444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лиманский » Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 05:30

Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"


Автор книги: Александр Лиманский


Соавторы: Виктор Молотов

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Перехватив трубку в левую руку, я правой придвинул к себе Ксюшину стопку карточек. На каждой стояла кличка, а графы «хозяин» нигде не было.

– Ваших животных, – повторил я. – Уточните, пожалуйста, каких именно.

– Тех, что вы сегодня увезли с шестого пункта, – протянул он так же неторопливо. – Всех девятерых.

– По документам пункта эти звери ничьи. За ними никто не пришёл, поэтому они и сидели в отлове. Если они ваши, назовите себя и клички, и мы поговорим.

– Клички им давала женщина с пункта, Михаил Алексеевич. Я их не запоминал, – в голосе у него не было раздражения или насмешки, он просто сообщал. – А представляться я, с вашего позволения, не стану. Для дела это ничего не меняет.

– Для дела меняет всё, – отрезал я. – Документы я выдаю людям с фамилией.

Он тихо засмеялся. За ним всё играла негромкая музыка, с пианино, и мне показалось, что в одном месте она запнулась и пошла по второму кругу.

С верха шкафа донёсся скрип. Феликс свесился с края и, вытянув шею к стойке, растопырил перья на загривке. Я показал ему ладонь. Он закрыл клюв, но смотреть не перестал.

– Я понимаю, почему вы так поступили, – мягко продолжил мужчина. – Доктор Покровский, вы молодой врач с хорошей лицензией. Вы увидели странных стариков и закрыли их на карантин. Это правильно, и я на вас не в обиде. Давайте сделаем так: я целиком оплачу карантин. Корм, ваши анализы, ваше время, и нервы. Назовите сумму, и завтра утром я пришлю за ними машину.

Любовь Степановна так и стояла у двери, держась за пуговицу пальто.

– Карантин наложен по лицензии клиники, – я говорил ровно, глядя в Ксюшины карточки. – Снимается он после обследования, а анализы у меня ещё не готовы. После снятия я каждого зверя выдаю по документам: ветеринарный паспорт, чип и бумага, откуда он у вас. Девять паспортов, девять зверей. Нет паспорта, нет зверя. Карантин клиника оплачивает сама и в возмещении не нуждается.

Он помолчал. Я слышал, как он ровно дышит, вдох и выдох, без спешки.

– Жаль, – вздохнул он. – Тогда я вам кое-что скажу, Михаил Алексеевич, как врач врачу, хотя я и не врач. Они держатся на том, что им даю я. Без этого до конца вашего карантина они не доживут.

– Что вы им даёте? – спросил я.

– Спокойной ночи, – вежливо сказал он и положил трубку.

Дослушав короткие гудки до четвёртого, я опустил трубку на рычаг. Пальцы у меня так и лежали на Ксюшиных карточках.

– Пересказ, – проскрипел Феликс со шкафа. – Контрразведка требует дословный пересказ. Раз уж громкой связи её лишили.

– Шо он сказал? – всполошилась Любовь Степановна, не отпуская пуговицы. – Шо такое? На вас лица нет.

Я видел своё отражение в тёмном стекле над стойкой: обычное лицо, только челюсть я сжал сильнее, чем надо. Я разжал зубы.

– Сказал, что звери его, – ответил я. – Все девять. Имени не назвал. Предложил оплатить карантин и забрать их утром. Я отказал. Тогда он сказал, что они держатся на том, что он им даёт, и без этого до конца карантина не доживут.

– Оплатит он, – Любовь Степановна отпустила пуговицу и шагнула от двери. – Семьдесят пять тысяч шестьсот, да ещё сверху ваши уколы. Ото ж какие деньги у человека без фамилии. А шо он им даёт, вы спросили?

– Спросил. Он пожелал мне спокойной ночи и положил трубку.

Ксюша положила ручку. У неё это всегда выходило громче, чем она хотела, ручка покатилась по стойке, и у самого края Ксюша прихлопнула её ладонью.

– Это он угрожает? – спросила она шёпотом.

– Нет, – я покачал головой. – Угрожают иначе. Он сообщил.

В этом и было самое неприятное. Пугать он не пытался: голоса не повышал и сроков не называл. Он говорил спокойно, наперёд зная, что его не послушают. Он знал мою фамилию и знал про карантин в тот же день, когда я подписал акт. Женщина в светлом пальто, судя по всему, позвонила ему из фургона, едва отъехав от пункта.

– Записываю, – объявил Феликс. – Двадцать часов одиннадцать минут. Классовый противник вышел на связь и предъявил доктору Покровскому права собственности на трудящихся отлова номер шесть. Получил отказ. Перешёл к запугиванию.

– Он не запугивал, – поправил я.

– Это вы так думаете, – отрезал Феликс. – В протоколе будет «перешёл к запугиванию». Протокол пишу я. В своей голове.

– Разрешите дополнить доклад, доктор.

Раздался этот голос с края стойки, где с обеда стояла переноска Юрки. Я обернулся. Юрка висел на решётке дверцы вниз головой, уцепившись задними лапами, левое крыло он держал прижатым к боку, как я велел, а правым придерживался за прут. Его острые уши стояли торчком и были повёрнуты прямо к телефону.

– Дополняй, – кивнул я.

– Пункт четвёртый, – доложил Юрка. – В трубке играла музыка. Я её слышал.

Громкую связь я не включал. Трубка лежала у моего уха, а переноска стояла от меня в полутора метрах. Я ещё раз убедился, что держу в клинике летучую мышь и с этим надо считаться. Всё, что говорится в приёмной вполголоса, Юрка слышит целиком, до последнего вдоха.

– Слышал, – согласился я. – Я тоже слышал. Пианино.

– Так точно, пианино. И мужчина поёт, медленно. Одна и та же песня. На слове «ночь» её заедает, и она начинается заново, – Юрка помолчал и добавил: – Разрешите сказать, откуда я её знаю.

– Говори.

– Когда меня везли на продажу, эта песня играла в кабине. Через стенку. Клетки стояли в кузове, а музыка шла из кабины, и её заедало на том же слове. Я тогда считал повороты, чтобы потом знать дорогу назад, а песня мешала считать. Я её запомнил потому, что она мешала.

Ксюша медленно подняла голову от карточек. Любовь Степановна, так и не застегнув вторую пуговицу, подошла к стойке и посмотрела на переноску сверху.

– Ой, та шо ж это, повороты он считал, – запричитала она в переноску. – Маленький, с ладошку, и повороты считал, шоб дорогу назад знать. Ксюша, ты слышала?

– Слышала, – Ксюша шмыгнула носом.

– Ты уверен, Юрка? – я повернулся к переноске. – Песен с пианино много.

– Уверен, доктор. Её заедает на одном месте. Таких песен мало.

Белый фургон, который приезжал за Юркой в ночь на среду, и фургон, на котором Юрку везли на продажу, я до сих пор держал в голове как две разные машины. Юрка ехал в клетке и номера видеть не мог. Двое приехали за «своей мышью» на пункт, куда его привёз ловец, и знали, где искать.

Сегодня вечером человек с вежливым голосом называл в трубке стариков из отлова своими, а у него играла та же заевшая песня, что у водителя, вёзшего Юрку. Такое бывает и случайно. Только совпадения в этой истории у меня кончились ещё на прошлой неделе.

– Внести в протокол, – со шкафа скрипнул Феликс. – Свидетельские показания разведчика. Требуется подпись свидетеля.

– Чем он тебе подпишется? – фыркнула Ксюша. – У него крыло в швах.

– Отпечатком, – нашёлся Феликс. – Так подписывается трудовой народ, не владеющий грамотой.

– Я владею грамотой, – обиделся Юрка, раскачиваясь на решётке. – Я умею читать по слогам. Я не умею держать ручку.

– Тем более отпечатком, – подытожил Феликс.

Ксюша вырвала из блокнота чистый листок и, высунув кончик языка, вписала туда своим прыгающим почерком «Дополнение к докладу. Песня. Заедает на слове „ночь“. Та же, что в машине». Потом она сняла колпачок с синего фломастера, того самого, которым рисовала печать на Феликсовой грамоте, и протянула ладонь к дверце переноски.

– Юрочка, – позвала она. – Давай правую лапку, заднюю. Крыло не трогаем.

Юрка перевернулся головой вверх, отцепился и сел на дно переноски. Ксюша мазнула ему фломастером по крошечным пальцам, и Юрка с самым серьёзным видом приложил лапку к листку внизу, под словом «ночь». Отпечаток вышел синий, с пятью растопыренными пальцами, и немного смазанный, потому что Юрка надавил от старания.

– Подпись свидетеля имеется, – Ксюша показала листок шкафу.

– Принято, – проскрипел Феликс. – Приобщить к делу.

Сложив листок вдвое, я положил его в карман к первому, с докладом. Потом достал ручку и на первом листке, под словами «Вторник, одиннадцать часов», дописал: «Пункт 4. Песня в трубке та же, что в машине, на которой везли. Заедает». Юрка, пока я писал, тянул шею к моей руке и шевелил губами, проверяя, правильно ли я записываю.

– Правильно? – я показал ему листок.

– Так точно, – отозвался Юрка. – Только надо писать «на слове „ночь“». Иначе потом не поймут.

Пришлось дописать «на слове „ночь“».

* * *

Денисов вышел из коридора минут через двадцать. Халат у него был застёгнут не на те пуговицы, очки он сдвинул на лоб и забыл там.

– Михаил Алексеевич, – неуверенно начал он. – Можно вас к аппарату? Я не уверен, что правильно читаю. То есть я, наверное, читаю правильно, но тогда я не понимаю, что вижу.

Денисов успел прогнать через эфирограф пятерых. На экране висела модель Ядра Пирата, медленно поворачиваясь, и рядом в столбик шли записи, сделанные его аккуратным почерком: время, кличка, частота.

– Пират в восемнадцать сорок и в двадцать тридцать, – сказал он, тыкая карандашом в столбик. – Найда, Граф, третья переноска и шестая. Оболочка у Пирата после срыва цела, это хорошо. Но вот это…

Он нажал клавишу, и рядом с Ядром Пирата встало Ядро Графа, потом Найды. Ядра у всех трёх были разные по размеру и по рисунку каналов: у старого пса крупное и грубое, а у кота плотное, с мелкой сеткой. Пульсировали они одинаково. Удары у всех трёх совпадали до доли секунды, и интервал между ударами у всех был ровный, без той живой неровности, которая бывает у любого Ядра, даже у здорового.

– Я подумал, что аппарат завис и трижды показывает одну запись, – признался Денисов. – Перезагрузил. То же самое. Решил ещё, что это я что-то нажимаю не так. Позвал Ксюшу, она нажимала сама. То же самое.

Я наклонился к экрану. Ядра пятнадцатилетнего кота и старой дворняги с дачи не могли сами биться в такт. Ядро подстраивается под сердце своего зверя и под его возраст. У Графа оно должно было частить, у Пирата тяжело бухать с провалами. Ровный одинаковый ритм на разных Ядрах означал, что его задали им снаружи и всё это время держали.

– Сравни частоту Пирата, – я ткнул пальцем в столбик.

– Сорок минут седьмого было шестьдесят восемь. В половине девятого шестьдесят один, – Денисов поправил очки, нашёл их на лбу и смутился. – Падает. У всех падает, Михаил Алексеевич, я у Найды смотрел два раза. Ровно и одинаково.

– А когда упадёт совсем?

Денисов пожевал губу, глядя в свой столбик.

– Если линейно, к полуночи. Я понимаю, что линейно не бывает. Но к полуночи.

Когда я выпрямился, Ксюша стояла в дверях, обхватив себя за локти, Любовь Степановна у неё за спиной так и не сняла пальто.

– Их держали на подпитке, – сказал я. – На чём-то, что разгоняет Ядро и задаёт ему ритм. Старое тело само такое Ядро не удержит, Пирата сорвало от одного испуга, когда его потащили к фургону. Пока подпитку давали, они жили. В последний раз её давали утром или вчера, и сейчас она выходит. Когда выйдет, ритм пропадёт, и каждое Ядро пойдёт вразнос, как у Пирата на погрузке.

– У всех девятерых, – тихо повторил Денисов.

– У всех. И все в одно время, потому что и давали им одно и то же в одно время. Этот, по телефону, ровно это и сказал.

Ксюша шумно вдохнула через нос.

– Михаил Алексеевич, может, ему перезвонить? Пусть привезёт эту свою… подпитку. Звери-то ни в чём не виноваты…

– У него не определился номер, Ксюш. И если бы определился, я бы не позвонил. Он привезёт то, что держит их на привязи, и завтра они опять будут его.

Любовь Степановна стянула с плеч пальто. Вешалка была у двери, но она повесила его на спинку стула прямо здесь, у эфирографа, и одёрнула на себе кофту.

– Та никуда я не пойду, – заявила она, хотя никто её не спрашивал. – Шо я, дома сидеть буду, смотреть в потолок и про ваших стариков думать? Я ото с ними тут посижу. Ксюша, где у нас грелки? Резиновые, не электрические.

– В кладовке, – откликнулась Ксюша. – На второй полке.

– Ото ж, – сказала Любовь Степановна и пошла в кладовку.

* * *

Без пяти девять Саня как обычно заступил на дежурство. Перед этим он выгуливал Кувалду и вернулся с ним с улицы на коротком поводке. Он открыл дверь плечом, держа в одной руке поводок, в другой пакет, из которого торчала булка, и на пороге остановился, оглядывая приёмную.

– Мих, а чего все тут? – спросил он. – Чего свет везде? Чего Степановна в кладовке грохочет?

– Раздевайся и мой руки, – сказал я. – Сторожить сегодня будет Кувалда. Ты будешь работать.

– Чё, со стариками чего? – Саня поставил пакет на стойку и вытянул шею к коридору. – Мих, я ж булку купил, думал, посидим тихо, чаю попьём. