444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лиманский » Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 05:30

Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"


Автор книги: Александр Лиманский


Соавторы: Виктор Молотов

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Эклер, – напомнил над умывальником Паскаль.

Он был всё ещё белый, под халат, и только на кафеле над раковиной у него стал проступать обычный зеленоватый цвет, пятнами, начиная с хвоста.

– Эклер, – повторил он настойчивее. – Обещано при свидетелях. Сверхурочные. Ночные. Повышенной опасности. Сушёный банан я уже съел, он не считается.

– Где я тебе в пять утра возьму эклер?

– Это уже не мои трудности, – Паскаль надулся и стал проступать быстрее. – Это трудности администрации.

Любовь Степановна, сидевшая с грелкой на коленях, вздохнула и потянулась к своей сумке на подоконнике.

– Та на, на, ирод, – проворчала она, доставая из сумки свёрток в салфетке. – Я ж к чаю брала. Два было. Один тебе, второй Михаилу Алексеевичу, он вчера и котлеты свои не доел, шо я, не вижу.

Паскаль спустился по кафелю, принял эклер обеими лапами и замер с ним, не веря.

– Один в неделю, – напомнил я. – В счёт следующей.

– Я помню, – пробубнил Паскаль с набитым ртом. – Вы мне это всю жизнь будете припоминать. Я тоже буду.

К семи часам за окном стационара серо и мокро рассвело, и я выключил верхнюю лампу.

Любовь Степановна сидела на табурете у стола в Ксюшином запасном халате, который был ей мал в плечах и который она за ночь вымочила грелками до самых локтей. Она поставила на колени пустую кастрюлю из-под горячей воды и не вставала.

– Ой, сынок, – заохала она. – Ой, мамочки. Ног не чую. Я ж в Ростове на свадьбе у сестры так не плясала, как тут у вас на коленках ползала. Встать не могу. Вы мне не помогайте, я сама. Сейчас посижу и сама.

– Посидите, – согласился я. – Чаю вам Ксюша сделает.

– Та какой чай, – пробормотала Любовь Степановна и закрыла глаза. – Сделает, так выпью.

Ксюша ушла ставить чайник, держась за стенку. Саня проснулся, сказал «а?» и опять уснул. Я сидел на краю стола, рядом с Юркиной переноской, и медленно ел второй эклер Любови Степановны, откусывая маленькими кусками, чтобы хватило на подольше. Руки у меня всё ещё мелко дрожали, но эклер я держал.

Денисов собирал в лоток пробирки для повторной крови. Он встал с табурета, потянулся, хрустнув спиной, и тут к нему подошёл Пуховик.

Барс всю ночь пролежал у переносок и встал оттуда только теперь. Шёл он медленно, вразвалку, мимо меня, к Денисову, и ткнулся носом ему в ладонь, в которой тот держал лоток.

Денисов отвёл лоток в сторону.

– Ты чего? – удивился он. – Пуховик, я тебе не еда. Иди к Михаилу Алексеевичу.

Пуховик не пошёл. Он ткнулся снова, сильнее, и чихнул снежинками Денисову на рукав.

«…и меня… проверь меня… внутри… стучит не так…»

Эклер пришлось положить на край стола.

– Кирилл, – сказал я. – Он просит, чтобы ты его проверил.

Денисов посмотрел на барса, потом на меня. За ночь у него под глазами залегли синие тени, и очки он так и не поправил.

– Михаил Алексеевич, он здоров, – сказал он мягко, как говорят больному, который просится на рентген без показаний. – Он всю ночь лежал рядом с ними, это же нормально, ему тревожно, он за вами повторяет. У него Ядро четвёртого уровня, молодое, его не трогали. Его никто ничем не кормил, он у нас всё время на глазах.

– А ну-ка проверь его, – нахмурился я.

Я сказал это негромко, но Ксюша остановилась в дверях с чайником в руках, а Любовь Степановна открыла глаза.

Денисов постоял ещё немного, потом поставил лоток на стол.

– Пойдём, – сказал он Пуховику. – Пойдём, раз ты сам просишь.

Пуховик пошёл за ним в коридор, к эфирографу, сам, без поводка, ни разу не оглянувшись на меня. Я встал и пошёл следом. В дверях аппаратной я остановился и стал смотреть, как Денисов укладывает барса на платформу и как Пуховик ложится, послушно положив голову на передние лапы.

