Текст книги "Русская критика от Карамзина до Белинского"

Автор книги: Александр Пушкин

III
КРИТИКА ПУШКИНСКОЙ ЭПОХИ

П. А. ПЛЕТНЕВ
1792—1865

Петр Александрович Плетнев находился в дружеских отношениях с Жуковским, Гоголем и особенно с Пушкиным, который посвятил ему «Евгения Онегина». После смерти Пушкина Плетнев возглавил журнал «Современник». Профессор литературы Петербургского университета, он в 1841 году был избран академиком.

Плетнев выступал как поэт и как критик. Его статья «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах», опубликованная в альманахе «Северные цветы на 1825 год», была обращена к Софье Ивановне Соллогуб (1792—1854), дочери генерала, жене петербургского аристократа, любительнице поэзии, предпочитавшей французских поэтов русским. Плетнев – горячий патриот. Широкими штрихами он создает панораму современной ему русской поэзии, подчеркивает богатство земли русской талантами: ведь в ту пору одновременно работали в литературе Жуковский, Крылов, Рылеев, Пушкин, Баратынский, Дельвиг, Языков.

Критик не ставил перед собой задачи дать глубокий анализ их творчества. Он написал лишь краткие взволнованные заметки об этих поэтах. Но едва ли не первым дал в своей статье глубокую характеристику романтизма Жуковского, впоследствии развитую Н. Полевым (см. ниже в нашем сборнике его статью «Баллады и повести В. А. Жуковского») и Белинским.

Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах

Обещать, да не исполнить: по-моему значит остаться в долгу. Давно я должник ваш, графиня! Спешу расплатиться. Вы обвиняли меня в пристрастии русским поэтам. Вы даже подозревали нас, русских литераторов, что мы умышленно грешим, пропуская без внимания лучшие произведения французской поэзии. Наконец, по вашему мнению, трудно указать, кто бы из наших поэтов заменил вам то удовольствие, которое чувствуете вы, читая любимого своего Ламартина*. Я во всем осмелился вам противоречить. Я вызвался доказывать вам, что едва ли вы не пристрастнее меня. Вы позволили мне письменно защищаться, говорить откровенно, даже долго. Кто бы на моем месте не воспользовался таким позволением? Но вы не испугайтесь, графиня! Я не употреблю во зло вашего снисхождения. Непростительно было бы мучить вас убеждениями, что я беспристрастный человек, что мы все равно любим французскую поэзию, как и вы. Мне только надобно будет доказать, что есть много русских поэтов, которые удовлетворяют самому разборчивому вкусу образованного и беспристрастного человека...

Всех выше, вдохновеннее, разнообразнее, оригинальнее между поэтами нашими Державин. Он больше всех оправдал собою мнение древних, что поэтами родятся. Его гений открыл себе собственное поприще, обнял на нем всё поэтическое, создал свой язык и никому не передал тайны своего искусства, как будто потому, что сам ни от кого ее не заимствовал. Читая его, чувствуешь себя перенесенным в какую-то страну особенную и в какой-то особенный век. Там нет ничего мечтательного и неясного. Это поэтическая Россия во времена Екатерины... Теперь представьте себе поэта, каков Державин, излагающего возвышенные мысли, увлекаемого славою отечества, жертвующего цветами своими нежным грациям, и всегда равного по вдохновению своему на каждом поприще: кто ж из французских поэтов, не говорю: заменит его, но хотя несколько приблизится к нему?..

Русская поэзия не чужда и того легкого, игривого языка, который так пленителен в Лафонтене. Он еще тем у нас чувствительнее, что мы для названия многих предметов имеем по два слова, которые употребляются различно, смотря по роду сочинения. Это разнообразие слога придает произведениям нашей поэзии особенные краски, которых французы почти ничем оттенить не могут... Неизъяснимое простодушие Хемницера*, очищенность и легкость Дмитриева*, оригинальность, глубокомыслие, соединенное с простосердечием, и народность рассказа Крылова: вот красоты нашей апологической поэзии[23]23
  Апологѝческая поэзия – назидательная поэзия, иносказательно изображающая главным образом животных.


[Закрыть]. Я приведу пример только из последнего, тем более что он чаще других созидает для себя и предмет басни и рассказ ее.

ОРЕЛ И ПЧЕЛА

 
Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой:
      Ему и то уж силы придает,
Что подвигов его свидетель целый свет.
Но сколь и тот почтен, кто, в низости сокрытый,
  За все труды, за весь потерянный покой
  Ни славою, ни почестьми не льстится
      И мыслью оживлен одной:
      Что к пользе общей он трудится.
 
 
Увидя, как Пчела хлопочет вкруг цветка,
Сказал Орел однажды ей с презреньем:
      «Как ты, бедняжка, мне жалка,
  Со всей твоей работой и уменьем!
Вас в улье тысячи всё лето лепят сот;
      Да кто же после разберет
      И отличит твои работы?
      Я, право, не пойму охоты:
Трудиться целый век, и что ж иметь в виду?..
Безвестной умереть со всеми наряду!
      Какая разница меж нами!
  Когда, расширяся шумящими крылами,
      Ношуся я под облаками.
      То всюду рассеваю страх:
Не смеют от земли пернатые подняться,
Не дремлют пастухи при тучных их стадах;
Ни лани быстрые не смеют на полях,
      Меня завидя, показаться».
Пчела ответствует: «Тебе хвала и честь!
Да продлит над тобой Зевес* свои щедроты!
А я, родясь труды для общей пользы несть,
      Не отличать ищу свои работы,
Но утешаюсь тем, на наши смотря соты,
Что в них и моего хоть капля меду есть».
 

Предмет приведенной мною басни есть одно из самых утешительных и высоких чувствований человеческого сердца. Поэт видел, что изложение сей басни должно быть достойно своего предмета. Он избрал для сего язык благородный, в некоторых местах возвышенный. В самом понятии об орле и пчеле нет ничего комического или забавного; потому что один служит изображением могущества, а другая трудолюбия. Таким образом, всё употреблено, чтобы оставить в душе читателя чувство, располагающее более к задумчивости, нежели к удовольствию. Красоты поэзии разительны. Изображение страха, который наводит орел полетом своим на других животных, верно и живописно. Если бы я привел теперь басни Крылова в другом роде, каковы, например, «Демьянова уха», «Любопытный» и проч., которые сделались народными, если бы я сравнил их с теми, в которых он как живописец рисует современные события, то не знаю, графиня, согласились ли бы вы отдать преимущество Лафонтену перед этим Протеем* апологической поэзии...

Представляя вам Жуковского, я начинаю говорить о таком поэте, который дал совсем другое направление своему искусству. Соединяя превосходный дар с образованнейшим вкусом, глубочайшее чувство поэзии с совершенным познанием таинств языка нашего, все правила стихотворства со всеми его видоизменениями и отступлениями от условий места и времени, он дал нам почувствовать, что поэзия, кроме вдохновения, должна покоряться труднейшему искусству: не употреблять в стихе ни одного слова слабого или неравносильного мысли, ни одного звука неприятного или разногласного со своим понятием, ни одного украшения преувеличенного или принужденного, ни одного оборота трудного или изысканного. Он подчинил свое искусство тем условиям, которые придают блеск и языку и поэзии. Одним словом, это первый поэт золотого века нашей словесности...

Батюшков стоит на особенном, но равно прекрасном поприще. У него каждый стих дышит чувством. Его гений в сердце. Оно внушило ему свой язык, который нежен и сладок, как чистая любовь.

МОЙ ГЕНИЙ

 
О, память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной
И, часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милый, незабвенный
Повсюду странствует со мной.
Хранитель гений мой – с любовью
В утеху дан разлуке он:
Засну ль? приникнет к изголовью
И усладит печальный сон.
 

Я считаю излишним говорить о совершенстве языка. Но сколько прелести во всей этой картине! Какая простота и легкость в отделке! И какое искусное окончание! Оно одно показывает величайшего знатока поэзии. Оно останавливает внимание читателя, и вам трудно расстаться с этим милым изображением. Между тем какое участие рождается в сердце! Здесь заключена истина, ему только понятная. Так часто едва приметное движение в лице обнаруживает всю душу человека наблюдательному взору...

В продолжение последних четырех лет Пушкин обогатил новейшую словесность нашу тремя поэмами, которые доставили бы ему славу не только во Франции, но и в Англии. Я не смею сравнивать его ни с кем из нынешних французских стихотворцев, потому что он столько же выше их, сколько у нас Ломоносов был выше всех своих современников-литераторов. Его гений с такою же легкостию переносится в область вымыслов, как и срисовывает великолепные картины природы. Сравните красоты «Руслана и Людмилы» с неизъяснимою прелестию «Кавказского пленника» или «Бахчисарайского фонтана», и вы, конечно, останетесь в недоумении, чему отдать преимущество: созданию ли его воображения или поэтическому взгляду. Но этот игривый и разнообразный ум, эта живая и своенравная душа исполнена в то же время самых нежных, самых глубоких движений чувствительности. Пробегите ряд всех трогательных мест в его поэмах, соберите его небольшие стихотворения, сии быстрые излияния кратковременной задумчивости или внезапной грусти: в них вас поразят и звуки, и краски, и чувства своею точностию, естественностию, простотою и силою. Он несколькими стихами соберет в душе вашей всё, что жизнь дает прекрасного, очарует вас и вмиг отнимет всё ужасным разуверением, что это быстро исчезает. Такую власть над душою, такую силу над сердцем я почитаю совершеннейшею поэзией...

Напрасно подумали бы вы, графиня, что в русской поэзии нет того блестящего остроумия, которого образцы чаще встречаются во французских стихах. Оно, впрочем, не должно быть душою всей поэзии, так, как шутливость – усилием всей жизни. Веселость тогда только доставляет истинное удовольствие, когда она непринужденна и обнаруживает естественное чувство. Подобный характер поэзии встречается у нас в стихотворениях Давыдова и князя Вяземского. Первый составил, так сказать, особенный род военных песен, в которых язык и краски ему одному принадлежат. Неистощимый в благородных шутках, в живом представлении своих предметов, он пленяет какою-то небрежностию и вместе точностию выражений. Это русский Анакреон*, но только в лагере. Князь Вяземский сблизил игру простонародного языка с языком лучшего общества. Он не заимствует из книг ни своих острот, ни своих шуток. Как поэт-философ, он не пренебрегает ничем в общежитии; он всё обращает в свою пользу. И потому самую остроумную мысль француза он легко заменит столь же сильною и столь же острою мыслию русского простолюдина. Но, разбирая внимательнее произведения его поэзии, вы увидите, как чувство проглядывает сквозь этот шутливый покров свой. И оно-то дает ему верх над французскими остроумцами. Вы сами в том увериться можете по следующему стихотворению:

МОИ ЖЕЛАНИЯ

 
Пусть всё идет своим порядком,
Иль беспорядком: всё равно!
На свете, в этом зданье шатком
Жить смирно – значит жить умно.
Устройся ты как можно тише,
Чтоб зависти не разбудить;
Без нужды не взбирайся выше,
Чтоб после шеи не сломить.
 
 
Пусть будут во владенье скромном
Цветник, при ручейке древа,
Алтарь любви в приделе темном,
Для дружбы стул, а много два;
За трапезой хлеб-соль простая
С приправой ласк младой жены;
В подвале гость с холмов Токая,
Душистый вестник старины;
 
 
Две-три картины не на славу;
Приют мечтанью, камелек,
И про домашнюю забаву
Непозолоченный гудок;
Книг дюжина, хоть не в сафьяне:
Не рук, рассудка торжество;
И деньга лишняя в кармане
Про нищету и сиротство.
 
 
Вот всё, чего бы в скромну хату
От неба я просить дерзал!
Тогда б к хранителю-пенату[24]24
  Пенáты– древнеримские боги, покровители домашнего очага.


[Закрыть]
С такой молитвою предстал:
«Я не прошу о благе новом,
Мое мне только сохрани,
И от злословца будь покровом,
И от глупца оборони!»
 

Стихотворения Глинки представляют ряд аллегорических[25]25
  Аллегóрия – иносказание.


[Закрыть] картин. Проходя эту галерею вымыслов, вы с любопытством остановитесь перед каждым изображением, чтобы полюбоваться красками живописца и потом раскрыть счастливую мысль, которую он таит в своей аллегории. Этот род поэзии особенно увлекает воображение. Он вдыхает жизнь во всё; бездушное заставляет чувствовать, бесплотному сообщает тело. Истины сердца можно так же предлагать в загадках, как истины ума. Глинка, изображая вам какое-нибудь чувствование, называет его именем другого предмета, который похож на него в некотором отношении. Он доставляет вам удовольствие следовать за его сравнением, выбором признаков, вверяться обману поэзии, переменять свое мнение, задумываться, искать разрешения загадки в собственном сердце, одним словом: он погружает вас в самих себя...

Рылеев избрал для себя прекрасное поприще. Он представляет вам поэтические явления из отечественной истории. Его так называемые «Думы» содержат лирический рассказ какого-нибудь события. Не восходя до оды, которая больше требует восторга чувствований и быстроты изложения, они отличаются благородною простотою истины и поэзиею самого происшествия. Чистый и легкий язык, наставительные истины, прекрасные чувствования, картины природы – вот что удовлетворяет в них любопытному вкусу. Я приведу здесь одну из них.

СМЕРТЬ ЕРМАКА*

 
Ревела буря, дождь шумел;
Во мраке молнии летали;
Бесперерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали...
Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.
Товарищи его трудов,
Побед и громкозвучной славы,
Среди раскинутых шатров
Беспечно спали близ дубравы.
«О, спите, спите,– мнил герой,—
Друзья, под бурею ревущей;
С рассветом глас раздастся мой,
На славу иль на смерть зовущий!..
Кто жизни не щадил своей,
В разбоях злато добывая,
Тот думать будет ли о ней,
За Русь святую погибая?
Своей и вражьей кровью смыв
Все преступленья буйной жизни
И за победы заслужив
Благословения отчизны —
Нам смерть не может быть страшна;
Свое мы дело совершили:
Сибирь царю покорена,
И мы – не праздно в мире жили!..»
 
 
Иртыш кипел в крутых брегах,
Вздымалися седые волны,
И рассыпались с ревом в прах,
Бия о брег, козачьи челны.
С вождем покой в объятьях сна
Дружина храбрая вкушала;
С Кучумом* буря лишь одна
На их погибель не дремала!
 
 
Страшась вступить с героем в бой,
Кучум к шатрам, как тать презренный,
Прокрался тайною тропой,
Татар толпами окруженный.
Мечи сверкнули в их руках —
И окровавилась долина,
И пала грозная в боях,
Не обнажив мечей, дружина...
Ермак воспрянул ото сна,
И, гибель зря, стремится в волны,
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега челны!..
 
 
Плывет... уж близко челнока —
Но сила року уступила,
И, закипев страшней, река
Героя с шумом поглотила.
Лишивши сил богатыря
Бороться с ярою волною,
Тяжелый панцирь – дар царя —
Стал гибели его виною.
 
 
Ревела буря... вдруг луной
Иртыш кипящий осребрился,
И труп, извергнутый волной,
В броне медяной озарился.
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии еще сверкали,
И гром вдали еще гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
 

Вы, конечно, согласитесь, графиня, как много находится разнообразия в произведениях поэтов, приводимых мною. И между тем каждое стихотворение в своем роде совершенно. Такое стремление прекрасных дарований, ознаменованных порознь собственным вкусом и в выборе предметов и в их изложении, обещает еще блистательнейшие успехи нашей поэзии. Но если бы соединить только и то, что уже было издано сими поэтами, ужели подобное собрание (в котором поэзия сердца и поэзия воображения равнялась бы поэзии ума) не могло бы заменить стихотворений французских поэтов XIX века?

Барон Дельвиг в лирических стихотворениях исполнен восторга истинного и сильного. Его подражания простонародным русским песням облечены всеми красками оригиналов, их простотою и чувством. Но в стихах без рифм, как написаны его идиллии в роде древних, он едва ли не более всех наших поэтов имеет гармонии и так называемой грации...

Поэзия, как характеры людей, как физиономии лиц, до бесконечности может быть разнообразна. Между тем, как мы воображали, что язык чувств уже не может у нас сделать новых опытов в своем искусстве, явился такой поэт, который разрушил нашу уверенность. Я говорю о Баратынском. В элегическом роде он идет новою, своею дорогою. Соединяя в стихах своих истину чувств с удивительной точностию мыслей, он показал опыты прямо классической поэзии. Состав его стихотворений, правильность и прелесть языка, ход мыслей и сила движений сердца выше всякой критики. Он ясен, жив и глубок... Нет слова, нет оборота, нет картины, где бы вы не чувствовали ума и вдохновения. Разбирайте строго каждый его стих, следуйте за ним внимательно до конца стихотворения, и вы признаетесь, что он извлек все лучшее из своего предмета, отбросил все излишнее и не забыл ничего необходимого. Но сколько разнообразия во всех его самых легких произведениях! Игривое и важное, глубокое и легкое, истинное и воображаемое – всё он постигнул и выразил. Рассмотрите его элегию.

РАЗУВЕРЕНИЕ

 
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
 

Юный, вдохновенный поэт отечественных доблестей Языков, как веселая надежда, пробуждает в сердце вашем прекрасные помыслы. Он исполнен поэтического огня и смелых картин. Слог его отсвечивается красотами первоклассных поэтов. Его дарование быстро идет блистательным путем своим. Он сжат, ровен и силен...

Наша литература еще молода. Ей надобно открывать теперь больше видов к прекрасному. Пока дерево цветет, вкруг него очищают только пространство, а подвязывают его ветви тогда, когда плоды созреют.– Отчего я больше приводил таких поэтов, которые только начинают еще писать, нежели окончивших свое поприще? Последние вам, конечно, известнее первых. Притом же окончившие труды свои, они успокоили ваше любопытство. Первые ближе к главному предмету нашего разговора. Они настоящие представители моего мнения. Наконец, признаюсь, я не мог равнодушно пропустить столько занимательных лиц, столько бескорыстного усилия прекрасных дарований в такое время, когда самые лучшие стихи считают вообще игрушкою ума, а русские стихи читает меньшее число людей, нежели пишет их.

П. А. ВЯЗЕМСКИЙ
1792—1878

Петр Андреевич Вяземский – воспитанник Карамзина, участник ополчения 1812 года и Бородинского сражения, поэт и критик, близкий друг Пушкина. В годы, предшествовавшие восстанию декабристов, он был страстным поборником гражданского романтизма, выступал за участие писателей в общественной жизни. Он писал Жуковскому 15 марта 1821 года: «Благородное негодование – вот современное вдохновение! При виде народов, которых тащат на убиение в жертву каких-то отвлеченных понятий о чистом самодержавии, какая лира не отгрянет сама: месть! месть!»

По просьбе Пушкина он написал предисловие к первому изданию его поэмы «Бахчисарайский фонтан», вышедшему в 1824 году. Это предисловие – взволнованный манифест романтизма. У Вяземского о литературе спорят Издатель, выражающий авторскую мысль, и отсталый, живущий где-то на глухой окраине Классик. Устами Издателя Вяземский доказывает, что классицизм безнадежно устарел, что только романтическая литературе соответствует духу эпохи, что определяющей чертой романтизма является народность.

Вслед за Пушкиным, от романтизма переходившим к реализму, углублял свои литературно-критические взгляды и Вяземский. В 1830-е годы он выступал вместе с Пушкиным в «Литературной газете», в журнале Пушкина «Современник». В № 2 «Современника» за 1836 год была опубликована статья Вяземского о только что появившейся тогда комедии Гоголя «Ревизор», один из самых глубоких разборов пьесы. Реакционеры Булгарин, Сенковский упрекали пьесу в неправдоподобии, бранили за отсутствие положительного героя. Вяземский доказывал типичность образов и ситуации комедии, проводил близкую Пушкину мысль о том, что писатель должен быть независим от самодержавной власти.

Но после смерти Пушкина Вяземский новых значительных критических статей не написал.

Вместо предисловия к «Бахчисарайскому фонтану».

 Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова

Классик. Правда ли, что молодой Пушкин печатает новую, третью поэму, то есть поэму по романтическому значению, а по нашему не знаю как и назвать?

Издатель. Да, он прислал «Бахчисарайский фонтан», который здесь теперь и печатается.

Классик. Нельзя не пожалеть, что он много пишет; скоро выпишется.

Издатель. Пророчества оправдываются событием; для поверки нужно время, а между тем замечу, что если он пишет много в сравнении с нашими поэтами, которые почти ничего не пишут, то пишет мало в сравнении с другими своими европейскими сослуживцами. Байрон*, Вальтер Скотт* и еще некоторые неутомимо пишут и читаются неутомимо.

Классик. Выставя этих двух британцев, вы думаете зажать рот критике и возражениям! Напрасно! Мы свойства неробкого. Нельзя судить о даровании писателя по пристрастию к нему суеверной черни читателей. Своенравная, она часто оставляет без внимания писателей достойнейших.

Издатель. Не с достойнейшим ли писателем имею честь говорить?

Классик. Эпиграмма не суждение. Дело в том, что пора истинной классической литературы у нас миновалась...

Издатель. А я так думал, что еще не настала...

Классик. Что ныне завелась какая-то школа новая, никем не признанная, кроме себя самой, не следующая никаким правилам, кроме своей прихоти, искажающая язык Ломоносова, пишущая наобум, щеголяющая новыми выражениями, новыми словами...

Издатель. Взятыми из «Словаря Российской Академии», и коим новые поэты возвратили в языке нашем право гражданства, похищенное не знаю за какое преступление и без суда, ибо до сей поры мы руководствуемся более употреблением, которое свергнуто может быть употреблением новым. Законы языка нашего еще не приведены в уложение, и как жаловаться на новизну выражений? Разве прикажете подчинить язык и поэтов наших китайской неподвижности? Смотрите на природу! Лица человеческие, составленные из одних и тех же частей, вылиты не все в одну физиономию, а выражение есть физиономия слов.

Классик. Зачем же по крайней мере давать русским словам физиономию немецкую? Что значит у нас этот дух, эти формы германские?..

Издатель. Мы еще не имеем русского покроя в литературе; но во всяком случае поэзия новейшая, так называемая романтическая, не менее нам сродна, чем поэзия Ломоносова или Хераскова*, которую вы силитесь выставить за классическую. Что есть народного в «Петриаде» или «Россиаде»[26]26
  «Петриáда» – незаконченная поэма Ломоносова «Петр Великий», «Россиáда» – поэма Хераскова (1779). Обе поэмы написаны в соответствии с нормами классицизма, шестистопным ямбом, высоким слогом.


[Закрыть], кроме имен?

Классик. Что такое народность в словесности? Этой фигуры нет ни в пиитике Аристотеля*, ни в пиитике Горация*.

Издатель. Нет ее у Горация в пиитике, но есть она в его творениях. Она не в правилах, но в чувствах. Отпечаток народности, местности – вот что составляет, может быть, главное, существеннейшее достоинство древних и утверждает их право на внимание потомства...

Классик. Уж вы, кажется, хотите в свою вольницу романтиков завербовать и древних классиков. Того смотри, что и Гомер и Вергилий* были романтики.

Издатель. Назовите их как хотите; но нет сомнения, что Гомер, Гораций, Эсхил* имеют гораздо более сродства и соотношений с главами романтической школы, чем со своими холодными, рабскими последователями, кои силятся быть греками и римлянами задним числом... Да и позвольте спросить и у себя, и у старейшин ваших, определено ли в точности, что такое романтический род и какие имеет он отношения и противоположности с классическим? Признаюсь по крайней мере за себя, что еще не случилось мне отыскать ни в книгах, ни в уме своем, сколько о том ни читал, сколько о том ни думал, полного, математического удовлетворительного решения этой задачи. Многие веруют в классический род потому, что так им велено; многие не признают романтического рода потому, что он не имеет законодателей, обязавших к верности безусловной и беспрекословной. На романтизм смотрят как на анархию своевольную, разрушительницу постановлений, освященных древностью и суеверием... Стадо подражателей, о коих говорит Гораций, не переводится из рода в род. Что действует на умы многих учеников? Добрая указка, с коей учители по пальцам вбивают ум в своих слушателей. Чем пастырь гонит свое стадо по дороге прогонной? Твердым посохом. Наша братия любит раболепствовать...

Классик. Вы так много мне здесь наговорили, что я не успел кстати сделать вам отпор следующим возражением: доказательством, что в романтической школе нет никакого смысла, может служить то, что и самое название ее не имеет смысла определенного, утвержденного общим условием. Вы сами признались в том, что такое классическая литература, чего она требует...

Издатель. Потому что условились в определении, а для романтической литературы еще не было времени условиться. Начало ее в природе, она есть, она в обращении, но не поступила еще в руки анатомов. Дайте срок – придет час, педантство и на ее воздушную одежду положит свое свинцовое клеймо. В котором-нибудь столетии Байрон, Томас Мур*, как ныне Анакреонт* или Овидий*, попадутся под резец испытателей, и цветы их яркой и свежей поэзии потускнеют от кабинетной пыли и закоптятся от лампадного чада комментаторов, антиквариев, схоластиков; прибавим, если только в будущих столетиях найдутся люди, живущие чужим умом, и кои, подобно вампирам, роются в гробах, гложут и жуют мертвых, не забывая притом кусать и живых...

Классик. Позвольте между тем заметить вам мимоходом, что ваши отступления совершенно романтические. Мы начали говорить о Пушкине, от него кинуло нас в древность, а теперь забежали вы и в будущие столетия.

Издатель. Виноват! Я и забыл, что для вашего брата-классика такие походы не в силу. Вы держитесь единства времени и места. У вас ум – домосед. Извините, я остепенюсь; чего вы от меня желаете?

Классик. Я желал бы знать о содержании так называемой поэмы Пушкина. Признаюсь, из заглавия не понимаю, что тут может быть годного для поэмы. Понимаю, что можно написать к фонтану стансы, даже оду...

Издатель. Да, тем более что у Горация уже есть «Бландузский ключ».

Классик. Впрочем, мы романтиками приучены к нечаянностям. Заглавие у них эластического свойства: стоит только захотеть, и оно обхватит все видимое и невидимое; или обещает одно, а исполнит совершенно другое. Но расскажите мне...

Издатель. Предание, известное в Крыму и поныне, служит основанием поэме. Рассказывают, что хан Керим-Гирей похитил красавицу Потоцкую и содержал ее в бахчисарайском гареме; полагают даже, что он был обвенчан с нею. Предание сие сомнительно, и г. Муравьев-Апостол в «Путешествии своем по Тавриде», недавно изданном, восстает, и, кажется, довольно основательно, против вероятия сего рассказа. Как бы то ни было, сие предание есть достояние поэзии.

Классик. Так! В наше время обратили муз в рассказчиц всяких небылиц! Где же достоинство поэзии, если питать ее одними сказками?

Издатель. История не должна быть легковерна; поэзия напротив. Она часто дорожит тем, что первая отвергает с презрением, и наш поэт очень хорошо сделал, присвоив поэзии бахчисарайское предание и обогатив его правдоподобными вымыслами, а еще и того лучше, что он воспользовался тем и другим с отличным искусством. Цвет местности сохранен в повествовании со всей возможной свежестью и яркостью. Есть отпечаток восточный в картинах, в самых чувствах, в слоге. По мнению судей, коих приговор может считаться окончательным в словесности нашей, поэт явил в новом произведении признак дарования, зреющего более и более.

Классик. Кто эти судьи? Мы других не признаем, кроме «Вестника Европы» и «Благонамеренного»[27]27
  Журналы «Вестник Европы» и «Благонамеренный» в конце 1810-х – начале 1820-х годов нередко выступали в защиту классицизма.


[Закрыть], и то потому, что пишем с ними заодно. Дождемся, что они скажут!

Издатель. Ждите с богом. А я пока скажу, что рассказ Пушкина жив и занимателен. В поэме движения много. В раму довольно тесную вложил он действие полное не от множества лиц и сцепления различных приключений, но от искусства, с каким поэт умел выставить и оттенить главные лица своего повествования! Действие зависит, так сказать, от деятельности дарования: слог придает ему крылья или гирями замедляет ход его. В творении Пушкина участие читателя поддерживается с начала до конца. До этой тайны иначе достигнуть нельзя, как заманчивостью слога.

Классик. Со всем тем я уверен, что по обыкновению романтическому все это действие лишь слегка обозначено. Читатель в подобных случаях должен быть подмастерьем автора и за него досказывать. Легкие намеки, туманные загадки – вот материалы, изготовленные романтическим поэтом, а там читатель делай из них что хочет. Романтический зодчий оставляет на произвол каждому распоряжение и устройство здания – сущего воздушного замка, не имеющего ни плана, ни основания.

Издатель. Вам не довольно того, что вы перед собой видите здание красивое; вы требуете, чтоб виден был и остов его. В изящных творениях довольно одного действия общего; что за охота видеть и частное производство? Творение искусства – обман. Чем менее высказывается прозаическая связь в частях, тем более выгоды в отношении к целому. Частые местоимения в речи замедляют ее течение, охлаждают рассказ. Есть в изобретении и вымысле также свои местоимения, от коих дарование старается отделываться удачными эллипсами[28]28
  Эллѝпс – в поэзии: пропуск одного из членов предложения, легко восстанавливаемого по смыслу. Повышает сжатость и динамичность речи.


[Закрыть]. Зачем все высказывать и на все напирать, когда имеем дело с людьми понятия деятельного и острого? А о людях понятия ленивого, тупого и думать нечего. Это напоминает мне об одном классическом читателе, который никак не понимал, что сделалось в «Кавказском пленнике» с черкешенкой при стихах:

 
И при луне в водах плеснувших
Струистый исчезает круг.
 

Он пенял поэту, зачем тот не облегчил его догадливости, сказав прямо и буквально, что черкешенка бросилась в воду и утонула. Оставим прозу для прозы! И так довольно ее в житейском быту и в стихотворениях, печатаемых в «Вестнике Европы».

P. S. Тут классик мой оставил меня с торопливостью и гневом, и мне вздумалось положить на бумагу разговор, происходивший между нами. Перечитывая его, мне впало на ум, что могут подозревать меня в лукавстве, скажут: «Издатель нарочно ослабил возражения своего противника и с умыслом утаил все, что могло вырваться у него дельного на защиту своего мнения!» Перед недоверчивостью оправдываться напрасно; но пускай обвинители мои примут на себя труд перечитать все, что в некоторых из журналов наших было сказано и пересказано насчет романтических опытов и вообще насчет нового поколения поэзии нашей; если из всего того выключить грубые личности и пошлые насмешки, то, без сомнения, каждый легко уверится, что мой собеседник под пару своим журнальным клевретам[29]29
  Клеврéт – приспешник.


[Закрыть].