444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лиманский » Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 05:30

Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"


Автор книги: Александр Лиманский


Соавторы: Виктор Молотов

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Арестованным награды не положены, – отрезал Феликс. – Протокол. Освободитесь, тогда комиссия рассмотрит.

– Понял. А когда соберётся комиссия?

– Комиссия, это я. Когда сочту нужным.

– Понял, – сказал Юрка. – Разрешите тогда просто послушать.

– Разрешаю.

Феликс взял третью крышку в клюв, перелетел на полку и положил её на самый край, звездой вниз, чтобы снизу её не было видно. Любовь Степановна вздохнула, отложила вязание и поднялась с табурета.

– Ну всё, – сказала она. – Нагородились. Михаил Алексеевич, вот ей-богу, вы домой пойдёте или вас тоже под подстилку?

– Иду. Любовь Степановна, а вы сами во сколько домой? Вам тут до ночи сидеть никто не прописывал.

– Та досижу, сколько надо, – она махнула на меня спицами. – Мне с вязанием хорошо. Идите уже, сынок, не стойте над душой.

Пуховик доел рыбину вместе с головой и там, где она лежала, облизал до блеска кафель, с ледяной корочкой по краю. Потом подошёл ко мне и ткнулся мордой в колено.

«…вкусно… ещё будет?.. ты не уходи… ладно, уходи… тёплый человек завтра придёт…»

– Завтра приду, – сказал я ему. – В пять. Ты ещё будешь спать.

В приёмной Олеся так и сидела на диванчике с телефоном. Подняв голову, она посмотрела на мои руки, пахнущие рыбой, и сморщила нос.

– Ты сказал десять минут, а прошло двадцать пять, – сказала она.

– Там было награждение.

– Кого наградили?

– Всех, кроме меня.

До дома было двадцать минут пешком. Олеся взяла меня под руку, сунув ладонь мне в карман куртки, и первые пять минут мы шли молча. Я чувствовал, что «потом» уже наступило и она ждёт, с какого конца я начну.

– Ну, – сказала она на углу у аптеки. – Сенклер.

– Сенклер, – согласился я. – Я у него обедал.

– Это ты уже говорил. Ты мне скажи, зачем ты у него обедал. Ты с ним неделю назад разговаривал так, будто он тебе денег должен. А сегодня он тебе суп варит.

– Не суп. Но готовит он лучше, чем я думал, я тебе уже говорил.

– Миш.

– Я ему нужен был как врач, – сказал я. – Дело одно было, со зверями, по фонду. Сенклер влез в это дело, ему нужен был врач, которому он верит. Ночь я был в промзоне. Ничего такого. Посмотрел зверей, сказал, что с ними делать.

– А днём обедал.

– Да. Он сказал, что если я упаду у него на крыльце, ему придётся объяснять, откуда у него на крыльце врач.

Олеся хмыкнула. Мы прошли мимо остановки, на которой мёрз одинокий мужик с собакой на поводке. Собака посмотрела на меня, потом на Олесю, и, не учуяв ничего интересного, снова уткнулась носом в урну.

– Подробнее ты мне не расскажешь, – сказала Олеся без всякого вопроса в голосе.

– Не сейчас. Там не только моё дело, теперь там ещё и полиция. Когда закончится, расскажу.

– Полиция, – повторила она. – Ты мне это так говоришь, будто про погоду.

– Полиция была не по мою душу. Я там был врачом Сенклера, без фамилии.

– Это ещё хуже, – сказала Олеся. – Ты понимаешь, что это ещё хуже?

Я понимал. Врача без фамилии можно вписать в протокол потом, любым, если кому-нибудь понадобится. Сенклер это тоже понимал, и поэтому не велел мне называть фамилию, но спорить об этом на улице в десятом часу вечера мне не хотелось.

– Понимаю. Сенклер сказал, что решит, – ответил я.

– Сенклер сказал, – Олеся остановилась, вытащила руку из моего кармана и посмотрела на меня в упор, снизу вверх. – Миш, я тебя не держу. Я знаю, что ты всё равно поедешь, если звери. Я только хочу, чтобы ты мне говорил, куда. Хотя бы адрес. Хотя бы одним сообщением.

– Хорошо.

– Не «хорошо». Обещай.

– Обещаю. Адрес, одним сообщением.

Она кивнула, сунула руку обратно мне в карман и пошла дальше, прижавшись ко мне плечом. Больше она ни о чём не спорила.