Эфирограф собирал модель три минуты. Денисов стоял перед экраном, сложив на груди руки. Мне были видны только его спина и затылок, пока модель медленно складывалась из сетки в Ядро. Денисов наклонился к экрану, нажал клавишу, и рядом с Ядром Пуховика на экране встало вчерашнее Ядро Пирата, из его столбика, из записи в восемнадцать сорок.

Он повернулся ко мне. Глаза за кривыми очками у него стали совсем круглые, он открыл рот, но не сразу смог что-то сказать.

– Михаил Алексеевич, – выговорил он. – У Пуховика тот же чужой ритм.

Глава 7

Денисов повернулся обратно к экрану и вытащил из нагрудного кармана свой листок.

Столбик на нём шёл с вечера, мелким ровным почерком, по часам и по кличкам. Он провёл пальцем вниз до записи в восемнадцать сорок, приложил листок к краю экрана и долго водил глазами с бумаги на модель и обратно.

– Та же частота, – проговорил он. – Михаил Алексеевич, удар в удар. Вчера в восемнадцать сорок у всех девятерых была одна частота на всех, вот она, у меня записана. И у него сейчас ровно она.

Пуховик лежал на платформе, положив голову на передние лапы, и смотрел на меня снизу. Денисов закончил с ним ещё минуту назад, но барс не слезал, только шевельнул ухом, когда я подошёл и сел рядом на край.

Я положил ладонь ему на бок. Шерсть была холодная и чуть сырая после ночи на кафеле. Ядро под ладонью билось часто и ровнее, чем вообще бывает у живого зверя: за целую минуту я не поймал у него ни одной паузы.

Ночью я видел, что звери, рядом с которыми он ложится, дышат ровнее, чем в начале ряда, и записал это в заслуги барсу. Крупное спокойное тело рядом и холод от его шерсти помогают зверю в переноске, ничего удивительного я в этом не нашёл. Теперь та же картина читалась иначе. Пуховик ложился вдоль переносок, прижимался к решётке боком, и чужой ритм уходил с соседа на него. Старикам становилось легче, потому что часть того, что их гнало, забирал себе молодой барс четвёртого уровня, а сил на это у него хватало.

– Он снимал с них, – сказал я. – Кирилл, он всю ночь лежал и снимал это с них на себя.

Денисов перевёл взгляд с барса на листок и обратно.

– Так же не бывает, – неуверенно возразил он. – Ритм с одного Ядра на другое не переходит. Через решётку, через воздух… Михаил Алексеевич, я про такое нигде не читал. Ядра друг другу ничего не передают.

– Он сам лёг к решёткам, – я провёл ладонью по загривку барса. – Прижался к ним боком, сразу к трём переноскам, и Граф был у самого его бока. Помнишь, Граф за ночь ни разу не сорвался?

Денисов открыл рот и закрыл.

У меня не вовремя толкнулось в груди. Я решил, что это бессонная ночь и эклер Любови Степановны, съеденный натощак, и про себя даже усмехнулся. Тут толкнулось снова, между двумя ударами моего собственного сердца, слабо и отдельно. Этот удар я узнал.

Мы с Пуховиком были в Сопряжении с той самой ночи, когда я его спас. Ядро у него подстраивалось под мой пульс, это я знал по себе и много раз проверял браслетом. Канал шёл в обе стороны, и по нему ко мне сейчас пришёл удар из Ядра барса. Это был чужой удар.

Я услышал шорох над шкафом с документацией. Феликс влетел в аппаратную вслед за нами, сел на шкаф с размаху и задел крылом стопку старых распечаток. Верхний лист соскользнул и лёг на пол у моих ног.

– Комендант на месте, – объявил он хрипло. – Требую доклада. Барс является личным составом объекта. Состояние личного состава находится в ведении…

– Подожди, Феликс, – попросил я.

Он посмотрел на меня сверху, на мою руку на боку барса, и на полуслове замолчал.

Я сунул вторую ладонь под халат, себе на грудь, и стал считать.

Лишних ударов выходило три на каждые десять моих. Денисов тем временем переключил экран на динамику и что-то тихо пересчитывал, шевеля губами.

– Частота падает, – сказал он, не поднимая головы. – Михаил Алексеевич, у него падает так же, как у них вчера вечером. Тот же наклон, я сверил. Если линейно… – он запнулся, ещё раз заглянул в листок и всё-таки договорил: – Если линейно, к обеду он ляжет, как Найда.

Я убрал руку из-под халата и прикинул, чем мне его держать. Браслет сел в начале третьего, на второй мембране, а запасной у меня не было. Последний стабилизатор ночью ушёл в Графа. Успокоительного не осталось, да и толку от него здесь никакого: Пуховик не срывался, его ровно и спокойно гнали вниз.

Пробирки для крови стояли у Денисова в лотке пустыми, и ответа по ним раньше вечера ждать не приходилось. Эфирограф показывал всё до последнего удара и ничего не лечил.

Оставались руки и канал. Ночью руками и эмпатией я сбивал с Найды чужой ритм, пока её Ядро не вспомнило своё. С Пуховиком у меня было больше, чем руки: Сопряжение, готовая дорожка, по которой его Ядро давно шло за моим сердцем. Если задать ему мой ритм по этой дорожке, Ядро может узнать хозяина и пойти за ним, бросив чужой.

Дверь аппаратной приоткрылась, и в щель заглянула Ксюша с двумя кружками в руках.

– Михаил Алексеевич, я чай принесла, вам с чабрецом, я нашла, он в ординаторской стоял за банкой кофе, а Кириллу Андреевичу просто чёрный, он же чёрный пьёт, да? – выпалила она и тут увидела, как я слезаю с края платформы на пол. – Ой. А вы куда?

– Чай потом, Ксюша, – я лёг на бок на холодный линолеум, лицом к барсу. – Закрой, пожалуйста, дверь и никого сюда не пускай. Любовь Степановну тоже. Её в первую очередь, она начнёт меня поднимать.

Ксюша перевела взгляд с меня на барса. Кружки у неё в руках перестали дрожать.

– Поняла, – сказала она тихо и твёрдо, совсем другим голосом, и с той стороны закрыла дверь.

– Михаил Алексеевич, – Денисов развернулся ко мне вместе с табуретом. – Вы хотите задать ему свой ритм через Сопряжение. Я правильно понимаю?

– Правильно. Его Ядро давно ходит за моим сердцем, оно меня знает. Задам ритм по ней, и оно узнает хозяина.

– А если пойдёт наоборот? – он снял очки и сразу надел их обратно. – У него ритм сейчас сильнее вашего, он его полночи набирал с девятерых. Вы же сами говорите, канал в обе стороны. Если это пойдёт по каналу к вам… У вас сердце, Михаил Алексеевич. Сердце так не разгоняют, у него нет запаса, как у Ядра. И откачивать вас мне нечем. Стабилизатор человеку не колют, даже адреналина у нас…

– У нас есть ты и эфирограф, – я подвинулся ближе, так, чтобы грудь барса пришлась мне под ладонь. – Смотри на экран и называй его частоту вслух. Каждые несколько ударов. Пойдёт вниз, скажешь. Пойдёт вверх, тоже скажешь. Если я начну считать неправильно или замолчу, тряси меня. Вслух и громко, Кирилл. Я буду с закрытыми глазами.

Денисов хотел возразить ещё раз, я видел это по тому, как у него ходил кадык. Он посмотрел на барса и повернулся к экрану.

Пуховик сам сполз с платформы. Свесив передние лапы, он тяжело, всем телом, перетёк на пол и лёг на бок рядом со мной, спиной к моему животу, подставив грудь под ладонь.

– Фиксирую время начала процедуры, – со шкафа проскрипел Феликс. – Семь часов девятнадцать минут. Процедура с комендантом не согласована. Это я тоже фиксирую.

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и начал считать свой пульс вслух.

– Раз, – сказал я. – Два. Три.

Я хорошо слышал своё сердце. Ночь его потрепала, но оно шло само, восемьдесят с чем-то, и под счёт я понемногу опускал его ниже, длинным выдохом, медленным вдохом.

Ядро барса под ладонью билось мелко и ровно, не в лад с моим сердцем. Я стал толкать в него свой ритм, как толкал ночью тепло в Графа: в ладонь, в то место, где под рёбрами у Пуховика сидело Ядро, и дальше по дорожке, которая у нас с ним была.

– Шестьдесят восемь, – отозвался Денисов. – Шестьдесят восемь. Шестьдесят семь.

– Четыре. Пять. Шесть.

На седьмом счёте у меня сбилось сердце. Удар пришёл не в свой черёд, сразу за ним ещё один. Следующий удар я уже не узнал. Сердце дёрнулось вперёд, на чужой мелкий и ровный шаг, и пошло за ним. В голове стало пусто и звонко, под веками поплыли тёмные пятна. Ладони сделались холодными, я чувствовал это даже сквозь шерсть барса.

Чужой ритм шёл по нашему каналу ко мне, как и предупреждал Денисов.

– Восемь, – сказал я.

Я слышал свой голос глухо и издалека. Держаться мне было не за что, кроме счёта.

– Девять. Десять.

– Михаил Алексеевич, у вас… – Денисов осёкся и тут же заговорил громче, ровнее, по-рабочему: – У него шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть, держится. У вас на шее видно, частите. Считайте, я тут.

– Одиннадцать. Двенадцать.

Я держал свой счёт и свой медленный и длинный вдох, на четыре своих удара, не пуская себя за чужим ритмом. Каждое слово ложилось на мой удар, а чужой между ними проскакивал. Сердце рвалось вперёд, а я голосом тянул его назад, ударом на слово. Пуховик под ладонью перестал ровно дышать и крепко вцепился передними лапами мне в запястье, но без когтей.

– Пятнадцать. Шестнадцать.

– Шестьдесят три, – сказал Денисов. – Михаил Алексеевич, шестьдесят три! Пошло вниз. Пошло!

– Семнадцать.

На восемнадцати у меня отпустило в груди. Чужой удар проскочил ещё раз, слабее, потом пропал, и сердце тяжело и медленно пошло за счётом само. Пятна остались под веками. Я не открывал глаз.

– Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.

– Пятьдесят девять… пятьдесят восемь…

– Двадцать три.

– Пауза! – Денисов вскочил, табурет за ним стукнул о стену. – Пауза, Михаил Алексеевич! У него пауза. Пропуск, потом два частых, потом опять пауза. Неровно. Своё!

Я замолчал. Под ладонью Ядро барса билось с запинками, то торопясь, то задерживаясь, в своём неровном молодом ритме, и ни один его удар не совпадал с моим.

Денисов опустился рядом со мной на колени и прижал два пальца сбоку, мне под челюсть. Пальцы у него были ледяные. Он смотрел на часы на руке и шевелил губами.

– Сто сорок, – сказал он. – Лежите. Не вставайте, Михаил Алексеевич, лежите.

Я и не собирался вставать. Пока барс держал меня за запястье, я лежал на полу с закрытыми глазами и по привычке считал пульс уже про себя. Я услышал, как наверху скрипнул шкаф: Феликс переступил на краю.

– Время окончания процедуры, – проскрипел он, и голос у него на последнем слове съехал. – Семь часов двадцать одна минута. Пульс исполнителя… Денисов, пульс исполнителя?

– Сто сорок, – повторил Денисов. – Подожди.

Через минуту он снова приложил пальцы.

– Девяносто, – выдохнул он. – Девяносто, ровный.

– Записываю: девяносто, ровный, – объявил Феликс. – Подпись свидетеля имеется.

Я поднялся не сразу. Опершись на руку, я сел и посидел, пока пол аппаратной не перестал ехать вбок, и привалился спиной к платформе эфирографа. Пятна под веками ушли. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

Денисов поднялся с колен, подошёл к экрану и наклонившись, долго смотрел на модель.

– Своё, – сказал он, не оборачиваясь. – Михаил Алексеевич, у него Ядро своё.

Пуховик отпустил моё запястье и вылизал мне ладонь. Язык у него был шершавый и холодный, лизал он долго и тщательно, от пальцев до запястья, будто приводил в порядок своё имущество.

«…ушло… тихо внутри… твоё стучит… хорошо…»

– Хорошо, – согласился я вслух и почесал его под подбородком. – Мне тоже хорошо. Посиди, не вставай.

Он и не вставал. Положил морду мне на колено и медленно принялся жевать край моего халата, с толком. После этой ночи халат было не жалко.

Тут пришло следующее, тише и с запинками:

«…оно звало… туда… где лёд делал… лужа… я делал лёд… оно оттуда…»

Я перестал чесать.

– Кирилл, – позвал я. – Он говорит, что его звало.

– Требую уточнить для протокола, – со шкафа немедленно отозвался Феликс. – Кто звало? «Оно» не является ни должностью, ни фамилией. Комендант не может внести в протокол «оно».

– Сам бы хотел знать, – сказал я. – Пуховик, куда звало? Где лёд?

«…лужа… там кошки ходили… давно… железо гудит рядом… поезда…»

Я помнил эту лужу. В субботу мы с ним ездили по адресу фонда с сайта. Метка, которую Ксюша поставила на карте, встала на серое пятно между промзоной и железной дорогой. Седьмого дома там не оказалось, как и любого другого. Был пустырь с ларьком, а за забором шли рельсы. Пуховик тогда от скуки сунул лапу в лужу у ларька, пустив по воде тонкую корку льда.

– Пустырь по адресу фонда, – я повернулся к Денисову. – Куда мы в субботу ездили, у железной дороги. Его тянуло туда.

Денисов перевёл взгляд с меня на барса и снял очки.

– Это может быть что угодно, Михаил Алексеевич, – осторожно сказал он. – Он был там четыре дня назад. Запомнил, где было интересно. Ему могло присниться. Звери, когда их гонят по чужому ритму, наверное, и не такое…

– Наверное, – согласился я. – Ты прав. Пока нет крови, это барс, которому что-то показалось. Выводы потом.

– Выводы потом, – повторил Денисов и сбоку от столбика, мелко, что-то записал на полях своего листка.

– Протокол, – напомнил Феликс. – Что вносить в протокол?

– Вноси: «барсу показалось», – сказал я. – И дату.

Он недоверчиво посмотрел на меня, повернув голову почти вверх ногами, но, похоже, внёс.

Я поднялся на ноги, держась за край платформы. Колени держали. Я постоял, подождал, не поплывёт ли опять пол. Пол не поплыл. Тогда я дошёл до двери и открыл её.

Ксюша стояла прямо за дверью, спиной ко мне, и перегораживала коридор, раскинув руки с кружками в обе стороны. Перегораживать, судя по всему, было от кого: из стационара выглядывала Любовь Степановна в Ксюшином халате, а за ней маячил заспанный Саня.

– Та вы шо там, живой? – Любовь Степановна высунулась из стационара по пояс. – Ксюша, пусти, я ж только погляжу, я ж трогать никого не буду. Сколько дверь закрыта, та шо ж там делать столько?

– Всё, Ксюша, отбой, – сказал я. – Пускай всех. И давай сюда мой чай.

* * *

К восьми Денисов взял у всех повторную кровь. Он начал с Пирата в первом боксе и шёл по ряду, от переноски к переноске, Ксюша держала лапы, а я подписывал пробирки. Последним в очереди лёг Пуховик и протянул лапу сам, без уговоров. Денисов отнёс лоток с десятью пробирками в холодильник процедурной и вернулся, вытирая руки о халат.

Любовь Степановна к этому времени отсиделась. Она сходила в ординаторскую и вернулась с батоном и палкой докторской колбасы, которые, как она сказала, держала там в холодильнике «на всякий пожарный». Вторым заходом она принесла банку малинового варенья, её никто из нас там раньше не видел. Протерев спиртом нож из процедурной, Любовь Степановна нарезала всё прямо на стойке в приёмной.

– Ешьте, – распорядилась она. – Хоть по бутерброду. Шо вы на меня смотрите? Ночь не спали, так хоть поешьте, а то упадёте мне тут, а мне вас подымать.

Саня проснулся окончательно на запах колбасы. Он подошёл к стойке, держась за поясницу, взял бутерброд, за ним второй, а когда он потянулся за третьим, Любовь Степановна хлопнула его по пальцам.

– Та ты шо метёшь, как не в себя? – возмутилась она. – Ты ж ночь проспал, как барин. Вон люди не спали, а ты спал, а ешь за троих.

– Я сторожил, Любовь Степановна, – Саня отдёрнул руку и подул на пальцы. – Я во сне сторожил. Это тяжелее, чем наяву, организм в два раза больше тратит, я в журнале читал. Мих, скажи ей.

– Не скажу, – я взял свой бутерброд. – Я в таком журнале не читал.

Кувалда лёг Сане в ноги, под стойку, и смотрел на колбасу, не мигая, положив тяжёлую морду на лапы. Саня, дождавшись, пока Любовь Степановна отвернётся к чайнику, уронил ему под стойку кружок докторской. Кружок беззвучно исчез.

Паскаль по стене спустился с вешалки к стойке, куда перебрался на рассвете. Он был ещё пятнистый, зелёный с белым, и белые пятна сходили у него с боков медленнее, чем со спины.

– Мне с вареньем, – сообщил он, устроившись на краю стойки. – Хлеб можно без колбасы, колбаса мне тяжела. Варенья побольше.

– Варенье сладкое, – сказала Любовь Степановна, не оборачиваясь от чайника.

– Варенье ягодное, – возразил Паскаль. – Ягода растёт на кусте. Это растительная пища.

– Сладкое, – повторила она и поставила чайник. – А сладкое тебе на эту неделю всё. И на следующую тоже всё. Ты его в пять утра съел, я сама тебе дала, своими руками, ирод. Вон хлеб бери, хлеб тебе можно.

Паскаль посмотрел на меня. Я жевал бутерброд и смотрел в стену.

– Это произвол, – с достоинством сказал он и взял хлеб.

Он ел хлеб без варенья, отвернувшись от банки, и отворачивался от неё так усердно, что съехал хвостом со стойки и повис на нём, зацепившись за край.

Телефон на стойке зазвонил в десять минут девятого. Клиника открывалась в девять, записи на это время не было, и Ксюша, протянувшая было руку к трубке, остановилась и посмотрела на меня. Я отложил бутерброд и сам снял трубку.

– Клиника, Покровский.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич.

Голос был тот же, что во вторник вечером, спокойный, неторопливый и вежливый. За ним, как и в прошлый раз, где-то в комнате негромко играло пианино.

Глава 8

В открытую дверь стационара мне была видна Юркина переноска на столе: Юрка поднял голову и развернул уши в сторону стойки.

– Доброе, – ответил я.

– Не буду вас задерживать, у вас наверняка много дел, – сказал он. – Один вопрос. Сколько у вас осталось?

Я посмотрел на Саню с бутербродом и на Денисова, который сидел на банкетке у окна и спал с открытыми глазами, держа в руке пустую кружку. За стеной, в стационаре, лежали в переносках девять стариков, и у каждого из них Ядро билось по-своему.

– Все девять, – сказал я. – Ночь все пережили. Срывов было восемь, одна остановка, но к утру живы все девятеро, и у каждого теперь своё Ядро. Неровное, со своими паузами. Вашего ритма у них больше нет.

В трубке стало тихо. Музыку у него, судя по звуку, выключили посреди фразы. Я слышал, как он дышит: вдох, долгая пауза, выдох. Во вторник он дышал ровно и без спешки, а сейчас пауза между вдохом и выдохом тянулась дольше, чем у спокойного человека.

Потом в трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.

Я подержал трубку у уха ещё немного и положил её на рычаг.

Во вторник он разговаривал со мной долго и с удовольствием. Он заранее знал, что предложит и что я отвечу. Ему нравилось слушать, как всё складывается по его расчёту. Сегодня он позвонил узнать цифру. Он, судя по всему, ждал меньше девяти, шесть или четыре. Все расчёты у него сходились, пока он не услышал число, которого в них не было. Он не нашёл, что сказать, и бросил трубку, даже не пожелав мне доброго дня.

– Ну? – не выдержала Любовь Степановна. – Это тот? Шо он?

– Тот, – сказал я. – Спросил, сколько у нас осталось. Я сказал, что все девять.

– И шо?

– И ничего. Положил трубку, – я взял со стойки недоеденный бутерброд. – Он удивился, Любовь Степановна. Он этого не ждал.

– Удивился он, – проворчала Любовь Степановна и поставила передо мной кружку. – Я бы на его месте тоже удивилась. Пейте чай, сынок, пока горячий.

* * *

Петрович пришёл ровно в девять. Повесив куртку на свой крючок у двери лаборатории, он надел халат и застегнул его на все пуговицы, до самого горла. Только после этого он вышел в коридор и оглядел нас с Денисовым и Любовь Степановну в Ксюшином халате, который был ей мал в плечах.

– Ночь, – заключил он.

– Ночь, – подтвердил я.

Денисов коротко рассказал ему, стоя в дверях лаборатории, про девятерых со вторника и про сегодняшнюю ночь. Петрович слушал, не перебивая, глядя куда-то на дверной косяк. Когда Денисов дошёл до Пуховика, Петрович перевёл взгляд на меня и задержал его на моём лице дольше, чем требовала вежливость.

– Лоток где? – спросил он.

Денисов принёс из процедурной лоток. Петрович взял одну пробирку и, повернув её наклейкой к свету, прочитал. Остальные он пересчитал, тронув каждую пальцем.

– Десять, – сказал он. – Девять и барс. На эфирную фракцию все?

– Все, – кивнул Денисов. – И общий профиль, если можно.

– Можно, – Петрович взял лоток обеими руками. – К обеду не обещаю. Обещаю к одиннадцати первое, остальное как пойдёт.

Он ушёл и закрыл дверь лаборатории. Через минуту за дверью загудела центрифуга.

Следующие два часа Денисов гонял девятерых через эфирограф по очереди, каждого по три минуты на платформе, и записывал частоты в свой столбик. Я носил ему стариков из стационара и обратно, по одному, на руках, кроме Пирата, которого мы катили в боксе на тележке. Смолина открыла приём в девять. Через стену я слышал её ровный голос, объяснявший кому-то про капли для ушей.

К десяти я перестал носить и сел рядом с Денисовым смотреть в столбик.

Ядра у всех девятерых остались свои, неровные, у каждого со своими паузами. Чужой ритм за утро ни к одному не вернулся. Но частоты садились. У Пирата в пять утра было пятьдесят два, а к десяти осталось сорок девять, у Найды и у Графа за утро ушло по два-три удара. Шло это плавно и понемногу, у каждого в своём темпе, и Денисов, проводя пальцем по столбику, второй раз пересчитывал разницу, надеясь ошибиться.

– Это не срыв, – пробормотал он. – Срыв выглядит иначе. Это… Михаил Алексеевич, они гаснут. Медленно, но все гаснут.

– Вижу. Цифры вижу, Кирилл, а что с ними делать, пока неизвестно. Кровь у Петровича, до его листка я тут только ношу и сижу.

«…холодно… рука… где рука…»

Я встал и прошёл в стационар, к восьмой переноске. Граф лежал на пелёнке, завёрнутый, как ночью его положил Денисов, и из угла смотрел на меня мутными стариковскими глазами. Открыв дверцу, я просунул руку внутрь и положил её коту на бок. Ядро под ладонью билось медленно и честно, тридцать шесть, своё.

«…тёплая… рука…»

– Тут я, – сказал я ему. – Тут, никуда не делся.

Пуховик пришёл за мной из коридора и лёг у моих ног, на полу перед восьмой переноской, свернувшись так, что хвост закрыл ему нос. Через минуту он заснул. Спал он крепко и неровно, вздрагивая лапами. Ядро у него, когда я на всякий случай тронул его второй рукой, тоже билось неровно, само по себе.

Без пяти одиннадцать дверь лаборатории открылась. Петрович вышел в коридор с листком в руке и остановился у порога стационара, не переступая его.

– Михаил Алексеевич, – позвал он. – На минуту.

Я вынул руку из переноски и подошёл. Денисов пошёл следом со своим листком и встал рядом.

Петрович протянул мне листок. На нём шли цифры, сверху общий профиль, ниже эфирная фракция, и в ней у всех девяти кличек, вписанных его разборчивым почерком, справа стояла одна и та же пометка карандашом.

– Общий профиль у стариков стариковский, ничего особенного, почки у всех так себе, у двоих печень, – сказал он. – Это вы и без меня знаете. А вот эфирная фракция у всех девяти съеденная.

– Съеденная? – переспросил Денисов.

– Съеденная, – повторил Петрович. – По краям. Как будто её кто-то грызёт. Я сперва думал, реактив сел, перепрогнал на свежем. То же самое. Сидит в крови мелкое, я не знаю, что это. Садится на эфир, который от Ядра идёт по крови, и с него живёт. И понемногу ест.

– Живое? – спросил я.

– Ведёт себя как живое, – Петрович пожевал губами. – Названия не дам, Михаил Алексеевич. Я такого не видел и врать не стану. Вижу, что оно есть, вижу, что оно ест. У всех девяти одинаковое.

– А барс?

– У барса тоже, – он кивнул на листок. – В разы меньше, но то же.

Я посмотрел через плечо назад, туда, где у восьмой переноски спал на полу Пуховик, вздрагивая лапами.

Звонивший во вторник сказал, что они держатся на том, что им даёт он. Я тогда подумал про стимулятор, без которого у зверей начнётся ломка. Теперь складывалось по-другому. В крови у них жило то, что питалось их Ядром. Пока им что-то давали, это что-то гнало Ядро в одном ритме для всех и держало его высоко. Тогда этой твари хватало еды, а Ядру хватало сил. Ночью мы сняли с них чужой ритм. Подпитки больше не было, а тварь в крови осталась и взялась за то, что ей оставили: за их собственное Ядро, понемногу, с краёв.

– Без подпитки оно ест Ядро, – сказал я. – Им давали что-то, на чём оно сидело сытым. Мы сняли ритм, и оно взялось за них самих.

Денисов снял очки и долго держал их в руке, не протирая.

– Поэтому частоты садятся, – тихо сказал он. – Плавно. У всех.

Петрович забрал у меня листок, сложил его пополам и посмотрел через порог на Пуховика.

– А барс-то откуда это взял? – спросил он. – Его ж никто ничем не кормил. Передаётся оно, что ли?

– Барс полночи пролежал рядом с ними, – сказал я. – Прижимался боком к решёткам. Передаётся, Петрович.

* * *

В двенадцать, когда Смолина закрыла приём на перерыв, я собрал всех в коридоре между старым крылом и новым. Я ввёл Смолину в курс дела ещё в начале двенадцатого, между спаниелем с отитом и котом на прививку. Она все выслушала, не задав ни одного вопроса.

– Старый стационар закрываем, – сказал я. – Девятеро остаются там, и туда без дела больше никто не ходит. У них в крови сидит дрянь, Петрович видел её в пробирках, и она передаётся: барс полночи лежал у решёток, теперь она и у него. Говорящие переезжают в новое крыло, в послеоперационную. Сегодня, сейчас, до конца перерыва.

– Протестую, – немедленно проскрипел Феликс с дверного косяка, куда он пересел из аппаратной. – Комендант объекта не может покинуть объект. Это дезертирство. Это оставление позиции перед лицом…

– Это передислокация, – перебил я. – Приказом. Записывай.

Феликс замолчал и подумал.

– Передислокация, – повторил он, пробуя слово, и встопорщил перья на загривке, уже без возмущения. – Приказом начальника объекта. Записываю. Требую жердь не ниже прежней. Комендант не может нести службу ниже уровня глаз противника.

– Какого противника? – спросил Саня. – В послеоперационной-то?

– Любого, – отрезал Феликс. – Противник не предупреждает.

– А Пуховик? – Ксюша перевела взгляд с меня на барса, сидевшего у двери старого стационара. – Михаил Алексеевич, Пуховик же с нами? Он же наш, он же не из отлова…

– Пуховик остаётся с ними, – сказал я. – У него это тоже в крови, Ксюша. Меньше, но в крови.

– А ходить к нему можно? – Ксюша прижала обе руки к груди. – Я в перчатках, Михаил Алексеевич, я аккуратно, я только покормить и посидеть, чтоб он там не один…

– Нельзя, Ксюша. Пока Петрович не сказал, что это такое, к ним ходит один человек, и это Кирилл. Пуховик там не один, у него там девять соседей.

Ксюша закрыла рот и кивнула.

Пуховик поднялся, толкнул носом приоткрытую дверь стационара и ушёл внутрь. В открытую дверь я видел, как он прошёл вдоль ряда переносок и лёг на кафель, прижавшись боком к пятой, к Тимохе, тем же движением, что и ночью.

Переезд занял весь перерыв. Саня притащил из подсобки запасную жердь и понёс её в новое крыло, а Феликс летел за ним следом, на расстоянии вытянутой руки, указывая, где не задевать о косяки. В послеоперационной он заставил Саню трижды ее перевешивать, каждый раз на ладонь выше, пока не сел и не убедился, что видит из-под потолка дверь в коридор.

Нюша шла сама, переваливаясь, рядом с Ксюшей, и на пороге нового крыла остановилась.

– А мы туда насовсем? – спросила она, задрав морду к Ксюше. – Мы вернёмся?

– Вернётесь, – ответил за Ксюшу я. – Когда Петрович скажет, что в старом стационаре чисто. Тогда вернётесь.

– Хорошо, – подумав, сказала Нюша. – Тогда я не буду брать краски. Они там подождут.

Ксюша последней сняла с крючков у окна гамак Паскаля. Хамелеона в стационаре к этому времени никто не видел уже минут десять, и Ксюша, сворачивая гамак, вслух забеспокоилась, куда он делся. Свёрнутый гамак у неё в руках оказался тяжелее, чем она ждала. Охнув, Ксюша уронила его себе на колено и поймала у самого пола.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю