Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Соавторы: Виктор Молотов
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
– Девять, – сказал Ветшев и задумался. – Или десять. Про одного не уверен, считать ли, он у меня неделю жил, потом улетел.
– Вы не помните, сколько сшили химер?
– Я помню каждую, – Ветшев посмотрел на Сенклера поверх очков. – Я не помню, сколько. Это разное.
Когда Ветшев надевал очки, его руки часто и мелко дрожали, он не спал вторые сутки, но всё-таки ладонь у прутьев он держал неподвижно. Руки у него дрожали отдельно от работы.
Я стоял между ними и считал своё. Пятерых из девяти или десяти я знал по именам. Где были остальные четверо или пятеро, кто их кормил и кто знал, что они говорят, Ветшев, похоже, и сам не знал.
Сенклер долго молчал. Он перекинул пальто с руки на руку и посмотрел вдоль клеток, на пластыри и на собаку с перебитым ухом.
– Хорошо, – сказал он. – Полицию пока не вызываем.
Вязов у двери кивнул и убрал телефон в карман.
– Тогда так, – сказал Сенклер. – Илья, собирайтесь. Поедете с нами. Мои люди отвезут вас, куда скажете, а с фондом я буду разговаривать без вас.
Ветшев не пошевелился.
– Я не поеду.
– Почему?
– Потому что они не поедут, – Ветшев показал на клетки. – Их нельзя везти. Половина на подпитке, у троих в шее катетеры. Тряхнёт в машине на переезде, и у кого-нибудь встанет Ядро, а запускать его в кузове некому. Доктор один, а их тут два ряда.
– Отвезём на скорой.
– На какой скорой? – Ветшев впервые за весь разговор усмехнулся. – Звери с этого адреса числятся за фондом. Позвоните куда угодно, через час сюда приедет их фургон и заберёт всех обратно. Только уже не сюда.
Я знал, что он прав. За эти дни я выучил, как фонд забирает своих, и звонить ему самому мне хотелось меньше всего.
– Пока не встанут на ноги, я отсюда не уйду, – сказал Ветшев. – Подпитку убавлю завтра, если ночь пройдёт ровно. Через день-два кого-то можно будет везти. Тогда и поговорим.
Сенклер переложил пальто на стул у двери и сложил руки на груди.
– Через день-два здесь ничего не будет, – сказал он сухо. – Вы это знаете лучше меня. Если я уведу своих людей и не позову полицию, к вечеру сюда приедет кто-нибудь из фонда. Ваших коллег отпустят по домам, а ночью отсюда вывезут холодильник, журналы и все пробирки. Утром здесь будет пустой зал с клетками и вы. И на вас фонд повесит всё, что тут делали за год.
– Пусть вешает.
– Я не за этим сюда ехал.
– А я не за этим здесь сидел, – Ветшев отвернулся к клеткам. – Как хотите. Зовите, не зовите. Я остаюсь с ними.
Заметив, что в третьей клетке слева опустел флакон, Ветшев пошёл туда, снял с полки новый, проколол пробку и переставил систему. Он сделал это одним движением, ни разу не посмотрев на руки. Енот с облезлым хвостом в клетке поднял голову и тут же, не открывая глаз опустил её обратно.
– Ричард, – сказал я. – Полицию звать нельзя. Они увезут его вместе с остальными, им некогда будет разбираться, кто тут менял флаконы, а кто их наполнял. А если и разберутся, то через неделю. За неделю тут кто-нибудь умрёт.
– Ты хочешь, чтобы я оставил здесь улики для фонда?
– Я хочу, чтобы здесь остался врач.
Сенклер смотрел на меня так, будто я предложил ему сыграть в карты на его лес.
– Михаил, – сказал он. – Я много раз видел, чем кончается, когда дело откладывают до утра. Утром дела уже нет.
– Я тоже видел. Ричард, здесь у троих катетеры в шее, у половины подпитка. Если Ядро встанет, его запускают руками в первую минуту, и руки должны знать, где у этого зверя Ядро и сколько он выдержит. Эти руки сейчас у третьей клетки. Полиция их увезёт в отдел, а других на этот зал у меня нет.
– Тогда ты знаешь, что я прав.
– Я знаю, что прав Илья.
Сенклер коротко выдохнул через нос. Он достал телефон, посмотрел на экран и, не убирая его, повернулся к Вязову.
– Олег, номер дежурной части у вас?
– Есть, – сказал Вязов.
– Дайте мне.
– Ричард, – начал я.
– Я позвоню сам, – Сенклер поднял ладонь, не давая мне договорить. – И сам буду с ними разговаривать. Илья останется при зверях, ты поедешь домой, а лаборанты поедут туда, куда им положено. Я это решу.
– Как?
– Это моё дело, как, – сказал он. – Ты своё уже сделал.
Вязов продиктовал ему номер с экрана своего телефона. Сенклер набрал его, приложил трубку к уху и отошёл к двери, чтобы не стоять у клеток.
– Добрый день, – сказал он в трубку. – Моя фамилия Сенклер. Я хочу сообщить о преступлении.
Наряд приехал минут через сорок, на бело-синей «Газели» с решёткой на заднем окне и следом приехала легковая машина. К этому времени я уже сидел в машине Сенклера, куда он отправил меня, едва положив трубку.
– Ты врач, – сказал он мне в коридоре. – Врачам на оформлении делать нечего. Сиди в машине, окно можешь приоткрыть. Если тебя спросят, ты мой врач. Фамилию не называй, пока я не скажу.
– А если спросят фамилию?
– Не спросят. Я им дам другую.
Вязов переставил машину Сенклера во двор, ближе к крыльцу. Я сидел теперь сзади, в десяти шагах от двери, с приспущенным на ладонь стеклом. Отсюда было слышно почти всё, что говорили на крыльце, и почти ничего не было видно из того, что делали внутри.
Старший наряда оказался капитаном лет сорока, с усталым лицом и планшетом под мышкой. Он поздоровался с Сенклером за руку, представился, но фамилию я не расслышал. Сенклер говорил с ним на крыльце минут десять, ровно и по порядку.
– Я собирался перевести фонду деньги, – говорил Сенклер. – Крупную сумму. Перед этим я всегда смотрю, куда перевожу. Приехал без предупреждения, посмотреть, как содержатся животные. Нашёл вот это.
– Что именно нашли? – капитан записывал в планшет.
– Зал с клетками. В клетках старые животные из городских отловов, у которых откачивают жидкость из Ядра. Мне объяснили, что после этого они живут от одного до трёх дней. Журналы, холодильник и пробы внутри, мои люди ничего не трогали.
– Кто объяснил?
– Сотрудник фонда. Ветеринар. Он сообщил мне о том, что здесь происходит, и он сейчас при животных. Животные нетранспортабельные, без него к утру половина погибнет. Он вам нужен как свидетель и как врач, капитан, и я прошу оставить его здесь.
– Это решит следователь.
– Значит, я поговорю со следователем, – сказал Сенклер. – А до тех пор мои люди здесь, у дверей, и никто отсюда ничего не вывезет. Это я вам гарантирую.
Капитан посмотрел на него, потом на Вязова у двери и записал что-то ещё.
Потом из здания начали выводить людей. Их выводили по двое мимо машины, так что я впервые увидел их всех. Лаборантов было человек пятнадцать, в основном молодых, в белых халатах поверх курток. Кто-то шёл молча, кто-то пытался объяснить полицейским, что он здесь только моет пробирки. За ними вывели охрану и вахтёра. Палыча я узнал сразу, ночью я видел его вблизи дольше, чем хотел. Поравнявшись с машиной, он повернул голову и посмотрел на заднее стекло.
Я наклонился к сумке и стал перекладывать в ней системы, все до одной, по второму разу. Когда я выпрямился, Палыча уже сажали в «Газель».
Последним на крыльцо вышел мужчина в хорошем пальто поверх халата, полный, с аккуратной бородкой и с кожаной папкой под мышкой. Он шёл сам, без конвоя, и говорил на ходу, обращаясь к капитану.
– Я главный лаборант, Кожин, Эдуард Витальевич. Я хочу заявить, что все работы ведутся по регламенту фонда. Регламент согласован, у меня есть документы. – Кожин хлопнул ладонью по папке. – Если вы позвоните в правление, вам всё объяснят. Я могу назвать фамилии людей, с которыми это согласовывалось.
– Назовёте следователю, – сказал капитан.
– Минуту, – Сенклер шагнул к ним. – Капитан, этого человека я попрошу оставить мне на полчаса. Мои люди потом сами привезут его к вам в отдел. Под расписку, если нужно.
Капитан посмотрел на Сенклера долгим взглядом. Он явно взвешивал, сколько будет стоить ему отказ.
– Зачем он вам?
– Он хочет назвать фамилии, – сказал Сенклер. – С ним я поговорю отдельно. Потом он назовёт их вам, и вам будет проще.
Кожин открыл рот, посмотрел на Сенклера и промолчал. Вязов подошёл и встал рядом с ним, не трогая его. Папку Кожин прижал к себе плотнее.
Капитан в итоге махнул рукой.
– Под вашу ответственность, – сказал он. – В отделе он должен быть к восьми.
– Будет.
Капитан пошёл к «Газели», но на полдороге остановился у нашей машины и наклонился к приоткрытому стеклу. Я увидел его глаза, светлые, усталые, и планшет под мышкой.
– А вы кто? – спросил он.
– Это мой врач, – не повышая голоса, с крыльца сказал Сенклер. – Я его привёз посмотреть животных. Он посмотрел и уезжает.
Капитан посмотрел на меня ещё раз, внимательно, задержав взгляд на сумке у меня на коленях. Потом выпрямился и ушёл.
Сенклер спустился с крыльца, открыл заднюю дверь и наклонился ко мне.
– Тебя отвезёт человек Олега, – сказал он. – Я остаюсь. Мне надо поговорить с Эдуардом Витальевичем и дождаться следователя.
– Ричард, Илья…
– Илья останется здесь с моими людьми. Я сказал, что решу.
– А о чём вы будете говорить с Кожиным?
– Это потом, – Сенклер выпрямился. – Езжай. Тебе завтра с утра колоть своих стариков.
Он закрыл дверь и пошёл обратно к крыльцу, где Кожин стоял рядом с Вязовым, всё так же прижимая к себе папку. Вязов отдал ключи одному из своих людей, тот сел за руль, и машина тронулась.
Мы выехали за ворота. Ворона на заборе так и сидела над калиткой.
В клинику я вошёл в начале седьмого. Человек Вязова высадил меня у крыльца, кивнул и уехал, так и не сказав за всю дорогу ни слова.
В приёмной горел свет. Ксюша сидела за стойкой над журналом, Саня грыз сушку на подоконнике. Денисов у шкафа с препаратами что-то сверял по листу. Когда я вошёл, все трое разом подняли головы.
– Михаил Алексеевич! – Ксюша вскочила, задев локтем стаканчик с ручками, и ручки раскатились по стойке. – Живой! А мы тут! А Екатерина Андреевна сказала, что вы в машине сидите, а Саня сказал, что раз в машине, значит, вас взяли!
– Я не так сказал, – Саня спрыгнул с подоконника. – Я сказал, что если Миха в машине молчит, значит, дело серьёзное, потому что Миха молчать не умеет. Мих, ну что там?
– Сейчас. Где Екатерина Андреевна?
– В стационаре, – Денисов отложил лист. – Замер в шесть.
В стационаре было тепло и тихо. Смолина стояла у вольера Графа с планшетом, Любовь Степановна мыла миски у раковины. Старики спали по своим местам, Граф у решётки, Найда в углу на старом одеяле. Пуховик лежал на пледе у батареи и поднял голову, как только я открыл дверь.
– Михаил Алексеевич, – Смолина повернулась ко мне. – Замер в шесть ровный, у всех. Граф лучше, чем в три. Вторая доза в пять тридцать, очерёдность та же, ампулы в холодильнике, я их пересчитала дважды.
– Спасибо. Юрку до утра не выпускайте, пусть просится. И в пять сюда не приходите, я сам приду к пяти и с Графа начну, вы мне нужны к восьми, на замер.
– В пять я всё равно здесь буду, Михаил Алексеевич, – Смолина сделала пометку в планшете. – Вы придёте, а я уже буду. Ампулы считала я, мне и подавать.
Пуховик встал, подошёл и ткнулся мне носом в карманы куртки, потом в сумку. Он обнюхал меня основательно, со всех сторон, и сел у ног.
«…пахнешь чужими… железо… старые звери пахнут… а рыба где?..»
– Рыба будет, – сказал я ему вслух. – Не сейчас. Я обещал, значит, будет.
Пуховик посмотрел на меня с сомнением, чихнул снежинкой и вернулся на плед.
Команда втянулась в стационар следом за мной, так что через минуту в нём стало тесно. Ксюша села на табурет у двери, Саня прислонился к косяку. Денисов прошёл к окну. Петрович вышел из лаборатории, вытирая руки полотенцем, и на пороге остановился. Последними с полки над шкафом спустились Феликс и Паскаль, а Нюша пришла из приёмной своим ходом и устроилась под столом.
Я рассказал им всё коротко, по порядку: что люди Сенклера без шума собрали лаборантов в одной комнате и что в зале все звери оказались живыми. Отдельно я упомянул Ветшева, не отходившего от клеток две ночи и день, и главного лаборанта, которого Сенклер оставил себе на полчаса.
– Лабораторию закрыли, – сказал я. – Лаборантов увезли в отдел. Ветшев остался при зверях, с ним люди Сенклера. Фондом теперь занимается Сенклер.
– А с Ветшевым что будет? – спросил Денисов. – Михаил Алексеевич, он же у них числится. Если следователь решит, что он соучастник…
– Сенклер обещал решить.
– Как?
– Не сказал. Сказал, что это его дело, как.
– А если всё-таки увезут? – Денисов не отступал. – Там же флаконы менять каждые несколько часов, по его же пластырям. Люди Сенклера флакон не поменяют.
– Тогда позвонят мне, и я поеду. Больше некому, Кирилл, ты при стариках.
Денисов покачал головой и записал что-то на полях листа, хотя писать там было, по-моему, нечего.
Феликс тем временем перебрался на спинку стула и выпрямился.
– Товарищи! – проскрипел он. – Комендатура объявляет операцию успешно завершённой. Объект противника ликвидирован, агент Приёмник выведен из-под удара, личный состав потерь не понёс. Комендатура требует наградить отличившихся.
– Кого именно? – я сел на край стола.
– Коменданта, – сказал Феликс. – За руководство операцией.
– Ты руководил операцией по телефону, через Екатерину Андреевну.
– Связь, нерв армии, – отрезал Феликс. – Без связи нет руководства.
– Я тоже отличился, – Паскаль спустился по ножке стула и сел передо мной, поджав хвост. – Я весь день был в полной боевой готовности. Это очень утомляет, Михаил Алексеевич, вы не представляете, как. И я считаю, что награда должна быть материальной. Например, съедобной. Например, с кремом.
– Эклер на этой неделе ты уже съел.
– Это был плановый эклер, – Паскаль даже привстал. – А это наградной. Это разные эклеры, их нельзя путать, у них разное основание.
– Основание одно, Паскаль, у них тесто заварное.
Саня у косяка хрюкнул в кулак. Паскаль посмотрел на него с укоризной и стал медленно синеть от обиды, начиная с хвоста.
Нюша вылезла из-под стола и подошла ко мне. Она посмотрела на меня снизу и тихо спросила, почти шёпотом:
– Михаил Алексеевич, а они за нами вернутся?
В стационаре все замолчали. Даже Феликс перестал переминаться на спинке стула.
– Нет, – сказал я. – За вами никто не придёт. Из фонда никто, из лаборатории тоже. Там теперь полиция, а у дверей люди Сенклера.
– А за теми, кто там?
– За теми тоже. Там Ветшев. Он их не отдаст.
Нюша подумала и кивнула.
– Тогда хорошо, – заключила она и вернулась под стол.
Ксюша шмыгнула носом и отвернулась к окну, будто что-то там увидела.
– Так, – сказала она, повернувшись обратно и вытерев глаза рукавом. – Михаил Алексеевич, вы ели? Вы же опять не ели! Пойдёмте к Марине. Все пойдёмте! Чай, торт, нормально посидим хоть раз. Мы же неделю нормально не сидели!
– Я ел у Сенклера.
– Это было в обед! – Ксюша не сдавалась. – Это было давно!
Я посмотрел на Смолину, а она на стариков.
– Та идите уже, – Любовь Степановна выключила воду и вытерла руки о фартук. – Шо вы на меня смотрите, як на сторожа? Я посижу. Стариков я покормлю, замер в восемь сниму, Екатерина Андреевна мне всё написала. А не дай бог шо, позвоню, вы ж рядом будете. Идите, идите. Сынок, вы на себя в зеркало гляньте, вы ж зелёный уже, ото ж.
– Любовь Степановна, вы уверены?
– Я в своей жизни уверена в двух вещах, – сказала она. – Шо вы не ели и шо я вас отсюда выгоню. Идите.
Мы пошли.
В кафе «У Марины» в этот час у окна сидели двое, и больше никого. Марина стояла за прилавком у кассы, пересчитывала выручку и, увидев нас в дверях, считать не перестала.