Дома было тихо. Шторм спал на диване, на моём месте, и не поднял головы. На кухне в раковине стояла одна кружка. Олеся включила чайник, но я покачал головой. Сил на чай не оставалось.

– Во сколько тебе? – спросила она.

– В пять в клинике. Значит, в полпятого встать.

Олеся взяла с тумбочки мой телефон, сама открыла будильник, выставила четыре тридцать и показала мне экран.

– Вот, – сказала она. – Чтоб ты не забыл и не поставил на пять, а потом не бежал.

– Я бы не забыл.

– Ты в прошлый раз поставил будильник на воскресенье, а был понедельник, – Олеся положила телефон обратно, экраном вниз. – Ложись.

Я лёг, не раздеваясь до конца, в футболке. Олеся выключила свет, легла рядом и положила голову мне на плечо.

– Миш, – сказала она в темноте. – А маленьких куда?

– Каких маленьких?

– Плюшкиных. Марина их у себя не оставит, ты же видел.

– Раздадим. Хорошим людям. Через два месяца, когда можно будет от матери оторвать.

– Одного я заберу, – сказала Олеся. – Самого мелкого. Самого кручёного, в Рогалика.

– Шторм будет против.

– Шторма я уговорю, – Олеся зевнула. – Он против только первые три дня.

Я хотел спросить, против чего Шторм был в прошлый раз первые три дня, но не успел.

Будильник зазвонил в половине пятого, и я выключил его раньше, чем Олеся успела проснуться. По улице я шёл в темноте, под фонарями, с мокрыми после умывания волосами, и на перекрёстке у аптеки меня обогнала поливальная машина. Кроме поливальщика, на улице никого не было.

Смолина была в клинике раньше меня, как и обещала. Когда я открыл дверь стационара, она стояла у холодильника в халате, застёгнутом на все пуговицы, с волосами, убранными под шапочку, и держала в руке коробку с ампулами.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – сказала она. – Я их ещё раз пересчитала. Десять.

– В третий раз?

– В четвёртый. Два раза вечером и два сейчас, – она поставила коробку на стол. – Я понимаю, что это лишнее. Я всё равно пересчитала.

Ампулы стояли в гнёздах коробки, десять в ряд, тёмного стекла, без маркировки. Девять старикам и одна Пуховику, и больше их нигде не было, ни в этом холодильнике, ни в городе. Лишнего тут быть не могло, так что я Смолину понимал.

Старики спали. Граф лежал у решётки, вытянув передние лапы, и медленно и ровно дышал. Найда спала на своем одеяле в углу, свернувшись, нос под хвостом. Пуховик лежал на пледе у батареи, и одна лапа у него во сне подёргивалась. Из послеоперационной через приоткрытую дверь слышалось тихое посвистывание: Юрка спал, повиснув вниз головой на прутьях, как ему положено.

Я вымыл руки и надел перчатки. Смолина разложила на подносе шприцы, бритву, спиртовые салфетки и листок замеров с колонками на каждого, заполненными до вчерашних восьми часов; последнюю строку вписала Любовь Степановна.

– В пять тридцать, – сказал я. – Пока замер до дозы. Начинаем с Графа.

Замер до дозы вышел ровный, у всех, чуть выше вечернего. Граф проснулся, когда я положил ему ладонь под грудь, где Ядро у старого кота сидит глубже, чем у молодой, и посмотрел на меня без интереса, как на знакомую процедуру.

«…опять ты… руки тёплые… ладно… делай своё…»

В пять тридцать Смолина набрала первую ампулу. Я поднял Графу ту же переднюю лапу, что и вчера: выбритая полоска над веной ещё не заросла. Антидот я вводил медленно, по делению в несколько секунд, держа вторую ладонь у него под грудью. Ядро под ладонью ответило на дозу: чуть сбилось и через полминуты пошло сильнее и чаще.

– Граф, плюс два деления, – сказала Смолина, глядя через плечо на мой браслет. – Ровно.

– Дальше.

Мы шли по очереди, как вчера, в том же порядке. Смолина набирала, я колол. Старики просыпались, вздыхали, кто-то пытался отдёрнуть лапу, кто-то не пытался. Седьмой была Найда.

Найда проснулась сразу, как только я сел рядом с ней на корточки, и посмотрела на меня мутным старческим взглядом. Лапу дала сама. Пока я брил ей полоску над веной, она лежала тихо и только раз повела ухом.

