Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Соавторы: Виктор Молотов
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Кто это? – спросил я.
– Не скажу, – Ветшев покачал головой. – Он и так себя ест. Не буду я его сдавать.
Я хотел спросить ещё, но он поднял на меня глаза, и я передумал.
– Утром в шесть приедут за свежей партией, – сказал Ветшев. – Вон за теми, что под капельницей. Мне до шести надо этого закончить. И вам до шести надо отсюда уйти, доктор.
Рация у меня на кармане щёлкнула и зашипела.
– Палыч, – сказал из неё мужской голос, ровный и спокойный. – Палыч, ответь. Доложи обстановку.
Саня замер. Ветшев перестал шевелить губами.
Голос был не из тех четверых, что сидели перед телевизором. Тот, что звал Палыча насчёт пельменей, говорил с ленцой и в нос. Этот говорил ровно, без пауз, и ответа ждал сразу. Звали, видно, с другого входа, где сидела своя охрана.
– Палыч, – повторил голос. – Не слышу.
Я снял рацию с кармана и сунул Сане.
– Ты Палыч, – сказал я шёпотом. – Простыл, охрип, всё нормально.
– Мих, я ж его не слышал почти, – зашипел Саня. – Он там три слова сказал.
– Тебе хватит. Ты врать умеешь, вот и ври.
Саня выругался одними губами, зажал кнопку и закашлялся в рацию так, что Паскаль на полу вздрогнул.
– Палыч на связи, – прохрипел Саня. – Слышу тебя. Простыл я тут, горло дерёт, сил нет. Всё нормально. Тихо всё.
– Что с голосом?
– Так говорю ж, простыл. Сквозняки тут. Окна никто не заделал, я говорил.
Нюша подобралась к Сане вплотную и, встав на задние ноги, упёрлась копытцами ему в колено.
– Пельмени, – зашептала она. – Скажите про пельмени. Они ему про пельмени говорили.
– Пельмени пусть без меня жрут, – сказал Саня в рацию и тут же снова закашлялся. – Не лезут в горло. Чай пью.
Рация помолчала.
– Какие пельмени, Палыч, – сказал голос. – Ты что несёшь?
Саня посмотрел на Нюшу. Нюша посмотрела на Саню и медленно опустилась на все четыре копытца.
– Температура у меня, – сказал Саня. – Несу, что несётся. Тридцать восемь и пять.
– Ладно, – сказал голос. – Лечись. Выйди на связь через полчаса. Курьер подъедет, прими у него, распишись.
Рация щёлкнула и замолчала.
Саня отпустил кнопку и рукавом вытер лоб.
– Тридцать восемь и пять, – повторил он. – Мих, за такое премию надо давать. Я ему там целую историю болезни выдал.
– Неудовлетворительно, – проскрипел Феликс. – Пельмени были ошибкой. Пельмени были провокацией. Свинья провалила явку.
– Я не провалила, – сказала Нюша. – Я подсказала. Это другое.
– У нас полчаса, – сказал я и забрал рацию у Сани.
Ветшев посмотрел на флакон, потом на старые часы у себя на запястье, на потёртом ремешке.
– Хватит с него, – сказал он. – Больше не дам. Закрываю.
Он перекрыл трубку зажимом и, придерживая одной рукой кожу у канюли, другой потянул её наружу. Делал он это медленно, по миллиметру. Когда стекло вышло, на выбритой коже под рёбрами осталось маленькое тёмное отверстие.
Линия на мониторе дёрнулась вверх и провалилась.
Ветшев выругался сквозь зубы. Он прижал два пальца к отверстию, и из-под пальцев выступила капля той же перламутровой жидкости, а за ней сразу вторая.
– Оболочка пошла, – сказал он. – По проколу. Старая она у него, тонкая. Сейчас.
Придвинув к себе левой рукой железный лоток с инструментами, он взял иглодержатель с заправленной нитью и наклонился над псом. Нить была тонкая, серебристая, с голубым отливом. Эфирная, я такую узнал бы где угодно.
Иглодержатель у Ветшева в пальцах ходил ходуном. Он поднёс иглу к краю раны и не попал, отвёл руку и поднёс снова. Пальцы у него мелко и часто тряслись. Я видел, как он сжимает их сильнее, чтобы остановить, а от этого они трясутся ещё больше.
Линия на мониторе шла низко и рвано, с пропусками.
«…холодно… где… где все…»
Голос пса доходил до меня еле живой, с пустыми местами между словами.
– Дайте мне, – сказал я.
Глава 12
Ветшев не обернулся. Отчества его я не знал.
– Илья, дайте мне. Вы держите Ядро, я шью. Вдвоём успеем, – повторил я.
Он поднял голову. Очки у него запотели изнутри, глаза за ними были красные. Он посмотрел на свои руки, потом на мои и молча протянул мне иглодержатель рукояткой вперёд.
Достав из коробки на полке пару перчаток, я натянул их на ходу. Ветшев положил ладони псу на грудь, по обе стороны от раны, и начал нажимать, мерно, раз в секунду.
– Саня, свет, – сказал я. – Телефон, фонарь, сюда, на рану. Лампа в затылок светит, от меня тень.
Саня выхватил телефон, включил фонарик и, перегнувшись через стол, навёл белое пятно туда, куда я показал. Рука у него не дрожала.
Рана была маленькая, с ноготь. Под кожей, в проколе под рёбрами, виднелся край Ядра, бледно-голубой, мутный, совсем не того цвета, каким должно светиться Ядро второго уровня у здорового пса. По краю прокола оболочка разошлась и продолжала расходиться, медленно, с каждым толчком. Края у неё были тонкие, почти прозрачные.
Шить по такой оболочке надо было мелко и часто, захватывая край на полмиллиметра, иначе нить прорежет её, как мокрую бумагу. Я вколол иглу на самом краю, вывел с другой стороны и затянул первый узел. Нить легла. Края сошлись и держались.
– Раз, – сказал Ветшев.
Я вколол второй раз. Пёс под руками дёрнулся, Ядро под оболочкой стукнуло неровно, с запинкой, и я почувствовал эту запинку через перчатки.
«…не надо… больно… где…»
Я не стал останавливаться. Одной рукой я держал иглодержатель, а ладонь второй положил псу на бок рядом с рукой Ветшева и толкнул туда, внутрь, к Ядру, ту самую волну, какую научился толкать: тепло и тишину, лежи, всё хорошо, я рядом.
Пёс перестал дёргаться.
– Два, – сказал Ветшев. Он смотрел на меня поверх запотевших очков и не переставал нажимать.
Третий шов лёг ровно. На четвёртом нить зацепилась за край. Я почувствовал, как оболочка под иглой начала поддаваться. Я замер, вывел иглу обратно и вколол на полмиллиметра дальше, туда, где край был плотнее. Нить легла.
– Корцанг, – сказал я.
Саня посмотрел на лоток, потом на меня, свободной рукой взял что-то наугад.
– Левее, – сказал Ветшев, не поднимая головы. – С кольцами. Длинный.
Саня взял длинный, с кольцами, и вложил мне в ладонь. Я придержал им край оболочки и положил последний пятый шов.
Прокол закрылся. Перламутровые капли больше не выступали.
Я выпрямился и посмотрел на монитор.
Линия шла низко, но ровно и без пропусков. Ядро под швами билось реже, чем мне хотелось бы, зато само. Ветшев понемногу убирал руки, проверяя, держит ли оно без него. Оно держало.
У головы пса, на краю стола, стояла на задних ногах Нюша, упёршись передними копытцами в столешницу, и шептала псу в ухо:
– Тихо, тихо. Тихо. Ты не бойся. Тут свои. Тут Михаил Алексеевич.
Паскаль, вцепившись обеими передними лапами в рыжую заднюю лапу пса, держал её, чтобы она не дёргалась. Он держал её всё время, пока я шил, а я этого даже не заметил.
Феликс сидел на полке рядом с приёмником и молчал.
«…тепло… тихо… спать…»
Пёс задышал ровнее и глубже.
Ветшев выпрямился и, сняв очки, вытер их о свитер под халатом. Руки у него всё ещё тряслись, но он больше не пытался их унять. Он посмотрел на швы, потом на меня.
– Пять швов, – сказал он. – По оболочке второго уровня, по полмиллиметра от края, и ни одного прореза. Где учились, доктор?
– Здесь, в городе, – сказал я, стягивая перчатки. – И практика была большая.
– Большая, – повторил Ветшев. Он надел очки и посмотрел на меня ещё раз, задержавшись взглядом на руках. – Сколько вам лет?
– Двадцать один.
Он хмыкнул и ничего не сказал.
Ключ от холодильника висел у Ветшева на шее, на засаленном шнурке. Он снял шнурок через голову и отдал мне ключ.
– Верхняя полка, – сказал он. – Синяя коробка. Сами берите, у меня руки сейчас ничего не смогут.
В холодильнике было чисто. На нижних полках стояли флаконы с подпиткой, ряд за рядом, мутно-жёлтые, с одинаковыми белыми этикетками. На верхней лежала одна синяя картонная коробка. Я открыл её. Внутри в гнёздах стояли ампулы, двадцать штук, с прозрачной бесцветной жидкостью.
– По одной в вену, – сказал Ветшев с табурета. – Через сутки вторую. Паразит дохнет за сутки, за двое выходит с мочой. Тем, у кого Ядро совсем село, можно сверху поставить стабилизатор, хуже не будет. Сколько у вас зверей?
– Десять, – сказал я. – Девять стариков из шестого пункта и мой барс. Барс крепче всех, ему можно последнему.
– Значит, всё забирайте, – Ветшев махнул рукой. – Ровно на десять и есть. Скажу, что разбил.
Я закрыл коробку и сунул её в сумку, между бинтами и шприцами. Сумка на плече сразу стала тяжелее. Заперев холодильник, я вернул Ветшеву ключ. Он надел шнурок обратно на шею.
– Мне нужны пробы, – сказал я. – Подпитка, лимфа, кровь. Мой лаборант без проб меня из клиники выгонит.
– Банку дать? – спросил Ветшев.
– У нас свои пробирки. – Я повернулся к Сане. – Термосумка Петровича. На столе у Палыча, там, где он нас встречал. Штатив с шестью пробирками.
– Мих, так это ж обратно, мимо комнаты, где эти, – сказал Саня. – Мимо Палыча.
– Палыч связан. Палыч тебе ничего не сделает.
– Он на меня смотреть будет.
– Пусть смотрит. Беги.
Саня ушёл, топая по плитке, и минуты через три вернулся с термосумкой в обнимку. Ухо у него из красного стало тёмно-малиновым.
– Мычит, – доложил он, ставя сумку на край стола. – Палыч. Я ему говорю, лечись, ты простыл, у тебя тридцать восемь и пять. Он ещё хуже замычал.
Я разложил пробирки на столе. В первую набрал из флакона нуклеолимфу, пипеткой, на два пальца. Во вторую сцедил подпитку из трубки ближней капельницы. Я взял кровь у рыжего пса и у старой дворняги с седой мордой, а пятую пробирку пустил на кота с проплешинами: кот даже не поднял головы, когда я колол. Шестую пробирку я оставил под кровь тому, у кого Ядро село сильнее всех, и выбрал облезлого кролика из верхнего яруса. Кролик дал себя уколоть и только подёргал носом.
«…холодно… опять колют… ладно…»
Я закрыл пробирки, вставил штатив в термосумку и застегнул молнию.
– Поехали с нами, – сказал я Ветшеву.
Он сидел на табурете, свесив руки между колен, и смотрел на пса. Отвечать он не торопился.
– Не поеду, – сказал он. – Вы, доктор, сами подумайте. В шесть приедут за партией, вон за теми, что под капельницами. Кто их до машины доведёт, кто им забор сделает? Охрана, Палыч с Гошей? Они вам за час всю партию на столе положат. А у меня хоть кто-то до вечера доживает. Кого-нибудь я ещё сошью.
– Если узнают, что вы нас пустили…
– Я вас не пускал, – Ветшев поднял голову. – Я тут всю ночь с рыжим сидел, ничего не слышал, никого не видел. Приёмник у меня орал. Охрану кто-то положил, так пусть охрана сама и разбирается, кто её положил. Я им не нянька.
Нюша подошла к нему и прижалась боком к его ноге, так же, как в коридоре прижималась к моей.
– Поедемте, – сказала она. – У Михаила Алексеевича хорошо. Там Пуховик, он снежинками чихает. И Екатерина Андреевна, она строгая, но пледы даёт. Вам дадут плед.
– Мне плед не нужен, Нюша, – сказал Ветшев и положил ладонь ей на загривок. – У меня свитер есть.
Паскаль подполз к нему с другой стороны, повертел головой, собираясь с духом, и сказал, растягивая слова:
– Я вам свой эклер отдам. У меня эклер положен, один в неделю. Следующий я вам отдам, честное чешуйчатое. Целиком.
– Он свой эклер никому не отдаёт, – сказал я Ветшеву. – Никогда. Это серьёзно.
– Вижу, что серьёзно, – Ветшев усмехнулся, первый раз за всю ночь. – Ешь сам, первенец. Тебе нужнее.
Феликс слетел с полки на край стола, прошёлся по нему, цокая когтями, и встал перед Ветшевым.
– Гражданин лаборант, – объявил он. – Отказ принят к сведению. Решением коменданта вы назначаетесь внештатным информатором объекта. Позывной вам будет «Приёмник». Докладывать будете доктору. По телефону.
– По какому телефону, сыч?
– По моему, – сказал я.
На полке стояла коробка от перчаток. Я оторвал от неё крышку и написал на картоне свой номер, крупно, чтобы он прочёл без очков. Ветшев взял картонку, посмотрел на цифры и сунул её в нагрудный карман халата.
– Рыжего забирайте, – сказал он. – По бумагам он после забора, его к обеду списывать. Я напишу, что пал. Никто искать не будет. Только везите лёжа, швы свежие.
Я снял с пса вязки. Мы с Саней завернули его в старое серое одеяло, которое Ветшев достал из-под стола. Пёс во сне вздохнул и не проснулся. Саня поднял его на руки, крякнул и перехватил поудобнее.
– Тяжёлый, – сказал он. – Мих, он тяжёлый. У меня от него сейчас пупок развяжется.
– Неси.
Мы пошли к двери. Нюша шла последней и два раза оглянулась. Ветшев стоял у стола, придерживая дверь рукой, и смотрел нам вслед.
– Доктор, – сказал он. – Курьер сейчас будет. Витёк. Он реагент везёт для утреннего забора. Без реагента лимфу не выпарить, а сырая она за сутки портится.
– Я понял, Илья, – сказал я.
– Ничего вы не поняли, – буркнул Ветшев. – Я вам ничего не говорил. Идите, доктор, у вас полчаса кончаются.
Он закрыл за нами третью дверь, и я услышал, как он два раза повернул ключ в замке.
Обратно мы шли тем же коридором. Лампа с зелёным абажуром всё так же горела на столе над недописанным сканвордом. Феликс сделал над ней круг и не садясь, полетел дальше.
Из-за двери комнаты отдыха доносилось мычание в четыре голоса и стук пяток в пол. Саня, проходя мимо с рыжим псом на руках, наклонился к замочной скважине.
– Лечитесь, мужики, – сказал он. – Палыч велел.
Мычание стало громче.
Во дворе было холодно и сыро, с промзоны тянуло мазутом. Лампочка над крыльцом светила только на ступени. Дальше, до ворот, мы шли в темноте, по памяти: я впереди, за мной Саня с псом, и звери у него под ногами. У калитки стояла будка охраны с тёмным окошком. Я заглянул в него: вахтёр в тельняшке лежал на полу будки в отрубе и храпел. За воротами, в стороне от дороги, за гаражами, ждал наш седан. До него было метров семьдесят.
На полпути я увидел за воротами фары. Машина медленно подползла, переваливаясь на одну сторону, и остановилась. Мотор не глушили. Коротко гуднул клаксон, потом ещё раз, длиннее.
– За будку, – сказал я Сане. – Все за будку. Тихо.
Саня со зверями отступил в тень за будку. Я поправил на кармане рацию, одёрнул куртку и пошёл к калитке.
Из машины вылез сердитый замёрзший парень лет двадцати пяти в спортивной куртке и вязаной шапке. Переднее колесо было маленькое, узкое, запасное, и стояло под углом. Обойдя машину, парень открыл багажник и выволок оттуда картонную коробку, обмотанную скотчем.
– Ну слава богам, – сказал он, увидев меня в калитке. – Я уж думал, вы там все спите. Где Палыч?
– Палыч простыл, лежит, – сказал я. – Температура. Велел мне принять.
– А ты кто?
– Сидоров.
Парень посмотрел на меня, на рацию на моём кармане и пожал плечами.
– Да мне хоть Пушкин, – сказал он. – Я Витёк. Я из-за этой коробки три часа на объездной простоял, колесо пробил, на докатке ползу, она у меня шестьдесят держит, не больше. Меня там чуть фура не снесла. Держи.
Он сунул мне коробку. Она оказалась тяжёлой, килограммов на пять. Внутри что-то звякнуло. На боку коробки был наклеен ярлык с фиолетовым кругом в углу и надписью от руки: «Реагент. Хрупкое. Не кантовать».
– Не кантовать, – прочитал я вслух.
– Ага, – Витёк хмыкнул. – Я её всю дорогу кантовал. Объездная, там ямы такие, что колёса пробиваешь. Распишись вот тут.
Он сунул мне планшет с накладной и ручку на верёвочке. Пристроив коробку на бедро, я взял ручку и расписался там, где он ткнул пальцем: «Сидоров». Подпись вышла кривая, рука у меня после шитья ещё не до конца отошла.
Из-за будки донеслось злое протяжное шипение.
Витёк поднял голову.
– Чё это у вас?
– Кот, – сказал я. – Охранный. Палыч завёл. Чужих не любит.
– Ну и кот у вас, – Витёк покосился на будку и отступил на шаг к машине. – Скажи Палычу, пусть свою зверюгу на цепь сажает. В прошлый раз никакого кота тут не было.
Забрав у меня планшет, он сунул его под мышку и сел в машину. Машина развернулась, переваливаясь на докатке, и уползла по дороге в сторону объездной. Я дождался, пока её габариты скроются за поворотом, и только тогда выдохнул.
Из-за будки вышел Саня с псом на руках, за ним показались звери. Феликс сидел у Нюши на спине и всё ещё топорщил перья.
– Кот, – сказал Феликс. – Охранный. Я вам не кот. Я буду жаловаться.
– Ты сам шипел, – сказал я. – Я тебя спасал.
Феликс отвернулся.
– Я шипел по делу. Он сказал «зверюга». Про меня.
Мы прошли семьдесят метров до гаражей. Седан стоял там, где Саня его оставил, в тени за последним гаражом. Открыв заднюю дверь, я расправил на сиденье клетчатое одеяло. Мы с Саней уложили рыжего на бок, головой к окну. Пёс спал. Нюша и Паскаль забрались вниз, на пол, и прижались друг к другу. Феликс сел сверху на спинку сиденья, над псом, и оттуда смотрел, как пёс дышит.
Коробку я поставил себе на колени, а термосумку и сумку с антидотом положил в ноги. Саня сел за руль.
– Мих, – сказал он, заводя мотор, – а если они утром реагента хватятся?
– Хватятся, – сказал я. – Только забора утром уже не будет. Без реагента лимфу не выпарить. Ветшев сказал, сырая за сутки портится. Значит, мы выиграли время для этих животных.
– А нас?
– А нас будут искать. Сидорова, который расписался у курьера.
Саня подумал, выруливая из-за гаражей на дорогу.
– Хорошо, что ты не Шестаковым расписался, – сказал он.
К клинике мы подъехали без двадцати пять. Город ещё спал, на улице не было ни одной машины. Только у булочной на углу разгружали лотки с хлебом.
По дороге я позвонил Смолиной и она уже стояла на крыльце, в пальто, накинутом поверх халата, и держала в руке телефон. Седан она, видно, услышала издалека, потому что, когда Саня затормозил, она уже спускалась по ступенькам.
Я вылез с коробкой в руках. Саня открыл заднюю дверь, и с пола из-под одеяла выглянули сразу два пятачка, точнее, один пятачок и один выпученный глаз. Феликс со спинки сиденья посмотрел на Смолину и молча отвернулся к окну.
Смолина обвела глазами меня с коробкой и Саню с малиновым ухом, потом зверей. Дольше всего она смотрела на рыжего пса в одеяле.
– Михаил Алексеевич, – сказала она. – Где вы были?
– Потом расскажу, Екатерина Андреевна, – сказал я. – Всё расскажу. Сейчас мне нужны десять зверей и вы.
Она посмотрела на коробку, потом на сумку у меня на плече, и ничего больше спрашивать не стала.
– Пёс? – только спросила она.
– Свежие швы на оболочке Ядра, второй уровень, после наркоза. В бокс, под грелку. Капать потом.
– Поняла, – отрезала она и повернулась к Сане. – Шестаков, несите за мной. Осторожно, не трясите.
Саня понёс пса за ней, держа его на вытянутых руках. Нюша и Паскаль выбрались из машины и потрусили следом, Феликс перелетел им через головы и первым нырнул в открытую дверь.
В закрытом стационаре горел только ночник над раковиной. Девять стариков лежали по клеткам, кто на боку, кто свернувшись. Граф, старый кот, лежал в вольере у самой решётки, поджав под себя лапы, и даже не поднял головы, когда я вошёл. На стене у двери висел расчерченный от руки листок, на котором аккуратным почерком Смолиной были выписаны столбиком цифры, от вчерашнего вечера до последнего замера. Все столбики шли вниз.
В углу, в отдельном вольере, на старом пледе спал Пуховик. Белый бок поднимался медленно.
Смолина вернулась из бокса, на ходу затягивая волосы резинкой.
– С кого начинаем?
– С Графа, у него хуже всех. Дальше по столбику, снизу вверх. Барс последним, он крепче.
Я распечатал синюю коробку и разложил на подносе ампулы, десять в ряд. Вторые десять оставил в гнёздах. Смолина набирала, я колол. Граф, когда я поднял ему переднюю лапу и выбрил место над веной, только вздохнул.
«…руки… тёплые… не трогай… ладно…»
Я медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, и отпустил лапу. Граф лёг на неё щекой и закрыл глаза.
Дальше мы шли по клеткам, не разговаривая. Смолина держала лапы, зажимала над веной, я колол. Пират рычал на Смолину, пока я не положил ладонь ему на холку. Найда лизнула ей руку, и Смолина, не меняясь в лице, погладила её большим пальцем по носу. Нюша и Паскаль ушли в угол, к вольеру Пуховика, легли у решётки, прижавшись друг к другу, и уснули раньше, чем мы дошли до середины ряда.
Пуховик проснулся, когда я открыл вольер. Подняв голову, он посмотрел на меня и зевнул, показав все клыки.
«…пришёл… долго не было… пахнешь чужим… плохим…»
– Знаю, что плохим, – сказал ему я. – Потерпи, кот. Один укол, и спи дальше.
Он сам дал лапу. Когда игла вошла, он только дёрнул ухом.
Я убрал пустые ампулы в лоток и стянул перчатки. Сходив к машине за термосумкой, я переставил пробирки в холодильник: пусть дождутся Петровича. Потом сел на табурет у двери. Смолина снимала со стены листок.
– Замер через полчаса? – спросила она.
– Через полчаса, на эфирографе. Ветшев сказал, паразит дохнет за сутки, но Ядро должно отпустить раньше, если это он.
– Кто такой Ветшев?
– Потом, – сказал я. – Екатерина Андреевна, вы всю ночь не присели, я по листку вижу, замеры каждые полчаса. Поставьте чайник и сядьте, до замера тут делать нечего. Это врачебное предписание.
– Чайник я и без предписания поставлю, – обронила она и ушла его ставить.
Через полчаса она начала носить зверей к эфирографу по одному, начиная с Графа. Я сидел у аппарата на табурете с кружкой и смотрел, как она пишет. Писала она ровно, а на первой же записи остановилась.
– Граф тридцать, – сказала она.
Я поставил кружку на пол.
Перед полуночью у Графа было тридцать три. В час ночи тридцать один. Перед уколом, по её столбику, двадцать девять. А сейчас стало тридцать.
– Перемерьте, – сказал я.
Смолина перемерила.
– Тридцать, – повторила она. – Пират сорок два. Найда пятьдесят девять.
Все столбики на её листке впервые пошли вверх, пусть на одно-два деления. Смолина дописала цифры, поставила время и долго смотрела на листок. Потом подняла голову.
– Михаил Алексеевич, – сказала она, и голос у неё сел. – Это что было в ампулах?
– Антидот, – сказал я. – Из одного места. Я вам всё расскажу, Екатерина Андреевна, честное слово. Утром.
Она ничего не ответила и пошла перемерять Пуховика.
Коробку с реагентом я так и держал при себе, а теперь поднял её с пола и понёс в послеоперационную. Туда до утра никто бы не зашёл. Пусть стоит, пока Петрович не посмотрит, что в ней.
В послеоперационной над столом горел свет. На жёрдочке у окна было пусто, в гамаке Паскаля тоже. На столе у стены стояла Юркина переноска с открытой дверцей.
Юрка висел вниз головой на решётке переноски, завернувшись в крылья, и не спал. Глаза у него блестели.
– Доброе утро, доктор, – сказал он. – Разрешите…
– Отставить, – сказал я, ставя коробку на стол напротив переноски. – Юрка, я тебя прошу. Паскаль говорит, ты ей ночью до четвёртого пункта докладывал.
– До пятого, – поправила из коридора Смолина. – На пятом я его выключила. Свет выключила, в смысле.
– Так точно, – сказал Юрка. – До пятого. Пятый был про аппетит.
Я развернул коробку ярлыком к свету, чтобы утром Петрович сразу видел, что это такое, и стал вскрывать скотч ножом.
Юрка за моей спиной замолчал.
Я обернулся. Он висел неподвижно и смотрел на коробку. Он смотрел на ярлык, на фиолетовый круг в углу. Крылья у него раскрылись, и стало видно, как часто ходит под шерстью грудь.
– Юрка, – сказал я.
Он не ответил. Я отложил нож.
Юрка разжал коготь, перехватился на решётке ниже, так, чтобы голова оказалась вровень с моим лицом, и посмотрел мне в глаза.
– Разрешите доложить, – сказал он. – Их заразил я.




