– Шестеро, – сказала она, не поднимая глаз. – Два стола сдвигайте сами, у дальней стены. Стулья берите от окна, там двое, им хватит. Торт «Прага» есть, один целый и половина. Чай в двух чайниках. Больше ничего не дам, кухня в восемь закрыта.
– Марина Сергеевна, мы ненадолго, – начала Ксюша.
– Все так говорят, – отрезала Марина. – Сдвигайте.
Мы сдвинули столы. Саня принёс стулья от окна, двое у окна проводили их глазами, но промолчали. Едва Петрович сел с торца, у стены, как под его стулом что-то зашуршало. Заглянув под стол, я увидел Рогалика: кручёный, как всегда, грелень устроился у ботинок Петровича и смотрел вверх, на край стола, где должна была появиться тарелка.
Олеся вышла из кухни с двумя чайниками, поставила их на стол и только тогда посмотрела на меня. Она смотрела долго, сверху вниз, и по лицу у неё было видно, что ответ ей не понравился.
– Привет, – сказала она. – Ты на себя не похож. Ты спал вообще?
– Не спал, – ответил я. – И ел один раз. У Сенклера, правда, хорошо ел, он готовит лучше, чем я думал.
– У Сенклера? – Олеся приподняла бровь. – Ты обедал у Сенклера?
– Обедал. Потом расскажу. Я от него бутербродов ждал, а он сам у плиты стоял.
– Лучше, чем ты думал, – Олеся прищурилась. – А я, значит, как ты думал.
– Ты лучше всех, кого я знаю, и я это тебе говорил. Я про него думал хуже.
– Потом, – повторила она и села рядом со мной, подвинув стул так, чтобы её плечо оказалось у моего. – Ладно. Потом.
Марина принесла торт на большом блюде, нарезанный уже на ровные куски, и тарелки стопкой.
– Семь кусков, – сказала она. – Семь человек вместе с Олесей. Петрович, второй кусок у вас не ваш, передайте Сане.
– Я и не претендовал, – пробормотал Петрович, хотя на второй кусок смотрел.
– А этому, – Марина кивнула под стол, на Рогалика, – со стола ничего. Узнаю, что кормили, выгоню всех. Его вместе с вами.
Рогалик, услышав её голос, отполз от ботинок Петровича на ладонь и замер. Когда Марина отошла к кассе, он вернулся на место.
Первый кусок «Праги» я съел молча, весь, и только потом понял, что сижу на стуле, никуда не еду и никому не должен звонить. Чай был крепкий, с чабрецом. Олеся, видимо, помнила, какой я пью.
О лаборатории за столом не говорили. Двое у окна сидели в пяти метрах, Марина считала у кассы в десяти, и все за столом это понимали без меня. Говорили о другом.
– Вот вы смеётесь, – Саня облизал ложку, хотя никто ещё не смеялся, – а я, между прочим, ночью геройствовал. Мы с Михом поехали в одно место за пробирками. И там, короче, дежурный…
– Саня, – сказала Ксюша.
– … такой здоровый, вот такой, – Саня развёл руки на всю ширину стола, задев чайник. – А я ему говорю…
– Шестаков, – сказала Марина от кассы, не поднимая головы. – Здесь люди сидят. Ешь торт.
Саня обиженно посмотрел на Марину и замолчал.
Я откинулся на спинку стула. Олеся под столом положила ладонь мне на колено и не убирала. Смолина пила чай, держа чашку двумя руками, и впервые за неделю ни разу не посмотрела на часы. Ксюша рассказывала Денисову что-то про ретроградный эфир, а Денисов, не понимая ни слова, кивал. Петрович доедал свой кусок, аккуратно собирая крошки ложкой в одну кучку.
– Олесь, – сказал я. – У вас рыба есть? Сырая, любая.
– Минтай есть, на завтра. А что?
– Я Пуховику обещал. Он меня сегодня всего обнюхал и не нашёл, обиделся.
– Марина! – окликнула Олеся, повернувшись к кассе. – Можно одну рыбину из завтрашнего, для барса?
– Одна рыбина, двести сорок, – сказала Марина. – С Михаила Алексеевича вычту из чаевых. Бери.
– Чаевых он не оставляет, – сказала Олеся.
– Значит, в долг.
Олеся ушла на кухню, вернулась с пакетом, завязанным на узел, и положила его у моей тарелки. Потом села обратно и, не придвигаясь к столу, посмотрела в угол, под соседний столик.
Я проследил её взгляд. Под соседним столиком, на сложенном вчетверо полотенце, лежала Плюшка. Обычно она, стоило Ксюше сесть, выходила к ней и ложилась на ноги, всем своим солидным весом. Сегодня Ксюша сидела здесь уже полчаса, а Плюшка лежала в углу отдельно, на боку, и бока у неё были круглее, чем я помнил.
Я перевёл взгляд на Олесю. Она улыбалась, глядя на меня, и ждала, когда я догадаюсь сам.
– Олеся, – сказал я.
– Миш, ты врач или кто? – сказала она. – Смотри на греленей. Плюшка ждёт маленьких.
Глава 17
Отодвинув стул, я обошёл соседний столик и присел на корточки у полотенца.
Плюшка подняла голову, посмотрела на меня и опустила её обратно на лапы. Встречать меня она не встала, хотя раньше вставала всегда, даже если я заходил на минуту за пирожками. Я положил ладонь ей на бок, ближе к задним лапам, и подождал, пока она привыкнет к руке. Бок был тугой и горячее, чем положено греленю после ужина. Под пальцами, глубже желудка, один раз толкнулось, а потом толкнулось ещё, правее и слабее.
«…тяжело… лежать хорошо… живот не трогай… ладно, трогай, только тихо…»
– Тихо, – пообещал я ей вполголоса и повёл ладонь ниже, к паху.
Соски набухли и порозовели, шерсть вокруг них была выщипана до кожи. Гнездо Плюшка готовила себе заранее, по всем правилам, и полотенце под столиком сложила вчетверо, скорее всего, тоже она, а вовсе не Марина. Я поднёс к ней запястье, и браслет развернул окно.
[Вид: Грелень – Класс: Пет – Ядро: Уровень 1 – Сила 2 / Ловкость 3 / Живучесть 6 / Энергия 5 – Состояние: беременность, поздний срок]
– Ну? – Олеся стояла надо мной, сложив руки на груди, и улыбалась: диагноз она поставила раньше меня.
– Ждёт, – признал я, поднимаясь. – Ты права. Срок поздний, скоро будет рожать.
– Сколько их там? – Саня привстал на стуле, чтобы заглянуть под столик.
– Больше одного. Точнее скажу через неделю, сейчас на ощупь их не сосчитать, они там лежат друг на друге.
Ксюша сидела, держа на весу вилку с куском «Праги», и смотрела то на меня, то на Плюшку.
– Как это ждёт? – спросила она тонким голосом. – Михаил Алексеевич, как это? А почему я не знала? Она же ко мне всегда ложится, всегда, на ноги, я же её на днях чесала! Плюшенька, ты почему мне ничего не сказала?
Плюшка зевнула и отвернулась к стене.
– Она тебе и сказала, – заметил я. – Сегодня к тебе не пошла. Беременным греленям тяжело на ногах лежать, живот мешает.
– Я думала, она на меня обиделась, – Ксюша положила вилку. – Я ей в прошлый раз корм не тот принесла.
От кассы подошла Марина. Выручку она досчитала, на пачку уже надела резинку и держала её в руке, как дубинку.
– Так, – сказала она, остановившись над нашим столом. – Кто?
– Что кто? – не понял я.
– Отец кто, Михаил Алексеевич. У меня на кухне два греленя. Одна теперь, выходит, с приплодом. Я хочу знать, кто это устроил.
Все за столом одновременно посмотрели вниз, под ботинки Петровича. Рогалик, всё это время сидевший у его ноги, почуял внимание и попятился под стул, пока не упёрся в ножку хвостом.
– Других самцов у вас на кухне нет, – сказал я. – Так что это он.
– Этот? – Марина наклонилась и посмотрела под стол с тем выражением, с каким смотрят на пятно на скатерти. – Это который у меня тут пьяный лежал? Которого ваш знакомый с тростью из блюдца поил?
– Он самый. Я бы на него не грешил, да только он у вас на кухне один самец, выбирать Плюшке было не из кого.
– Ну конечно, – Марина выпрямилась. – Кто ещё. Напился, а потом вот. Я так и знала, что добром это не кончится.
– Марина Сергеевна, так не бывает, – начал было Денисов. – Срок беременности у греленей, насколько я помню…
– Кирилл Андреевич, я вас не спрашивала, как это бывает, – отрезала Марина. – Я спрашивала, кто.
Денисов закрыл рот и потянулся за чаем.
Петрович отодвинул стул, нагнулся и долго, внимательно смотрел под стол на Рогалика. Рогалик смотрел на него в ответ, прижав уши.
– Не похож он на отца, – выпрямляясь заключил Петрович. – Я за ним весь вечер смотрю. Он у меня с ботинка шнурок съел.
– Это у него от нервов, – вступилась Ксюша. – Он же теперь папа! Петрович, ну вы бы тоже нервничали!
– Я не грелень, – сказал Петрович и снова принялся за крошки на тарелке.
Марина постучала пачкой по краю стола.
– Ладно. Отец, мать, мне без разницы. Чьи грелени, Михаил Алексеевич?
– Мои. Оба мои, Рогалик в том числе, так что не смотрите на него так.
– Значит, и маленькие ваши. Вот и скажите мне, кто их будет кормить. Я на своей кухне ещё пятерых под ногами не потерплю, у меня санитарные нормы.
– Пятерых? – переспросила Олеся. – Марин, он же сказал, что не знает сколько.
– Я посчитала по её бокам, – сказала Марина. – Пятеро. Может, шестеро. Я всю жизнь живность по кухне гоняю, считать умею.
Корм с подкормкой для кормящей матери я ещё вытяну. Прививки маленьким и чипы с паспортами на бланке Гознака выходили тысячи по три на голову, если не больше, и это без корма. Сумма получалась такая, что лучше было пока не досчитывать.
– Кормить буду я, – сказал я. – Корм привезу, подкормку для кормящей тоже, место им найдём. Во что это обойдётся, я при всех считать не стану, иначе вы передумаете раньше, чем я договорю. Пусть рожает у вас, она тут привыкла, переносить её сейчас нельзя.
– У меня в кафе роддом, – повторила Марина.
– На две недели. Пока родит и пока маленькие не встанут на ноги. Потом я их у вас заберу, всех до одного.
– Михаил Алексеевич, – Марина посмотрела на меня сверху вниз, как смотрела Олеся, только без улыбки. – Вы мне уже рыбину должны.
– Я помню. Я, Марина Сергеевна, все свои долги помню, у меня их столько, что ни одного не получается забыть.
– Я тоже помню. Это я к тому, что у меня память хорошая.
Она развернулась и ушла к кассе. Рогалик выполз из-под стула, обошёл ботинки Петровича и улёгся у полотенца, рядом с Плюшкой, спиной к ней. Плюшка подняла голову, обнюхала его загривок и тяжело вздохнула.
«…пришёл… мешает… тёплый… пусть лежит…»
– Мих, – Саня ткнул меня локтем, – а давай одного назовём Шустрый? В честь меня.
– Нет! – сказала Ксюша раньше, чем я успел открыть рот. – Ни за что. Хватит в клинике одного Шустрого.
– Вот это сейчас обидно было, Ксюх.
Смолина допила чай и впервые за вечер посмотрела на часы. Я тоже взглянул. Было без двадцати девять, а будильник мне предстояло ставить на половину пятого, и сколько это часов сна, я решил не считать.
– По домам, – сказал я. – Екатерина Андреевна, вы тоже. В пять мы встречаемся у холодильника, раз вы всё равно придёте.
– Приду, – согласилась Смолина и встала. – Раньше вас приду. Ампулы я ещё раз пересчитаю, мне так спокойнее, вы не возражайте.
Олеся ушла на кухню снимать фартук. Я взял со стола пакет с минтаем, завязанный на узел, и сунул его под мышку. Пакет был холодный и на всё кафе пах рыбой так, что двое у окна обернулись. У кассы Марина подняла голову и выразительно посмотрела на пакет, а потом на меня.
– Двести сорок, – напомнила она.
В клинике горел свет только в стационаре и над крыльцом. Олеся осталась в приёмной, села на диванчик для посетителей и достала телефон, сказав, что подождёт и чтобы я не торчал там час. Я пообещал десять минут и сам себе не поверил.
Любовь Степановна сидела в стационаре на табурете у батареи, с вязанием на коленях, и при моём появлении вязание не отложила.
– Шо, уже? – спросила она, не поднимая глаз от спиц. – Я ж вам сказала, шоб вы домой шли. Сынок, вы адрес перепутали?
– Я на пять минут. Я рыбу принёс.
Пуховик, лежавший на пледе, поднял голову на середине фразы: пакет он учуял ещё от двери. Встав, он потянулся всем длинным телом, от передних лап до кончика хвоста, и подошёл ко мне, глядя на пакет.
«…рыба… вот она… я же говорил… где была так долго…»
– У Марины была, – объяснил я, развязывая узел. – Двести сорок рублей в долг, между прочим. Ешь медленно.
Минтай был холодный, с кухни, но Пуховик решил, что этого мало. Он лизнул рыбину, дохнул на неё, и по чешуе пошёл белый иней, а пакет у меня в руках захрустел. Я положил рыбину на пол, на кафель. Пуховик лёг рядом, прижал её лапой и с хрустом откусил ей хвост.
– Ото ж, – сказала Любовь Степановна, глядя на него поверх спиц. – Дождался. Весь вечер у двери лежал, як собака.
– Старики как?
– Замер сняла в восемь, ровно, у всех. Записала, вон лист. Граф поел, Найда попила и спит. Юрка просится, я сказала, шо до утра, вы так велели.
Из-за приоткрытой двери послеоперационной, где стояла накрытая полотенцем Юркина переноска, донеслось:
– Разрешите доложить. Я не просился. Я один раз уточнил, сколько времени до утра.
– Три раза, – поправила Любовь Степановна.
– Я уточнял для протокола, – сказал Юрка из-под полотенца и затих.
На полке над шкафом зашуршало. Феликс, оказывается, не спал. Перебравшись на край полки, он оглядел стационар сверху и, убедившись, что я никуда не тороплюсь, спрыгнул на спинку стула. Под крылом у него было зажато что-то блестящее.
– Товарищ главврач, – проскрипел он. – Комендатура ждала вас для проведения церемонии. Комендатура предлагала провести её днём, но вас днём не было.
– Какую церемонию, Феликс?
– Награждения личного состава по итогам операции «Приёмник». Вопрос о наградах был поставлен до кафе, вы его не закрыли. Комендатура закрыла его своими силами.
Он развернул крыло и выложил на сиденье стула три жестяные крышки от банок. Крышки были разные, одна от огурцов, с зелёной каймой, две от варенья, в клеточку. В центре каждой кто-то процарапал звезду, кривую, но узнаваемую.
– Это мои, – сказала Любовь Степановна, перехватив мой взгляд. – Он у меня их выпросил. Банки я с собой из дома привезла, с соленьями, а крышки ему зачем-то понадобились, я ж не знала. Звёзды сам драл, клювом. Полдня драл.
– Полвечера, – уточнил Феликс. – Полдня я руководил.
Паскаль слез с полки по боковине шкафа, ступая осторожно, задом наперёд, и сел у стула. Нюша вылезла из-под стола. Пуховик, не отрываясь от рыбы, скосил на них глаз и лапой прижал минтай плотнее.
– Внимание, – Феликс выпрямился. – Награждается младший сотрудник комендатуры Хамелеон. За полную боевую готовность в течение всей операции.
Он подтолкнул клювом крышку с огуречной каймой к краю сиденья. Паскаль взял её передними лапами, повертел, лизнул звезду и посмотрел на меня.
– Это несъедобное, – сообщил он.
– Это орден, – сказал я.
– Я понимаю, что это орден. Я просто констатирую. Я весь день был в полной боевой готовности, а награда несъедобная. Это, Михаил Алексеевич, неравноценный обмен.
– Плановый эклер на этой неделе ты съел.
– Я не про эклер! – Паскаль прижал крышку к груди и порозовел. – Я вообще эклер не упоминал. Я принимаю орден. Я просто говорю, что можно было бы и с кремом.
– Награждается Нюша, – продолжил Феликс, не обращая на него внимания. – Свинья. За разведданные.
Нюша подошла и встала перед стулом. Крышка в клеточку лежала на краю сиденья, вровень с её пятачком. Нюша посмотрела на неё и не взяла.
– А мне что с ним делать? – спросила она.
– Носить, – сказал Феликс.
– Где? У меня нет карманов.
– Хранить.
– Где?
Феликс посмотрел на меня поверх клюва. Ответа у комендатуры не было.
– Под подстилкой, – подсказал я. – Там, где ты яблоки прячешь.
– Я там ничего не прячу, – сказала Нюша. Потом подумала, взяла крышку зубами за край и унесла под стол. Там зашуршало, и крышка исчезла.
– Третий орден, – объявил Феликс, – комендатура оставляет за собой. За руководство.
– Разрешите обратиться, – раздалось из переноски. – Прошу рассмотреть мою кандидатуру. Я участвовал в операции. Я показал место по памяти. Это было в начале операции, но это тоже участие.




























