да, правильно, – я и не отказываюсь от этого, – поморщившись, лениво принялся оправдываться Серёга, стыдливо пряча глаза. – Но... время быстро бежит, Макс, и всё вокруг стремительно меняется тоже. Меняются, увы, и наши приоритеты и планы... Да, я не хотел, не планировал уезжать из Москвы, к которой здорово привык за время учёбы, – видит Бог, не хотел. Мечтал и дальше тут оставаться – байдарками заниматься, туризмом, как раньше: ты правильно всё говоришь, абсолютно правильно. Жить я мечтал в своё удовольствие, одним словом, время длить счастливое, студенческое, как можно дольше. Всё верно, всё так, всё справедливо и точно... А для этого бабу нормальную мечтал себе здесь найти – москвичку какую-нибудь одинокую и некапризную с квартирой, и у неё прописаться, корни пустить. Чтобы почву твёрдую под ногами перво-наперво обрести, надёжный фундамент почувствовать, на котором бы можно было впоследствии что-то путное построить, в том числе – и семью.