Текст книги "Тёмные Звёзды: Дары грома (СИ)"

Автор книги: Александр Белаш

Соавторы: Людмила Белаш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Если вам больше нечего сказать – прощайте.

– Ну, зачем так сразу!.. – Юнкер нехорошо улыбнулся. – У меня есть деловое предложение… по части ваших изысканий. Я готов помочь вам – на моих условиях.

– И что вы можете предложить?

– Составную часть ключа. Вернее, путь к ней и, возможно, её местонахождение.

Внешне оставаясь нерушимо спокойным, Карамо наблюдал за Юнкером пытливым взором. По выражению лица худого юноши невозможно было догадаться – знает ли он, что часть, называемая «власть земли», была прошлой ночью похищена из посольства Фаранге ловкой пронырой Хайтой? Впрочем… он лишь слуга фаранцев; они не станут посвящать его во все подробности.

Но Юнкеру известно главное – содержание свитка «Лиген оракви». Он причастен к великому поиску. Именно поэтому он оказался в сговоре с сынами крокодила. Те знали, кого вовлечь в свой тайный круг. Как они пронюхали, что он – обладатель знания?.. Столь глубокое прозрение под силу редким медиумам, могучим провидцам, способным за мили прикоснуться к разуму иного человека и прочесть его. Таких – единицы. Где Юнкер попал на прицел незримого луча?.. Фаранцы стали появляться в южном полушарии – наверняка в составе какой-то из их дипломатических миссий был сильный вещун…

«Так или иначе, – рассудил Карамо, – им может быть известно нечто, пока неведомое мне. Вступим в игру?»

– Любопытно, – сухо ответил он. – Продолжайте.

– Можно, я уйду? – робко попросила Лара.

– Да, – чуть кивнул Карамо.

– Нет, останься, пожалуйста. – Юнкер, не отрываясь, смотрел на кавалера. – В присутствии девушки он в меня не выстрелит. Хоть какая-то гарантия.

– Я должен был сделать это гораздо раньше, – процедил Карамо. – Уж если в первый раз обошлось…

– Да, гере, пасть от вашей руки было бы сладко. И закономерно. Кто даёт, тот и отнимает.

– Не отвлекайтесь. Ваши условия?

– Просить о возвращении в круг братьев…

– Пока я не сочту, что вы искупили свой проступок – бессмысленно, и даже речи заводить не стоит. Достойная смерть – единственный выход для вас. А торг – явно не путь к прощению.

– …поэтому условие – иное. Имя моей матери.

Карамо ярко осознал: если он произнесёт всего два слова – «Рутана Эливис», – то лишится искренней помощницы, им самим посвящённой в тайну ключа. Навсегда. Жаркий интерес в глазах Лары сменится вспышкой недоумения, потом горем, наконец – обидой и брезгливым отторжением.

Так мстит преданная любовь. Иногда жизни мало, чтобы искупить один неверный давний шаг.

«Я виноват перед ними обоими. Что мне выбрать? верность Ордену и новая великая находка – или мир в душе девчонки-медиума?»

На миг ему показалось, что самое правильное – убить Лариона на месте, сейчас. Тогда он перестанет задавать свой вечный вопрос…

«…и преследовать меня».

– Сделка не состоится, – отрезал Карамо и подал руку настороженной Ларите. – Позвольте, ан, проводить вас к карете.

– Но почему? – Юнкер заступил им дорогу. Его голос звенел, готовый сорваться на крик. – Почему вы не хотите этого сказать? Она была недостойной женщиной? падшей? порочной?

– Пропустите нас.

– Кто она была? она жива? я хочу её увидеть!..

– Разговор окончен, – отстранил его Карамо.

– Я едва её помню – лицо, руки, голос… Она не могла быть дурной матерью!

– Вы слишком назойливы. Держите себя в руках, сударь.

– Значит – нет?.. – отступив, Юнкер заговорил с циничной гримасой. – Ну… тогда остаётся думать, что я унаследовал ваш нездоровый вкус, раз мы оба тянемся к доступным, причём к одним и тем же…

Карамо оборвал его сбивчивую, поспешную фразу хлёсткой пощёчиной. На бледном лице Юнкера вспыхнул красный след.

Охрана уже вполне решительно двинулась вверх по ступеням. Выходившие из церкви отпрянули от возмутительной сцены, а Ларе вдруг стало больно на душе, словно её саму ударили.

Теперь кавалеру пришлось остановить матросов жестом запрета.

– Это лишь малая часть того, что вы заслужили, сударь, – отчеканил он, прожигая Юнкера взглядом. – Ещё слово – и я выдам остальное, сразу. Идёмте, ан Ларита, здесь не следует больше задерживаться.

– Я сам принесу братьям то, что могли принести вы, – негромко раздалось им вслед, – и тогда посмотрим, на чьей стороне будет капитул.

Сев в мотокарету и закрыв дверцу, Карамо следовало сказать: «Я предупреждал вас, ан – он скверный человек». Но, встретив взгляд девчонки, он воздержался говорить что бы то ни было. В её глазах он сейчас выглядел гораздо хуже Лариона.

Она всё поняла.

Достаточно взрослая, чтобы понять.

И она была не на его стороне.

– Вы меня осуждаете, – глухо проговорил он, глядя в стекло дверцы.

Ларита мелко, часто покивала, словно трепетала от страха. Что толку притворяться? лучше откровенно, чем врать и врать всё дальше.

– Вы правы. Я грешен, давно и тяжко. И не ведаю, что перевесит на суде Господнем – мой грех или моё служение. Боюсь, теперь вы не сможете мне доверять.

После долгой, томительной, казавшейся бесконечной паузы его слуха коснулись вздох и шёпот Лары:

– Я попробую…

Радости кавалер не испытал. Напротив, камень на душе стал тяжелей – голос болезненно напомнил о Руте. Давным-давно, в мучительный час, в полутьме, она так же шептала: «Ты вернёшься?»

Быстро опустился тёмный вечер. Панак залила синева, зажглись лампы на «Морском Быке». Мелодичный звон баханских храмов таял в синем воздухе, стихали звуки города, к которому – день за днём, как часовая стрелка, – приближалось неведомое бедствие. Сегодня цикады стрекотали тише, сбивчивей, словно их тонкие голоса заглушал усилившийся северо-западный ветер – вчера он лишь колыхал листву, а нынче уже шевелил небольшими ветвями деревьев.

– Передайте Хайте, что я жду её с патой, – попросил Карамо на прощание. Он пошёл к своему коттеджу, прихрамывая на длинных ногах, словно лечение было напрасным, и тугая боль вернулась в суставы. Осанка его изменилась, он – обычно подтянутый, – выглядел почти стариком. Ларе пришли на ум слова отца Коня: «Его окружает прискорбная, тёмная тайна».

Вот, значит, как… Погулял смолоду, поигрался, а потом забыл свою зазнобу – да с ребёнком! – и из сердца выкинул. Даже сынку её назвать не хочет – стыдно своих прежних дел.

«Должно быть, он потом Лариона пригрел-таки – в пансион определил, чтоб как благородного воспитывали… своя кровь, ясно! И про ключ Юнкер знает – посвящён… А дальше? что-то между ними грянуло – и на разрыв. Так оно всегда у незаконных. Они же чувствуют, что родились не по правде, вот и злятся, и томятся. И развод кавалеру – за грех. Бог не прощает… А девушка – та, мать Лариона, – из простых была. На волосок не верю, что падшая. Она по простоте обманутая. Закружилась, обольстилась…»

Ломая голову – как теперь вести себя с Карамо? – Лара взошла на этаж, к своей с Эритой комнате. Только сейчас оставшийся без ужина желудок стал напоминать о себе. Захотелось пирога и молока.

На уме нет-нет да возникал Юнкер – отчего-то представилось, как он понуро бредёт по собачьим улицам Панака, заложив руки за кушак и надвинув шляпу игрока на лоб, с горящим на щеке ударом батюшки. Курильщик дурмана, байстрюк без матери…

«Несправедливо к нему так! – возмутилась душа Лары, даже слёзы к глазам подступили. – Какой ни есть, но светлой крови!.. и медиум, вдобавок мощный… За что его отверг Карамо? И что вышло? парень перешёл к язычникам… отчается – и душу сгубит, станет поклоняться крокодилам».

Оказалось, в их комнату собрались все Звёзды экспедиции.

На столе, под салфеткой, Лару ждал остывший ужин, на который четырьмя глазами поглядывала вечно голодная пата. Животина быстро усвоила, что её – с подачи перепуганной девицы-горничной из Руэна, – теперь зовут Анчуткой, и на новое имя с готовностью откликалась «Тяа?»

Но вместо вечернего уюта и покоя здесь царило молчаливое напряжение. Эрита похаживала по комнате, Хайта сидела на коврике у её постели, а Лисси…

Лис горизонтально висела в воздухе под потолком, в ниспадающей длинной сорочке, и медленно поворачивалась, как колбаса на вертеле. Лицо Лисси было неподвижно-сонным, глаза полузакрыты.

– Что это – мы сонной микстурой разжились? – кивком указав на неё, Лара сразу села к столу и занялась ужином. – Кто раздобыл, Котта Гириц? Я видела, Лис вела с ним разговоры…

– Не-е-ет… – протянула Лисси долгим голосом сомнамбулы, приоткрыв блуждающие синие глаза, похожие на ночные озёра. – Это заклинание баха-а-анов…

– Искусство Лунного Пруда, – деловито и как-то нервно пояснила Эри. – Я купила секрет у туземного мастера. Действует через треть минуты после прочтения. Без удавки, без раствора. Я уже опробовала; Лис – вторая. Но формула – на языке гушитов, она призывает Бахлу, владыку снов…

– Думаешь – насколько нам это дозволено? – откусив от пирога, Лара присмотрелась к Лисси. Ничего, стойко держится у потолка.

– Вот именно. – В глубокой задумчивости Эрита начала было грызть ноготь, но тотчас вспомнила о достоинстве и сплела пальцы перед грудью. – Котта с его познаниями толмача будет нам очень-очень нужен. Кто-то должен точно перевести текст, а потом… надо чем-то заменить обращение к Бахле, верно? Я не хочу ему молиться.

– Главное – совета у попа не спрашивать, – попыталась шутить Ларита, ещё подавленная сценой между отцом и сыном. – Хотя… если буду под шлемом, попытаюсь вызвать Гестель – там отец Конь, он священник понимающий, подскажет что-нибудь. Повезёт – так заодно и с Бези поболтаю.

– Да, теперь ты у нас – единственный медиум, на тебя вся надежда, – со вздохом посмотрела Эри на неё.

– Как…как единственная? – Лара чуть не поперхнулась пирогом.

– Пока ты ездила в город, Огонька послали в порт, на пароход. – Эри говорила негромко, словно боясь задеть её душу. – Если быстро поднимешься на дирижабельную башню – может, увидишь отправление.

– Но почему… – Лара ощутила пустоту в груди и беспомощную, жалкую растерянность. Аппетит пропал, как не было.

– Карамо назначил его письмоносцем, отправил на материк с личной почтой. Огонёк тут бегал напоследок, всё тебя искал… Записку оставил.

– Где она?!

Конверт был без адреса, вообще без всякой надписи, залепленный – и измазанный, – жёлто-бурым пектиновым клеем. С конвертом Лара выскочила в коридор, встала под тусклой лампой. Неровные строчки прыгали перед глазами:

«Лари, прости, мне срочно приказали ехать, там «Королева Халле» под парами. Я так хотел поговорить с тобой, но ты была без обруча…»

«Да, а лицом к лицу у тебя зубы свело!.. Надулся, обида ходячая – нет бы спросить, по-людски разобраться!»

«…я плыву в Гасторию, потом поездом в Руэн. Давай свяжемся? Я буду выходить в эфир…»

С мстительной яростью, беззвучно плача, Лара мелко порвала куцее письмо и выкинула клочки в коридорное окно. Выплакав горести дня, она вытерла глаза платочком и долго стояла у отрытого окна, чтобы свежий ветер сдул с лица малейшие следы горьких слёз.

C. Тайные союзники

В тот же день, пятью часами раньше

Крепость Курма, остров Кюн

Перед обедом принц Церес велел денщику приготовить выходной мундир для поездки на берег, в театр.

– Где подарочная ваза? Хочу убедиться, хороша ли.

Унтеры бережно внесли предмет изысканного вейского фарфора.

Прихотливый выпуклый узор – глазурь и позолота, – окружал барельефный рисунок: кокетливая дева в долгополых одеяниях и вычурной причёске, а перед ней склонил колено воитель с мечом у пояса, в лихо заломленном тюрбане, протянув обеими руками ожерелья и фигурную корону.

Надпись, сделанная по заказу принца, гласила: «Превыше всех сокровищ – твоё сердце. Синий принц – Яркой птице».

Сама ваза соблазнительными формами напоминала девушку – округлые бёдра, перехват талии, полная грудь.

Если певица умна, сразу поймёт намёк.

Чтобы заронить ей в душу искру ожидания, утром Церес отправил в Эренду с нарочным послание: «Надеюсь на встречу, предвкушаю наслаждение Вашим талантом».

Любопытно, как она это воспримет? что запишет в своём сокровенном дневнике?..

Хотя гораздо любопытней, когда придёт ответ от государя-отца. Третьего дня к нему ушла по телеграфу личная шифровка Цереса: «В моём нынешнем положении уместней быть командующим, чем украшением вахтпарада…» и так далее.

Для сына, замышлявшего переворот – довольно дерзко, но просить было ниже его достоинства. Он возмущённо требовал изменить глупое положение. Или ссылка, или должность, середины нет.

«В заточении, в изгнании – я всегда принц, преемник Синего дракона, и жить должен так, как велит мой ранг».

Пока обратно не пришло ни слова.

Вскоре подадут обед. Для аппетита уместно выпить персикового вина и выкурить тонкую душистую сигару. Выйти на балкон в широком шёлковом халате поверх ночной сорочки – он опять проснулся поздно, – положить ладони на гранитный парапет и смотреть, наслаждаясь видом острова.

Море тихо мерцает густой синевой, в гавани топорщатся мачтами и трубами пришвартованные корабли, над головой возносится стена могучей кладки, по сторонам – крепостные башни. Дальше к горизонту – казармы, арсеналы, службы, зелень зарослей, и снова море.

Острокрылая чайка с пронзительным кличем скользнула рядом по воздуху. Церес улыбнулся. Птица – хорошая примета.

«Как я смотрюсь на её взгляд? Человек в оправе из камня…»

Тюрьма?

Нет, оплот великой империи.

Где-то вверху – с балкона не увидеть, – развевался над башней штандарт наследника: белое небо, синее море, а на них, покрыв собой обе стихии – золотая с чёрным Птица-Гроза, любимица Бога, в короне принца. Глаз – Око с молниями, крылья раскинуты, перья-клинки, грозный клюв, в когтистых лапах – меч и боевой молот. Ниже – девиз: «Защита верным, смерть врагам».

«Увы, верных рядом нет… Почтительные, вежливые, милые – но не друзья».

– Эрцгере! – возник за спиной взволнованный денщик. – Извольте посмотреть – с северо-востока подходит корабль…

– И что там особенного? – Принц недовольно принял морской бинокль и направил взгляд через линзы и призмы в указанную сторону.

«Ого! – была следующая его мысль. – Вот так судёнышко!..»

– Живо, мундир. Отложить обед. Электрокар к подъезду – я должен успеть до прибытия.

Сердце Цереса ликовало:

«Кажется, я знаю, на чём поплыву в Эренду!»

– Сообщить на материк – моё прибытие будет торжественным. Обеспечить побольше фотографов и репортёров!

На подходе к гавани странный кораблик сбавил ход.

Его труба жирно дымила. Низкий, заглаженный, корпус прикрыт выпуклой стальной палубой, над которой – лишь мачта, орудие, шлюпка, труба и два торпедных аппарата. Командир выглядывал из рубки, как бочар из бочки. Из палубных люков лихо выскочили матросы, построились, за ними – офицеры.

Встречавшие судачили о корабле почём зря. В Курме служило много ветеранов, начавших путь под парусами до первой звёздной войны, а затем освоивших колёсный ход. Всё-таки моряки любят традиции, и каждое новшество принимают настороженно.

– Не много ли мичманов на одно корыто?

– Опять выдумка с винтом. Ни клочка парусов. Пароходофрегат куда надёжнее. Как прикажете идти на этом дымоходе, если машина откажет?

– К тому же она пожирает прорву топлива! Не напасёшься.

– Господа из адмиралтейства неистощимы на изобретения. Пожалуйста – модель «Командорский эполет, или к рыбам на обед». Кто желает орден, кавалерский титул – занимай место в рубке и вихрем на врага. Торпеды выпустил – молись Сестре-Моряне, чтобы вынесла из-под обстрела, ибо ты – мишень.

– Этим нас решили усилить против вейцев?

– Ну, если только таранить. На вейскую лохань жаль тратить торпеду.

– Так прошьёт оба борта и вылетит, как пуля сквозь бумагу!

– Хотел бы я взглянуть, как эта жестянка будет штормовать.

– Смотря, какой киль. Если глубокий клиновидный, с большим балластом…

– Они б ещё ракетную горелку сзади прикрутили.

– Да, крылья по бортам – и взлёт с воды!

– По крайности, дешевле, чем астраль…

Принц подъехал раньше, чем с борта бросили швартовые концы. Со всех сторон козыряли; Церес чинно держал у козырька руку в перчатке. Тем временем на кораблик проложили сходни.

– Честь имею – лейтенант Боэн! – бодро рапортовал крепыш-командир. – Эрцгере, паротурбинная миноноска «Подарок» из Гастории прибыла в личное Вашего Высочества распоряжение. Дошли без единой поломки. Экипажем поставлен рекорд скорости – сорок пять узлов!

Последнее он почти выкрикнул, чтобы все слышали. В голосе звучало гордое: «Да, господа! быстрее всех на море!»

Толпа на причале всколыхнулась. Как? возможно ли? эта паровая рыба – столько выжала?!.. Над возбуждённым гулом голосов как гейзер вырвалось:

– Ура!! Ура! качать лейтенанта!

И кто ворчал о временах парусов, и кто судил о мореходных качествах «Подарка» – кричали вместе, с размаха вскидывая вверх фуражки. Церес от полноты чувств обнял и трижды расцеловал лейтенанта, пахнувшего горячим железом, солью и мазутной гарью.

– Молодцы! Я восхищён вашей службой и морской практикой экипажа. Буду лично ходатайствовать о наградах для вас, а от себя награжу особо.

– Ура, эрцгере!

– Рады стараться!

– Покорнейше благодарим, Ваше Высочество!

– Немедля, – обернулся Церес к адъютанту из местных, – передать о рекорде на берег. Это должно быть в вечерних газетах. Телеграфировать в столицы держав. Все должны знать, каким оружием обладает империя! Сегодня я сам поведу миноноску в Эренду.

В задних рядах цинично шептали:

– Надеется очаровать нас поцелуями.

– А уж девчонки – поверьте! – будут кидаться грудью на его карету.

Лейтенанта подхватили, стали подбрасывать на руках, а принц обратил внимание на четырёх мичманов, сошедших с борта.

Эти статные красавчики в лейб-форме выглядели машинистами – перчатки замараны, мундиры в пятнах, но вид бравый, приподнятый. Молодые лица их сияли счастьем.

Да, дворянам досталось!.. Полтора дня провести в крошечной каютке, под рёв турбины… это стоит пережить, чтобы потом написать в мемуарах: «Мы были первыми!»

– Командированы в Курму из второго состава Его Величества рейд-яхты «Самодержец», – выступил вперёд самый задорный мичман, белобровый и розовощёкий. – Располагайте нами, эрцгере.

«Ах, какая забота… Вместе с кораблём для скоростных прогулок – отряд соглядатаев. Из расчёта, что вдруг я воспользуюсь «Подарком», чтобы уйти в Церковный Край по морю. Ну-ну. Впрочем, достойная свита мне нужна…»

– Рад вас видеть, господа, – ответил Церес дружелюбно. – Приводите себя в порядок – и через пару часов пожалуйте на миноноску. Едем в театр, покорять здешних дам. Или предпочтёте катер?

– Никогда, эрцгере! – воскликнул белобровый мичман. – Буду просить о переводе на торпедный флот.

– Как? вы, кавалер…

– Барон, Ваше Высочество.

– …хотите сменить рейд-яхту на рискованную службу?

– Зато скорость, эрцгере! ни с чем не сравнить. Слов нет, чтобы описать, какой восторг… А потом: «Торпедой – пли!»

– Вы мне нравитесь, барон. Поручаю вам поднять мой штандарт на «Подарке».

Когда принц сел в электрокар, мичманы заговорили между собой:

– А он любит флот больше, чем о нём рассказывают!

– Ему скорей к лицу мундир кавалериста…

– Держится доступно. Молотом клянусь – на рауте спрошу, что он думает про палубную авиацию.

– О, кто о чём, а вы опять про палубные самолёты!.. Я бы не пытался с ним сближаться. Помните, что нам говорили: внимание, почтение и наблюдение…

Капитан-командор Барсет – формально второй после Цереса в береговом округе, – был уже мичманом, когда принц родился.

Как многие дворянские сынки из мелких королевств и княжеств, лежавших у мрачного Южно-Полярного океана, он предложил свой кортик империи и ныне был близок к званию контр-адмирала.

Из его речи давно исчез акцент желтоволосых варваров, и мало кто за его спиной осмеливался молвить о «сосновых людях».

Что ж, было – предки Барсета молились на холмах сосновым идолам, душили им в жертву пленников и пили кровь лосей. Но времена сменились. Кряжистые князья-варвары приняли Гром и Молот, их союз с империей был взаимно выгоден.

Несгибаемо крепкий, как мачта из вековой сосны, Барсет широким шагом вошёл к принцу, едва тот отобедал.

– Осмелюсь вас обеспокоить, эрцгере. Мне высочайше поручено передать вам…

– А! прекрасно, давайте, – поспешно утерев губы салфеткой, протянул руку Церес. – Хотите вина?

– Спасибо, воздержусь. – Барсет раскрыл кожаную папку и вручил принцу длинный голубой конверт

Что такое?.. Ответ отца не мог придти письмом. Церес взглянул на штемпель – «СКОРАЯ ПОЧТА ДВОРА», – затем на сургучную печать. Знакомый оттиск перстня!.. и родной почерк сестрицы в адресе: «Принцу Цересу, в собственные руки».

– Благодарю, это желанное письмо. Депеши? другие послания?

– Приказано доложить устно.

«Как?.. на личную шифровку – ответ через Барсета? Государь, так с сыновьями не общаются!»

Сохранив лицо, принц невозмутимо кивнул:

– Я слушаю.

– Его Величество велел мне осведомить вас о порядке командования в округе, – чеканил капитан-командор безучастно и чётко. – Поскольку ваш опыт касался малых парусных судов, а управление войсками было ограничено полком, во всех вопросах я буду Вашего Высочества покорным слугой, советником и распорядителем.

– Иными словами, – спокойно перевёл Церес его слова, – все мои приказы будут проходить через вас и лишь после этого – исполняться.

– Так угодно Его Величеству. Я только следую его распоряжениям.

– Ну, хоть письма вскрывать вас не обязали – и на том спасибо.

Два бестрепетных лица – обветренное, со щегольски подкрученными густыми усами соломенного цвета, и гладко-розовое, величавое, с тонкими чёрными усиками, – друг против друга. Словно следили, дрогнет ли у визави хоть одна жилка.

«Это запрещённый удар, эрцгере! я в генеральском звании – а рыться в чужих письмах пристало лишь крысам из тайной полиции!.. Вы желаете ссоры?»

«Бревно сосновое. Золотые эполеты – у тюремщика, видано ли?.. Нет уж, голубчик, пока я у вас в плену – извольте терпеть мои выходки. Что, проглотили? то ли ещё будет, когда я выйду на волю… Патента контр-адмирала вам не видать, как своих ушей. В один день – отставка и высылка. Марш-марш на родину, в болотные леса, к медведям и лосям!.. Лишить наград? ещё подумаю».

– Рад был увидеться, – продолжил принц ровным тоном. – Будете ли сегодня на представлении в «Океане»?

– Опереттами не увлекаюсь, эрцгере.

– Напрасно. Дивное зрелище, душевная услада. Возможно, ко мне приедет гостья – позаботьтесь приготовить всё к её визиту. До свидания.

Несколько минут после ухода Барсета принц молчал, потирая в пальцах голубой конверт.

Похоже, государь хочет и дальше держать сына в тисках. Пока сын не запросит пощады. Чего ждёт батюшка? Длинного покаянного письма, отказа от мятежных планов и мольбы об ином назначении – только без опеки флотской братии…

«Или следит – сорвусь ли я? Побег, подкуп охраны, какое-нибудь безумство… Тогда – лишение наследственного права. Объявит душевнобольным?.. Да мало ли удобных способов!»

Чтобы отвлечься, вскрыл письмо Ингиры.

Дорогой братец!

Я сейчас в столице. Мы с батюшкой вчера вспоминали Вас и сожалели о разлуке с Вами. Я была так опечалена, что слегла, и теперь пробуду дома до храмина-дня. Хожу лишь на молитву, занимаюсь чтением и перепиской…

«Ингира? слегла от горя? вот уже чему не поверю… – Принц как наяву представил пылкую, порывистую сестрицу. Почти такой же Церес, только в юбке. – А, вот и завитушка пером! Всё ясно».

Прежде, детьми, они по очереди оказывались запертыми в тёмной комнате, оставленные без сладкого за проказы и капризы, и писали друг другу «из темницы», с завитушкой. Опять под замком?.. только теперь – оба.

«Видимо, надо переводить так: «Скандалила из-за Вас с батюшкой, погорячилась и наговорила лишнего, поэтому заперта в своих покоях. Хожу под конвоем молиться в капеллу». Ах, моя Лазоревая дева, злая олениха!.. – улыбнулся Церес. – Без рогов – а, должно быть, больно боднула».

…затем вернусь к своим госпиталям. Пишите мне чаще. Если надумаете побывать на старте астраля 6-го зоревика, сообщите заранее, я приеду повидаться с Вами. Да хранит Вас пресвятая Дева-Радуга. Целую Вас. Искренне любящая сестра…

«Один союзник в логове врага есть, – с нежностью подумал Церес, невольно коснувшись письма губами, словно поцелуй мог передаться Ингире. – Бог был щедр для меня, когда раздавал сестёр!.. Действительно, не захочешь замуж отдавать, лишь она осталась рядом…»

Мелькнула мысль о женихе Ингиры. Вот бы кого увидеть вместо Барсета!.. и не с простой свитой, а захватившего Курму во главе полка «чёрных рысей».

С Варландом из холодной Велемины они учились в офицерской школе. Молчаливый гигант со светлой гривой, стянутой на затылке в «княжий хвост». Сторонник мотомобильной пехоты, ночных рейдов и скрытого выхода в тыл врагу. Таёжное королевство редко могло выставить большое войско, и там всегда учились биться в одиночку против десяти. «Чёрные рыси» Варланда – яркий тому пример.

Знакомить этого блондина-великана с резвой Ингирой было забавно. А их помолвка прогремела на полмира: «Лось женится на оленихе!»

Размышляя, Церес потирал место ниже правого плеча, где под платьем крылась татуировка – два дракона и имперская корона. Схожая картина, только с короной короля и двумя ночными рысями в придачу, красовалась на Варланде – делали вместе, у одного портового мастера.

«Нет, я должен справиться сам. В конце концов, меня сторожит целый флот – значит, меньше, чем береговому округу, со мной не сладить…»

Окрестности Синей столицы

Дворцовый парк Этергот

Древний Руэн на реке Гасте, суливший выгодный подступ к морю и власть над тучными хлебородными равнинами Вейского берега, издавна манил к себе обе династии потомков Галориса Дракона. Синие Галориды шли сюда с запада, покоряя старинные княжества и пробиваясь через дикие лесистые межгорья. Красные Галориды, двигаясь с востока, подчинили богатых феодалов Эстеи, но затем увязли в долгих кровавых войнах с князьками и кланами Курутских гор. В итоге Руэн пал к стопам Синего дракона, и на холме над рекой, близ места слияния Гасты и Миноры, вырос Арк – оплот победителей.

Через пару веков Арк обветшал, его снесли и выстроили на его месте Аркон – крепость попросторней. Потом и Аркон показался тесным, устаревшим. Город рос, под крепостными стенами шёл шумный торг, лепились хижины, смердели свалки. Государевой волей рынки и домишки снесли до самой реки, учредив Молотово поле, где солдаты упражнялись в маршировке и приёмах с алебардами, а в стенах Аркона разбили парк, оставив часть сооружений под казармы, жилые покои и тюрьмы.

К тому времени Галориды объединились в Двойную империю. Настал мир, драконова держава богатела, императорам хотелось роскоши. Воинственная фортификация понемногу уступала место нарядной архитектуре. Вместо угрюмых донжонов – изящные башенки, вместо кряжистых толстостенных замков – благолепные дворцы, вместо куцых аптечных садиков – обширные парки.

Местом загородной резиденции был выбрано левобережье Миноры к западу от Руэна – прихотливый рельеф и липовые рощи делали эту местность весьма живописной. С годами предместья придвинулись сюда, но государев парк Этергот не пустил город дальше.

За оградой Этергота виднелись буковые куртины, изумрудные травяные лужайки, заросли вязов, а над деревьями там и сям – то шпиль капеллы, то бело-резной световой фонарик павильона, то иссиня-серая дворцовая кровля со статуями небесных воинов по углам. Порой до гулявших вдоль ограды доносились звуки музыки, по праздникам небо над Этерготом расцветало фейерверками, но простолюдинам туда хода не было – лейб-полиция и белогвардейцы оберегали покой высочайшей семьи. Войти в парк мог только приглашённый.

Что касается депутации от сине-имперской общины Золотой Лозы, то эти круглоголовые господа в тёмно-серых длинных сюртуках и традиционных касторовых шляпах въехали в Этергот на двух каретах, запряжённых четвернями. Их даже не обыскивали – только высадили на стоянке экипажей и велели идти далее пешком.

Им не мешает лишний раз проникнуться сознанием того, что они не в виноторговой конторе, а в резиденции Его Величества.

Они шли кучкой по приречной аллее, вертели головами, нюхали, вздыхали и приценивались – что за цветники, что за газоны! Это ж великих денег стоит, чтоб тут цвело до осени, будто весной – нарциссы, цикламены, лилии! Рисунки из цветов на клумбах сплетались на ходу в узоры – белый с оранжевым, синий с пурпурным, как музыка, от которой голова плывёт, и в глазах появляется какая-то рассеянность…

Самого знатного лозовика – иссохшего старца, похожего на обтянутый кожей живой скелет, с лицом мумии и впалыми увядшими глазами, – вели под локти, чтобы полы его сюртука не волочились по щебневой дорожке.

Когда депутация добралась до уединённого одноэтажного дворца Меделиц, вокруг сгустилась тень. Каштановая аллея сменилась липовой, деревья подступили ближе к дорожке и стояли плотней. На тенистом пространстве перед парадным залом словно светились низкие розовые клумбы и мраморные вазоны. Над мирной широколистой клумбой в середине золотилась статуя задумчивой Девы-Радуги с цветком ириса в руках, позади расходились в обе стороны галереи дворца с широкими, будто от земли идущими окнами. Тут важно сдержать свои религиозные чувства и не сплюнуть при виде идола громовников. Здесь есть, кому следить за гостями – хотя охранников не видно, вдоль окон галереи движется безликий садовник в синей блузе, подстригающий шпалеру.

Наконец, застеклённые двери Меделица открылись перед гостями. Худущий старейшина ожил, встрепенулся, стряхнул с локтей услужливых единоверцев и сам, без поддержки, ступил на чёрно-белые плиты пола:

– Ваше Императорское Высочество, счастливы лицезреть вас! Безмерно благодарны вам за то, что удостоили нас аудиенцией!

Дангеро III милостиво кивнул вошедшим. Принимая лозовиков, он удалил камер-лакеев, оставив при своей особе лишь высокого плечистого гофмаршала – тёмный лицом, неподвижный как деревянная статуя, в тусклой ливрее, он безмолвно стоял в углу, сливаясь с дубовыми панелями. Одиночество в центре зала выделяло императора как единственную важную здесь фигуру – осанистый, молодцеватый, несмотря на проседь, в великолепно сшитом бирюзовом мундире, он смотрелся поистине величественно, как будто его только что короновали. Шатровый потолок зала с многоцветной росписью – в центре плафона Ветер-Воитель, восседающий на облаках, – казался храмовой сенью над главой монарха.

– Добро пожаловать, – жестом приветствовал он лозовиков. – Надеюсь, вы прибыли с добрыми вестями.

– Точно так, государь, – склонился старейшина. Он надеялся, что император велит подать ему хоть табурет, но у стола в центре зала не было, на что сесть, а застывший великан-гофмаршал не двигался с места. – У вас много верных слуг – мы самые меньшие из ваших верноподданных, – и я уверен, что новости о приготовлении астраля к старту докладываются вам ежедневно…