«…опять колоть… не надо… ну коли… больно не будет?..»

– Не будет, – пообещал я.

Я ввёл антидот так же медленно, как остальным. На последнем делении Ядро у неё под ладонью один раз сильно толкнулось, и замолчало.

Я не убрал ладонь. Секунда прошла, потом вторая. Под пальцами было пусто, только часто, испуганное сердце стучало отдельно. На третьей секунде Ядро толкнулось снова, слабо, и опять пропало.

– Михаил Алексеевич, – голос у Смолиной не изменился, но планшет она опустила. – Минус четыре. Минус пять.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди… нет, не уходи…»

Найда заскулила и попыталась встать. Свободной рукой я придержал её за холку.

– Время, – сказал я. – Пишите время. Каждую минуту замер.

– Пять сорок восемь, – Смолина уже писала. – Михаил Алексеевич, может, ещё одну, на добор…

– Ещё одной нет. Последняя Пуховика.

– Я знаю. Я спросила.

Ядро под ладонью ударило в третий раз, с длинной паузой после удара. Ритм был редкий и неровный, но каждый удар, когда он приходил, был полный, сильный, без дрожи. Ядро било само.

Провал случился на последнем делении, в ту самую секунду, когда доза зашла целиком, и старое Ядро сбрасывало рывками то, что вытравил антидот.

Я положил вторую ладонь ей на бок и толкнул через эмпатию то немногое, что умею: тепло, ровное и спокойное, в такт собственному сердцу.

– Пять сорок девять, – сказала Смолина. – Минус три.

Найда перестала скулить. Голову она положила обратно на одеяло и закрыла глаза.

– Пять пятьдесят. Минус два. Михаил Алексеевич, удары чаще.

– Вижу.

Под ладонью Ядро ударило, потом ещё, уже без провала между ударами, и пошло ровно, медленнее, чем у Графа, но ровно. Ещё через две минуты Смолина назвала ноль, а ещё через одну, плюс один.

«…тепло… не бьёт… спать…»

Найда уснула у меня под рукой. Я посидел рядом ещё немного, пока не понял, что колени у меня затекли и левую ногу я почти не чувствую. Встать пришлось, опираясь на решётку.

– Остальные, – сказал я. – Двое и Пуховик.

Двое оставшихся стариков приняли дозу спокойно. Пуховик проснулся, только когда я брил ему лапу, посмотрел на меня обиженно и чихнул снежинкой мне в рукав.

«…рано… темно ещё… рыба будет?..»

– Рыбу ты вчера съел. Лежи.

Он вздохнул, положил морду на плед и не открывая глаз, дал мне ввести антидот.

Ровно в шесть Смолина сняла замер. Он вышел ровный, у всех девятерых, и у Пуховика тоже, а у Найды выше вечернего на одно деление. Смолина записала цифры, поставила время и мелко и аккуратно расписалась внизу листа, как в журнале операций.

– Вторая доза прошла у всех, – сказала она. – Михаил Алексеевич, я в пять сорок восемь подумала…

– Я тоже, – сказал я. – И хорошо, что её не было. Тварь так быстро не возвращается, ей не на чем держаться, пока в крови антидот. Это старое Ядро сбрасывало то, что антидот за ночь вытравил, и сбрасывало рывками, иначе оно не умеет. Вторая ампула дала бы ему только лишнюю работу. Записывайте как реакцию на дозу, с цифрами по минутам. Покажем Петровичу.

– Я бы набрала, – сказала Смолина, не поднимая глаз от листа. – Если бы была одиннадцатая…

– Знаю. Поэтому в следующий раз, когда у вас рука потянется к лишней ампуле, вы скажете об этом вслух, как сегодня. Вы сказали, я услышал, всё правильно.

Я заглянул в послеоперационную и снял с переноски полотенце. Юрка висел вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совершенно не сонными.

– Разрешите доложить, – сказал он. – Я не спал с пяти сорока восьми. Я слышал. Найда жива?

– Жива. Спит.

– Хорошо, – Юрка шумно выдохнул. – Это очень хорошо. Разрешите вопрос. Сейчас утро?

– Утро. Шесть часов, Смолина уже лист подписала, всё по протоколу, как ты любишь.

– Значит, арест окончен?

Глава 18

– Окончен, – я открыл дверцу переноски. – Изоляция кончится, когда получишь антидот. Я позвоню Ветшеву, вдруг у него осталась лишняя ампула. До тех пор из послеоперационной ни шагу, подоконник и решётка твои.

Юрка выбрался на край переноски, расправил одно крыло во всю ширину, сложил обратно и, подумав, посмотрел на подоконник. Я молча перенёс его туда.

– Разрешите доложить, – сказал он с подоконника, тише. – Я теперь не арестованный. Я прошу комиссию рассмотреть мою кандидатуру.

– Комиссия спит, – проскрипел из стационара Феликс. – Комиссия рассматривает только в рабочее время.

В восемь Смолина сняла ещё один замер, такой же ровный, передала лист Любови Степановне и ушла отсыпаться до вечера. Ночью дежурить выпадало ей.

В девять я открыл приём, и к половине десятого стало понятно, что клиника почти неделю жила без меня и прекрасно приспособилась.

Ординаторскую в новом крыле я не узнал. Стены были увешаны листами замеров, по одному на каждого старика, с колонками цифр и стрелками, нарисованными красным фломастером. Над столом висел график доз антидота, расчерченный по линейке рукой Смолиной, а рядом, на кнопке, – листок Любови Степановны с подписью «КОРМЁЖКА СТАРЫХ», где у Графа стояло «каша+мясо», а у Найды «каша, мясо мелко, не даёт, не настаивать». Стол целиком занимали коробки. Коробок было шесть, картонные, заклеенные скотчем, и на каждой маркером было написано «НЕ ТРОГАТЬ. П.».

Сесть за стол было некуда. Чайник стоял на подоконнике, кружки, на полу, в ряд под подоконником.

В приёмной было не лучше. За стойкой сидела Любовь Степановна, и вела запись в школьной тетради в клетку. Ксюша стояла рядом, растерянная, с журналом записи в руках.

– Михаил Алексеевич, – увидев меня сказала Ксюша. – Я ничего не понимаю.

– Шо тут понимать, – Любовь Степановна не подняла головы от тетради. – Всё ж записано.

Я заглянул в тетрадь. Записи шли столбиком, без числа и без часов: «рыжий, хозяин нервный, чихает», «бабка с третьего, смотреть стариков, НЕ ПУСКАТЬ», «собака большая, хромает, хорошая», «кот искрит, СРОЧНО». Времени не было ни у одной.

– Любовь Степановна, а время?

– Время я в голове держу.

– А если вы уйдёте?

– А куда я уйду, – она пожала плечами. – Я тут.

– Я всю неделю записывала в журнал, – Ксюша показала мне раскрытый журнал, где всё было расписано по получасам, ровным почерком, с телефонами. – А Любовь Степановна записывала в тетрадь. А люди приходили и по журналу, и по тетради, а кого записали в тетрадь, тех нет в журнале. И наоборот.

– И шо? – сказала Любовь Степановна. – Пришли же. Всех приняли.

– Кто принимал?

– Кирилл Андреевич, – сказала Ксюша. – Он и по журналу принимал, и по тетради. Он говорит, у него к вечеру голова болела.

В дверях приёмной стояли двое: пожилая женщина в пуховом платке и вторая, помоложе, с переноской. Переноска была пустая, это было видно сквозь решётку. Обе с интересом смотрели в коридор, в сторону стационара.

– А правда, что у вас тут старые звери с той стороны? – спросила пожилая. – Из отлова? Мне соседка говорит, вы их от смерти забрали, всех девятерых. Мы только глянуть.

– Это не зоопарк, – сказала Любовь Степановна, поднимаясь из-за стойки. – Ото ж записано, НЕ ПУСКАТЬ, я ж вам вчера сказала. И позавчера сказала. Шо вам там смотреть? Звери болеют. Когда вы болеете, вас тоже смотреть приходят?

– Приходят, – сказала пожилая с достоинством. – Внуки.

– Вот и идите к внукам.

Женщины ушли, оглядываясь. Младшая унесла переноску так же пустой, и зачем она её приносила, я так и не понял.

Первым я взял «кот искрит, срочно». Хозяин кота сидел на диванчике для посетителей с переноской на коленях, сам взъерошенный, как его кот, и каждые несколько секунд из переноски сухо щёлкало. Над решёткой при этом поднимался синеватый дымок, и до стойки доносило палёной шерстью.

– Чихает, – вставая сказал хозяин. – Со вчерашнего вечера. Каждый раз вот так. Он у меня электрический, Ядро у него такое, но раньше никогда не искрил. А тут на занавеску чихнул, у меня занавеска затлела.

Мы прошли в процедурную. Кот оказался крупный, серый в полоску, с опалёнными с одной стороны усами. Браслет показал второй уровень Ядра, стихия электрическая, и раздражение слизистой носа.

Кот чихнул прямо на браслет. С носа у него сорвалась искра и щёлкнула мне по пальцу. Я отдёрнул палец и подул на него.

– Ел что-нибудь необычное? – спросил я.

– Да ничего, – хозяин подумал. – Хотя… у меня шоколадка лежала на столе. Я пришёл, а шоколадки нет. Я думал, сын съел.

– В обёртке шоколадка?

– В фольге. А что?

Я прощупал коту живот. Тот был мягкий, без вздутия, но в одном месте, чуть левее середины, под пальцами был плотный комок размером с крупную горошину. Кот заворчал, но не вырывался.

«…колется… внутри колется… и в носу щекотно… отдай шоколадку…»

– Шоколадку он съел, – сказал я. – Вместе с фольгой. Фольга проводит ток, а у него электрическое Ядро, вот он её и заряжает изнутри. Заряд копится и уходит через самое мокрое место, через нос. Отсюда искры. Комок маленький, проход не перекрыт, резать не будем. Сейчас дам вазелиновое масло, по ложке три раза в день, через сутки-двое выйдет сам. До тех пор держите его подальше от занавесок.

– А шоколад ему можно?

– Шоколад ему нельзя ни с фольгой, ни без, – сказал я. – Это вы сына спросите, откуда кот знает, где у вас шоколадки лежат.

Когда хозяин с котом ушли, в приёмной на полке под потолком зашевелился Феликс. Как он туда попал, я не видел. Пост коменданта у него был в стационаре, но с утра он, похоже, решил провести инспекцию.

– Буржуазная фольга, – проскрипел он, глядя на дверь, за которой скрылся хозяин кота. – Классовый враг проникает в желудок трудящихся под видом сладостей.

– Феликс, – сказал я, – в приёмной люди.

В приёмной действительно сидел следующий: мужчина с большой хромой собакой. Он поднял голову и посмотрел на полку. Любовь Степановна, не вставая, взяла со стойки покрывало, которым накрывала клетку на ночь, и одним движением набросила его на Феликса. Под покрывалом пискнуло и затихло.

– Попугай у нас, – пояснила она мужчине. – Старый. Радио наслушался.

Под стойкой у ног Сани лежал Кувалда. Саня ел бутерброд с колбасой, и Кувалда, не мигая следил за колбасой, положив тяжёлую морду на лапы. Когда Саня откусывал, Кувалда сглатывал.

К одиннадцати я принял пятерых и попробовал вернуть себе ординаторскую.

– Петрович, – сказал я, заглянув к нему в лабораторию, – а коробки ваши в ординаторской. Можно их куда-нибудь…

– Нельзя, – сказал Петрович, не отрываясь от микроскопа.

– Почему?

– Там реагенты. Их нельзя на свет, в тепло и трясти. В ординаторской свет только верхний, батарея далеко, никто не трясёт.

– Мы там обедать не можем.

– Обедайте в приёмной.

– В приёмной люди.

Петрович поднял голову от микроскопа и долго смотрел на меня, ничего не говоря.

– Михаил Алексеевич, реагенты стоят денег, – сказал он. – Вы сами их считали.

Тут спорить было не с чем, и я ушёл.

Выручил Саня. Он доел бутерброд, отдал Кувалде последний кусок колбасы и пошёл в подсобку, где пропадал минут десять. Вернулся он сияющий, с уличным термометром, который висел у нас за окном подсобки.

– Петрович! – заорал он с порога лаборатории. – В подсобке плюс четырнадцать! Окно на север, света ноль, там вообще никто не ходит! Там у вас реагенты лучше сохранятся, чем в ординаторской, там батарея!

Петрович взял у него термометр, долго смотрел на шкалу, потом сходил в подсобку и минут пять стоял там, держа ладонь на стене.

– Четырнадцать, – признал он, вернувшись. – Ладно. Нести по одной. Не трясти. Шестаков, тебя это особенно касается.

Коробки уехали в подсобку одна за другой, на руках у Сани и Денисова, впереди с Петровичем. К обеду в ординаторской освободился угол стола, ровно на три тарелки. Остальное заняли листы замеров, которые Смолина снимать со стены запретила ещё вчера.

Обедали мы втроём: я, Ксюша и Денисов. Саня ушёл выгуливать Кувалду, а Петрович ел у себя в лаборатории, прямо у микроскопа, и уговаривать его никто не стал.

Любовь Степановна принесла из дома борщ в трёхлитровой банке, завёрнутой в полотенце, и пирожки с капустой в пакете. Борщ она разогрела в ординаторской, в микроволновке, и разлила по тарелкам, не спрашивая, кто сколько хочет. Мне досталось до краёв. Я съел полтарелки, не поднимая головы, и только тогда понял, что последний раз ел по-человечески вчера у Сенклера, а утром стоя выпил чай.

– Михаил Алексеевич, вы как будто неделю не ели, – сказала Ксюша, пододвигая ко мне пакет с пирожками.

– Почти неделю.

– А Любовь Степановна говорит, вы вчера весь торт один съели.

– Один кусок. Свой. Любовь Степановна там не была.

– Ей Марина Сергеевна утром звонила, – Ксюша взяла пирожок, – про роддом рассказывала.

Денисов ел молча, аккуратно, сдвинув тарелку к самому краю, чтобы не задеть локтем лист замеров Графа, висевший на стене прямо над столом. Он поглядывал на меня и дважды открывал рот, но так ничего и не спросил.

Я доел, отодвинул тарелку и решил, что откладывать дальше не стоит. Вопрос у Денисова всё равно будет, и лучше его опередить.

– Я вам одну вещь скажу, – начал я. – Пока только вам двоим. Про фонд, который лабораторию держал.

Ксюша положила пирожок обратно в пакет. Денисов выпрямился.

– У фонда на бумагах эмблема, вы её видели. Когда я показал её Сенклеру, он на неё долго смотрел, а потом сказал, что знает, чьи это деньги. Гольдмана.

– Давида Марковича? – Ксюша моргнула. – Нашего?

– Нашего. Другого Гольдмана я не знаю, и Сенклер, думаю, тоже.

– Не может быть, – сказала она сразу, ни секунды не думая. – Михаил Алексеевич, он же нам клиентов шлёт. Он же Бастиона своего нам доверил, когда тот задыхался. Он за зверей знаете как переживает! Он не мог.

– Сенклер говорит только, что он мог вложить.

– А сам Давид Маркович что говорит?

– Ничего. Он улетел, с ним нет связи. Сенклер сказал, что спросит его сам, когда тот вернётся.

Ксюша посмотрела на Денисова, ища поддержки. Денисов её не поддержал. Он отложил ложку и вытер губы салфеткой и сложил её вчетверо.

– Михаил Алексеевич, – сказал он медленно, – я Давида Марковича знаю меньше вашего. Но такие люди, по-моему, деньги не вкладывают, не посмотрев, куда. У него питомник, у него бухгалтерия и юристы. Он двадцать лет грифонов разводит, и у него на каждого грифона по три справки. Чтобы он отдал деньги в фонд и не спросил, что фонд с ними делает…

– Он мог спросить, а ему могли соврать, – перебила Ксюша. – Кирилл Андреевич, ну вы же видели этот фонд! У них на сайте котики, в отчётах спасённые звери! Им кто угодно бы поверил!

– Мог, – не спорю согласился Денисов. – Я не говорю, что он знал. Я говорю, что он мог знать.

Они оба посмотрели на меня. Я взял пирожок, откусил и подумал, что от Денисова такие слова я слышу впервые. Неделю назад он сказал бы «я не уверен» или «я бы предположил». Сейчас он сказал «мог знать» и не стал отступать, хотя Ксюша смотрела на него с упрёком.

– Вы оба правы, – сказал я. – Это и плохо. Если он не знал, его использовали, и он нам ещё спасибо скажет. Если знал…

Я не договорил, остальное я и так знал. Клиенты «Золотого питомца», которых Гольдман слал нам по нашему уговору, платили по прейскуранту, умноженному на пять. Не вся наша касса держалась на них, но заметная её часть. Если всплывёт, что деньги Гольдмана шли в фонд, который выкачивал нуклеолимфу из старых зверей, владельцы грифонов, приезжающие к нам по его рекомендации, могут перестать их возить. Кто-то из брезгливости, кто-то из осторожности. И тогда уже будет неважно, знал он или нет.

– Если знал, нам будет плохо в любом случае, – сказал я вслух. – Если не знал, тоже не очень. Так что мы сейчас ничего не делаем.

– Совсем ничего? – Ксюша нахмурилась.

– Совсем. Гольдману не звоним, клиентам его ничего не говорим, в журнале ничего не пишем. Ждём, пока его спросит Сенклер. Он с ним на «ты», ему он ответит честнее, чем мне.

– А вы?

– А я спрошу его сам, когда он вернётся. Отдельно. Мне он тоже кое-что должен ответить. – Я посмотрел на Ксюшу. – И мне не всё равно, что он скажет, я его тоже давно знаю.

Ксюша подумала, взяла обратно свой пирожок и откусила. Жевала она медленно, глядя в стол.

– Я всё равно думаю, что он не знал, – сказала она, дожевав.

– Думай, – разрешил я. – Только вслух никому.

– А вы как думаете?

– Я думаю, что хочу ещё борща.

Денисов хмыкнул в кружку. Я встал и пошёл к плитке, но дойти до кастрюльки не успел. Из приёмной донёсся голос Любови Степановны, громкий, на весь коридор:

– Михаил Алексеевич! Рыжий, хозяин нервный! Шо вы там едите, я вас сколько звать буду⁈

* * *

Приём кончился в семь. Последней была девочка с хомяком, который, по её словам, разучился бегать в колесе, а на деле просто растолстел. Я как можно мягче объяснил это девочке, выписал хомяку диету из морковки, посоветовал сменить колесо на побольше.

Ветшеву я дозвонился ещё между приёмами, со второго раза. Про Юрку он выслушал молча и сказал, что одну ампулу держал в зале на всякий случай и отдаст. К шести её привёз человек Вязова, отдал Ксюше на стойке и уехал, так ничего и не сказав. Юрке я ввёл её в послеоперационной сразу после хомяка. Всю процедуру он провисел неподвижно и только в конце доложил, что больно не было, и спросил, считается ли это участием в операции. Потом я выпустил его и пошёл в ординаторскую.

Там уже собрались все, кто был в клинике. Ксюша сидела на подоконнике рядом с чайником, Саня на полу у двери, а Кувалда лежал поперёк порога. Денисов занял единственный стул у освобождённого угла стола, а Петрович стоял у стены и искал ошибку в графике доз. Любовь Степановна домывала банку в раковине.

Феликс сидел на шкафу, рядом с ним Паскаль, оба смотрели вниз. Нюша пришла из стационара своим ходом и устроилась под столом, Юрка висел на карнизе. Последним в дверь протиснулся Пуховик, переступил через Кувалду, который на него даже не поднял головы, и лёг мне в ноги.

Я налил себе чаю и сел на край стола.

– У меня ко всем вопрос, – сказал я. – Про зов.

Все замолчали. Ксюша поставила кружку.

– Мы всё это время думали, что зов идёт из лаборатории, – продолжил я. – Из чьей-то лаборатории. Нюшу в своё время увело через промзону, Паскаль шёл по линии и не слышал Феликса. Тихона, похоже, держали четверо суток в тёплом помещении и отпустили сытого. Лабораторию мы нашли и закрыли, видели, что там делают со зверями. Про зов там никто ничего не сказал. И с той ночи, когда звало Пуховика, зова ни разу не было.

– Так это ж хорошо, – с пола сказал Саня. – Не зовёт, и ладно. Значит, лабораторию закрыли, и всё кончилось.

– Если это была лаборатория, – сказал я. – А если нет?

– А если нет, то что?

– А если нет, то оно где-то есть, Сань, и просто молчит.

Денисов достал из кармана халата сложенный вчетверо листок, развернул и разгладил его на столе. Листок был тот самый, с пометками на полях, мелкими, в несколько слоёв, разными ручками.

– Я выписал, что у нас есть, – сказал он. – Тогда, после первых случаев, мы записали, что сигнал управляет только базовым движением. Ведёт, но не пользуется зверем. Ни одного зверя он не заставил сделать то особенное, что зверь умеет. Никто не морозил, никто не прятался. Шли ногами. – Он постучал пальцем по листу. – В лаборатории фонда, Михаил Алексеевич, зверей не водили. Их держали. С катетерами. Им незачем было звать.

– Вот, – сказал я. – Я об этом же. Им незачем было звать, у них всё, что им было нужно, уже лежало по клеткам.

– Меня не звало, – сказал Паскаль со шкафа. – Я хочу, чтобы это было отражено. Я шёл сам. У меня было дело.

