Текст книги "Русская критика от Карамзина до Белинского"

Автор книги: Александр Пушкин

А. Чернышев

I
ИЗ РУССКОЙ КРИТИКИ
КОНЦА XVIII-НАЧАЛА XIX ВЕКОВ

Н. М. КАРАМЗИН
1766—1826

Историк и писатель Николай Михайлович Карамзин – создатель знаменитой в свое время, первой подробной 12-томной «Истории государства Российского». На рубеже XVIII—XIX веков громадной популярностью пользовались его сентиментальные повести, в особенности «Бедная Лиза». Его «Письма русского путешественника» многие считают первым русским романом. Карамзин был видным журналистом: издавал «Московский журнал» (1791– 1792), альманах «Аглая» (1794—1795), был редактором лучшего русского журнала начала XIX века «Вестник Европы» (1802—1803).

Он первым сделал литературную критику непременным разделом журналов. Писал и сам многочисленные статьи, в которых доказывал, что писатель обязательно должен быть добрым и хорошим человеком, подчеркивал ценность «жизни сердца» – настроений, чувств, стремлений.

Статья «Что нужно автору?» (опубликована в альманахе «Аглая», 1794, ч. I) очень характерна для Карамзина – теоретика сентиментализма. Карамзину представляется, что искусство должно заниматься «одним изящным, изображать красоту, гармонию», взывать к чувствам читателя.

Что нужно автору?[1]1
  Все статьи даются в сокращении.


[Закрыть]

Говорят, что автору нужны таланты и знания: острый, проницательный разум, живое воображение и проч. Справедливо: но сего не довольно. Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце, если он хочет быть другом и любимцем души нашей; если хочет, чтобы дарования его сияли светом немерцающим; если хочет писать для вечности и собирать благословения народов. Творец всегда изображается в творении и часто – против воли своей. Тщетно думает лицемер обмануть читателей и под златою одеждою пышных слов сокрыть железное сердце; тщетно говорит нам о милосердии, сострадании, добродетели! Все восклицания его холодны, без души, без жизни; и никогда питательное, эфирное пламя не польется из его творений в нежную душу читателя...

Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись прежде в верное зеркало: может ли быть лицо твое предметом искусства, которое должно заниматься одним изящным, изображать красоту, гармонию и распространять в области чувствительного приятные впечатления? Если творческая натура произвела тебя в час небрежения или в минуту раздора своего с красотою, то будь благоразумен, не безобразь художниковой кисти,– оставь свое намерение. Ты берешься за перо и хочешь быть автором: спроси же у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? ибо ты хочешь писать портрет души и сердца своего...

Ты хочешь быть автором: читай историю несчастий рода человеческого – и если сердце твое не обольется кровью, оставь перо,– или оно изобразит нам хладную мрачность души твоей.

Но если всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему открыт путь во чувствительную грудь твою; если душа твоя может возвыситься до страсти к добру, может писать в себе святое, никакими сферами не ограниченное желание всеобщего блага: тогда смело призывай богинь парнасских[2]2
  Гора Парнáс, по представлениям древних греков, была местом обитания муз – покровительниц наук и искусств.


[Закрыть] – они пройдут мимо великолепных чертогов и посетят твою смиренную хижину – ты не будешь бесполезным писателем – и никто из добрых не взглянет сухими глазами на твою могилу.

Слог, фигуры, метафоры, образы, выражения – все сие трогает и пленяет тогда, когда одушевляется чувством; если не оно разгорячает воображение писателя, то никогда слеза моя, никогда улыбка моя не будет его наградою...

Одним словом: я уверен, что дурной человек не может быть хорошим автором.

В. А. ЖУКОВСКИЙ
1783—1852

Василий Андреевич Жуковский, выдающийся поэт-романтик, создатель баллады «Светлана», создатель одного из лучших военно-патриотических стихотворений эпохи 1812 г. «Певец во стане русских воинов», выступал и как журналист. В 1808—1810 годы Жуковский редактировал журнал «Вестник Европы», публиковал в нем свои литературно-критические статьи.

Статья «О басне и баснях Крылова», отклик на выход в свет книги басен Крылова, была опубликована в № 9 «Вестника Европы» за 1809 год. В ней впервые в русской критике совмещены анализ жанра басни и убедительный разбор лучших русских басен, басен Крылова.

Жуковский выдвигает ставшее классическим положение: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах – соперник». Но, выступая с позиций сентиментализма, он истолковывает басню только как «мораль в действии», нигде не говорит о Крылове – сатирике и обличителе. Сатирическое начало в баснях Крылова первым отметит Белинский: «Басни Крылова – не просто басни: это повесть, комедия, юмористический очерк, злая сатира».

О басне и баснях Крылова

Что в наше время называется баснею? Стихотворный рассказ происшествия, в котором действующими лицами обыкновенно бывают или животные, или твари неодушевленные. Цель сего рассказа – впечатление в уме какой-нибудь нравственной истины, заимствуемой из общежития и, следовательно, более или менее полезной.

Отвлеченная истина, предлагаемая простым и вообще для редких приятным языком философа-моралиста, действуя на одни способности умственные, оставляет в душе человеческой один только легкий и слишком скоро исчезающий след. Та же самая истина, представленная в действии и, следовательно, пробуждающая в нас и чувство и воображение, принимает в глазах наших образ вещественный, впечатлевается в рассудке сильнее и должна сохраниться в нем долее. Какое сравнение между сухим понятием, одушевленным, украшенным приятностию вымысла, имеющим отличительную, заметную для воображения нашего форму? – Таков главный предмет баснописца.

Действующими лицами в басне бывают обыкновенно или животные, лишенные рассудка, или творения неодушевленные. Полагаю тому четыре главные причины. Первая: особенность характера, которою каждое животное отличено одно от другого. Басня есть мораль в действии; в ней общие понятия нравственности, извлекаемые из общежития, применяются, как сказано выше, к случаю частному и посредством сего применения делаются ощутительнее. Тот мир, который находим в басне, есть некоторым образом чистое зеркало, в котором отражается мир человеческий. Животные представляют в ней человека, но человека в некоторых только отношениях, с некоторыми свойствами, и каждое животное, имея при себе свой неотъемлемый постоянный характер, есть, так сказать, готовое и для каждого ясное изображение как человека, так и характера, ему принадлежащего. Вы заставляете действовать волка – я вижу кровожадного хищника; выводите на сцену лисицу – я вижу льстеца или обманщика,– и вы избавлены от труда прибегать к излишнему объяснению. Второе: перенося воображение читателя в новый мечтательный мир, вы доставляете ему удовольствие сравнивать вымышленное с существующим (которому первое служит подобием), а удовольствие сравнения делает и самую мораль привлекательною. Третье: басня есть нравственный урок, который с помощью скотов и вещей неодушевленных даете вы человеку; представляя ему в пример существа, отличные от него натурою и совершенно для него чуждые, вы щадите его самолюбие, вы заставляете его судить беспристрастно, и он нечувствительно произносит строгий приговор над самим собою. Четвертое: прелесть чудесного. На ту сцену, на которой привыкли мы видеть действующим человека, выводите вы могуществом поэзии такие творения, которые в существенности удалены от нее природою,– чудесность, столь же для нас приятная, как и в эпической поэме действие сверхъестественных сил, духов, сильфов, гномов и им подобных. Разительность чудесного сообщается некоторым образом и той морали, которая сокрыта под ним стихотворцем; а читатель, чтобы достигнуть до этой морали, согласен и самую чудесность принимать за естественное...

Что же, спрашиваем, составляет совершенство басни? В прозаической – краткость, ясный слог, соответственность вымышленного происшествия той морали, которая должна быть из него извлекаема. Но стихотворная? Она требует гораздо более, и мы, чтоб получить некоторое понятие о совершенстве ее, взглянем на того стихотворца, который, первый показав образец стихотворной басни, остался навсегда образцом неподражаемым,– я говорю о Лафонтене*[3]3
  Имена, отмеченные звездочкой, см. в указателе в конце книги.


[Закрыть]. Определив характер сего единственного стихотворца, мы в то же время определим и истинный характер совершенной басни.

Нельзя, мне кажется, достигнуть до надлежащего превосходства в сем роде стихотворения, не имев того характера, который находим в Лафонтене, получившем от современников наименование добродушного. Баснописец есть сын природы предпочтительно пред всеми другими стихотворцами. Самый обыкновенный ум способен украсить нравоучение вымыслом, вывесть на сцену скотов и дать язык вещам неодушевленным – но будет ли в произведениях его та прелесть, которую находим в баснях и вообще во всех сочинениях Лафонтена? Чтоб принимать живое участие в тех маловажных предметах, которые должны овладеть вниманием баснописца и сделать их занимательными для самого хладнокровного читателя, надлежит иметь сию неискусственную чувствительность невинного сердца, которая привязывает его ко всем созданиям природы без изъяснения; сию полноту души, с которою бываем мы счастливы при совершенном недостатке преимуществ, доставляемых и обществом и фортуною[4]4
  Фортýна – здесь: судьба.


[Закрыть], с которою мы веселы в уединении и заняты, не имея никакого дела: сие расположение к добру, с которым все представляется нам и в обществе и в природе прекрасным, потому что все бывает тогда украшено в глазах наших собственным нашим чувством; сию беззаботность, которая оставляет нам полную свободу заниматься с удовольствием такими вещами, которые для других как будто не существуют или кажутся презренными; сие простодушие, которое уверяет нас, что все имеют одинакое с нами чувство и все способны принимать одинакое с нами участие в тех предметах, которые для нас одни привлекательны; тогда вся природа наполнена для нас существами знакомыми и любезными нашему сердцу; все творения составляют наше семейство – мы трогаемся судьбою увядающего цветка, разделяем заботливость ласточки, свивающей для малюток своих гнездо, наслаждаемся, внимая пению пустынного соловья, и сожалеем о нем, будучи искренно уверены, что и он имеет свои потери; чувства сии живы, потому что душа, наполненная ими, будучи истинно непорочна, предается им с младенческою беззаботностью, не развлекаема никаким посторонним беспокойством, никакою возмутительною страстию. Таков характер Лафонтена. Можно ли ж удивляться, что басни его имеют для всех неизъяснимую прелесть?..

Из всего, что сказано выше, легко можно вывести общие правила для баснописца. Оставляя этот труд нашим читателям, мы обратим глаза на Басни Крылова, которые подали нам повод к сим рассуждениям[5]5
  Здесь говорится о первом издании Крылова, в одной книжке, 1808 года. (Примеч. В. А. Жуковского.)


[Закрыть]. Чтобы определить характер нашего стихотворца, надлежит рассматривать басни его с той точки зрения, с какой обыкновенно смотрим на басни Лафонтена. Лафонтен, который не выдумал ни одной собственной басни, почитается, невзирая на то, поэтом оригинальным. Причина ясна: Лафонтен, заимствуя у других вымыслы, ни у кого не заимствовал ни той прелести слога, ни тех чувств, ни тех мыслей, ни тех истинно стихотворных картин, ни того характера простоты, которыми украсил и, так сказать, обратил в свою собственность заимствованное. Рассказ принадлежит Лафонтену; а в стихотворной басне рассказ есть главное. Крылов, напротив, занял у Лафонтена (в большей части басен своих) и вымысел и рассказ: следственно, может иметь право на имя автора оригинального по одному только искусству присваивать себе чужие мысли, чужие чувства и чужой гений. Не опасаясь никакого возражения, мы позволяем себе утверждать решительно, что подражатель-стихотворец может быть автором оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного. Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах – соперник...

Мы позволяем себе утверждать, что Крылов может быть причислен к переводчикам искусным и потому точно заслуживает имя стихотворца оригинального. Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен. Он рассказывает свободно и нередко с тем милым простодушием, которое так пленительно в Лафонтене. Он имеет гибкий слог, который всегда применяет к своему предмету: то возвышается в описании величественном, то трогает вас простым изображением нежного чувства, то забавляет смешным выражением или оборотом. Он искусен в живописи – имея дар воображать весьма живо предметы свои, он умеет и переселять их в воображение читателя; каждое действующее в басне его лицо имеет характер и образ, ему одному приличные; читатель точно присутствует мысленно при том действии, которое описывает стихотворец.

Лучшими баснями из XXIII, имеющих каждая свое достоинство, почитаем следующие: «Два Голубя», «Невеста», «Стрекоза и Муравей», «Пустынник и Медведь», «Лягушки, просящие царя».

«Два Голубя», басня, переведенная из Лафонтена, кажется нам почти столько же совершенною, как и басня Дмитриева* того же имени: в обеих рассказ равно приятен; в последней более поэзии, краткости и силы в слоге; зато в первой, если не ошибаемся, чувства выражены с большим простодушием.

 
Два Голубя как два родные брата жили;
Друг без друга они не ели и не пили;
Где видишь одного, другой уж верно там;
И радость и печаль, все было пополам.
Не видели они, как время пролетало:
Бывало грустно им, а скучно не бывало.
 

В этих шести стихах, которые все принадлежат подражателю, распространен один прекрасный стих Лафонтена:

 
Deux pigeons s’aimaient d’amour tendre[6]6
  Два голубя любили друг друга нежною любовью (франц.).


[Закрыть],—
 

но они, верно, не покажутся никому излишними. Можно ли приятнее представить счастливое согласие двух друзей? Вот то, что заменит красоты подлинника собственными. Вы, конечно, заметили последний, простой и нежный стих:

 
Бывало грустно им, а скучно не бывало.
     Ну, кажется, куда б хотеть
     Или от милой, иль от друга? —
Нет, вздумал странствовать один из них: лететь.
 

И этих стихов нет в подлиннике – но они милы тем простодушием, с каким выражается в них нежное чувство.

Хотите ли картин? Вот изображение бури в одном живописном стихе:

 
      Вдруг в встречу дождь и гром;
Под ним, как океан, синеет степь кругом.
 

Вот изображение опасности голубка-путешественника, которого преследует ястреб:

 
Уж когти хищные над ним распущены;
Уж холодом в него с широких крыльев пышет...
 

Заключение басни прекрасно в обоих переводах, с тою только разницею, что Крылов заменил стихи подлинника собственными, а Дмитриев перевел очень близко Лафонтена и с ним сравнился. Выпишем и те и другие:

 
      Кляня охоту видеть свет,
Поплелся кое-как домой без новых бед...
Счастлив еще: его там дружба ожидает!
      К отраде он своей,
Услугу, лекаря и помощь видит в ней;
С ней скоро и беды и горе забывает.
О вы, которые объехать свет вокруг
      Желанием горите,
      Вы эту басенку прочтите
И в дальний путь такой пускайтеся не вдруг:
Что б ни сулило вам воображенье ваше —
Не верьте, той земли не сыщете вы краше,
Где ваша милая и где живет ваш друг.
Крылов.
 

 
О вы, которых бог любви соединил,
Хотите ль странствовать? Забудьте гордый Нил
И дале ближнего ручья не разлучайтесь.
Чем любоваться вам? Друг другом восхищайтесь;
Пускай один в другом находит каждый час
Прекрасный, новый мир, всегда разнообразный.
Бывает ли в любви хоть миг для сердца праздный?
Любовь, поверьте мне, все заменит для вас.
Я сам любил – тогда за луг уединенный,
Присутствием моей любезной озаренный,
Я не хотел бы взять ни мраморных палат,
Ни царства в небесах... Придете ль вы назад,
Минуты радостей, минуты восхищений?
Иль буду я одним воспоминаньем жить?
Ужель прошла пора столь милых обольщений,
      И полно мне любить?
Дмитриев.
 

Последние стихи лучше первых – но должно ли их и сравнивать? Крылов, не желая переводить снова, а может быть, и не надеясь перевести лучше то, что переведено как нельзя лучше, заменил красоту подлинника собственною. Заключение басни его (если не сравнивать его ни с Лафонтеном, ни с переводом Дмитриева) прекрасно само по себе. Например, после подробного описания несчастий голубка-путешественника, не тронет ли вас этот один прекрасный и нежный стих?

 
Счастлив еще: его там дружба ожидает.
 

Автор поставил одно имя дружбы в противоположность живой картине страдания, и вы спокойны насчет печального странника. Поэт дал полную волю вашему воображению представить нам все те отрады, которые найдет голубок его, возвратившись к своему другу. Здесь всякая подробность была бы излишнею и только ослабила бы главное действие. Посредственный писатель, вероятно, воспользовался бы этим случаем, чтобы наскучить читателю обыкновенными выражениями чувства,– но истинное дарование воздержнее: оно обнаруживается и в том, что поэт описывает, и в том, о чем он умалчивает, полагаясь на чувство читателя. Последние три стиха прелестны своею простотою и нежностию...

Вот еще несколько примеров; мы оставляем заметить в них красоты самим читателям.

Пример разговора. Стрекоза пришла с просьбою к Муравью:

 
«Не оставь меня, кум милой;
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей».—
«Кумушка, мне странно это!
Да работала ль ты в лето?» —
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было:
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,—
Так что голову вскружило!» и проч.
 

Лягушки просили у Юпитера* царя – и Юпитер

 
Дал им царя – летит к ним с шумом царь с небес;
И плотно так он треснулся на царство,
Что ходенем пошло трясинно государство.
      Со всех лягушки ног
      В испуге пометались,
      Кто как успел, куда кто мог,
И шепотом царю по кельям дивовались.
И подлинно, что царь на диво был им дан:
      Не суетлив, не вертопрашен,
      Степенен, молчалив и важен;
      Дородством, ростом великан;
      Ну, посмотреть, так это чудо!
      Одно в царе лишь было худо:
Царь этот был осиновый чурбан.
Сначала, что его особу превысоку,
Не смеет подступить из подданных никто;
Чуть смеют на него глядеть они – и то
Украдкой, издали, сквозь аир[7]7
  Аир – травянистое болотное растение.


[Закрыть] и осоку.
      Но так как в свете чуда нет,
      К которому не пригляделся б свет,
То и они – сперва от страха отдохнули,
Потом к царю подползть с преданностью дерзнули;
      Сперва перед царем ничком;
А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком,
Дай попытаться сесть с ним рядом;
А там, которые еще поудалей,
      К царю садятся уж и задом.
Царь терпит все по милости своей.
Немного погодя, посмотришь, кто захочет,
      Тот на него и вскочит.
 

Можно забыть, что читаешь стихи: так этот рассказ легок, прост и свободен. Между тем какая поэзия! Я разумею здесь под словом поэзия искусство представлять предметы так живо, что они кажутся присутственными.

 
Что ходенем пошло трясинно государство...
 

Живопись в самих звуках! Два длинных слова: ходенем и трясинно прекрасно изображают потрясение болота.

 
Со всех лягушки ног
В испуге пометались,
Кто как успел, куда кто мог.
 

В последнем стихе, напротив, красота состоит в искусном соединении односложных слов, которые своею гармониею представляют скачки и прыганье. Вся эта тирада есть образец легкого, приятного и живописного рассказа. Смеем даже утверждать, что здесь подражание превосходит подлинник; а это весьма много, ибо Лафонтенова басня прекрасна; в стихах последнего, кажется, менее живости, и самый рассказ его не столь забавен. Еще один или два примера – и кончим...

Автор описывает пустынника и друга его, медведя. Первый устал от прогулки; последний предлагает ему заснуть:

 
Пустынник был сговорчив, лег, зевнул,
      Да тотчас и заснул.
А Миша на часах, да он и не без дела:
      У друга на нос муха села —
      Он друга обмахнул —
            Взглянул —
А муха на щеке – согнал – а муха снова
      У друга на носу.
 

Здесь подражание несравненно лучше подлинника... Стихи летают вместе с мухою. Непосредственно за ними следуют другие, изображающие противное, медлительность медведя; здесь все слова длинные, стихи тянутся:

 
Вот Мишенька, не говоря ни слова,
Увесистый булыжник в лапы сгреб,
Присел на корточки, не переводит духу,
Сам думает: «Молчи же, уж я тебя, воструху!»
И, у друга на лбу подкарауля муху,
Что силы есть, хвать друга камнем в лоб.
 

Все эти слова: Мишенька, увесистый, булыжник, корточки, переводит, думает, и у друга, подкарауля, прекрасно изображают медлительность и осторожность: за пятью длинными, тяжелыми стихами следует быстро полустишие:

 
Хвать друга камнем в лоб.
 

Это молния, это удар! Вот истинная живопись, и какая противоположность последней картины с первою.

Но довольно; читатели могут сами развернуть Басни Крылова и заметить в них те красоты, о которых мы не сказали ни слова за неимением времени и места.

А. Ф. МЕРЗЛЯКОВ
1778—1830

Алексей Федорович Мерзляков – профессор Московского университета. Большой знаток истории русской литературы, он впервые ввел русскую литературу как отдельный предмет в учебную программу. У него учились Вяземский, Тютчев, Лермонтов. Мерзляков был одаренным поэтом и его песня «Среди долины ровныя...» популярна до наших дней.

Но в первую очередь Мерзляков был известен как критик. Он написал несколько книг и большое число статей, где анализировал произведения Ломоносова, Сумарокова, Державина, развивал свои взгляды на литературу. Он тяготел главным образом к классицизму, осуждал романтизм Жуковского, но деятельность Карамзина оценивал положительно. Его статья «О том, что называется действие драмы, и об его главных свойствах», опубликованная в журнале «Вестник Европы», 1817, №№ 10 и 11, дает представление о том, как поборники классицизма в эпоху романтизма продолжали отстаивать требования назидательности и строгого соблюдения старинных правил.