– Какое? – спросил Феликс.

– Личное.

– Протокол по первому зову, пункт третий, – проскрипел Феликс. – Единица Хамелеон шёл по линии, на окрик коменданта не отвечал, по форме не докладывал. Личных дел у Единицы Хамелеон в протоколе не значится.

Паскаль посинел от хвоста до середины спины и отвернулся к стене.

– Нюша, – сказал я. – Ты помнишь, как тебя звало?

Нюша вылезла из-под стола. Подумала она долго, так что все успели посмотреть на неё и отвести глаза.

– Я помню, что шла, – сказала она. – Я не помню, куда. Мне не было страшно. Мне было… как будто надо. Как когда есть хочется, только не есть. – Она подумала ещё. – Михаил Алексеевич, в лаборатории мне было бы страшно. Я это точно знаю.

– Откуда?

– Я там жила. Мне там всё время было страшно.

Ксюша на подоконнике тихо шмыгнула носом.

Я опустил руку и положил ладонь Пуховику на голову.

«…тихо… давно тихо… не зовёт… ты спрашиваешь, а оно молчит… я бы сказал…»

– Пуховик говорит, что тихо, – сказал я вслух. – С того раза ни разу.

– А Ветшев? Михаил Алексеевич, вы у Ветшева спрашивали? – Денисов поднял голову от листа.

– Не спрашивал. Днём говорили только про ампулу, а ночью там было не до того.

– Он там целый год сидел, – сказал Денисов. – Если что-то было рядом, он бы знал.

– Спрошу, когда его звери встанут.

Петрович всё это время молчал у стены. Теперь он повернулся.

– Мерить мне нечего, – сказал он. – Что звало, в пробирку не наберёшь. Принесёте пробу, посмотрю.

– В этом ты прав, – кивнул я.

– А пока что? – спросила Ксюша.

– А пока версий нет.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

– Комендатура вносит в протокол, – объявил он. – Зов. Источник не установлен. Связь с лабораторией фонда не установлена. Признаков активности с последнего эпизода не зафиксировано. Дело не закрыто.

– Записывай, – согласился я.

Расходились медленно. Ксюша ушла последней из людей, напомнив мне от двери, что Марина звонила насчёт корма для Плюшки и что корм надо купить завтра, а не послезавтра. Саня увёл Кувалду. Денисов, задумавшись, сложил свой листок, сунул его в карман и не прощаясь ушёл. Любовь Степановна вытерла руки, сняла фартук и сказала мне, чтобы я тоже шёл и не сидел тут, як сыч. Звери вернулись в стационар, Пуховик, оглядываясь, ушёл последним.

Я остался один и не вставал.

Чай в кружке остыл, я его так и не допил. Посидеть я собирался минуту, а сидел уже десять, и вставать совершенно не хотелось.

У порога я посмотрел на Кувалду, когда его уводил Саня. Пёс шёл рядом с ним спокойно, носом к колену, и Саня держал поводок свободно, и смотреть на них было приятно. Только хорошо им стало не через неделю, как я тогда пообещал Сане. Через неделю пёс разнёс ему квартиру и ушёл, и Саня искал его по дворам. А когда мне пришлось подписывать на Кувалду акт под своей лицензией, я спросил с Сани за собственное обещание. Шестаковым назвал, по фамилии, при всех. Саня тогда ничего не ответил. Он и сейчас бы ничего не ответил.

Прогноз и ошибка были мои, а сорвался я на Сане, потому что он стоял ближе всех.

Я посмотрел на свои руки. Руки лежали на столе спокойно, не дрожали, только пальцы правой я почему-то держал согнутыми, и разогнуть их получилось не сразу. Неделю я спал по три-четыре часа, а две ночи из неё не спал совсем. Ел, когда кормили. Три раза за эту неделю я ловил себя на том, что читаю одну и ту же фразу в карте по второму кругу.

Тело было молодое и держало. Только держало оно, как держит хорошо собранный мотор без масла: ровно, громко и до какого-то момента. Ошибиться с прогнозом на Кувалду в нормальном состоянии я бы мог, но сорваться потом на Сане, вряд ли.

Ладно, Покровский. Ты устал. Это тоже диагноз, и лечится он не антидотом.

Дверь ординаторской открылась. На пороге, в куртке стояла Смолина, с сумкой через плечо, выспавшаяся и совершенно не удивлённая, что застала меня здесь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю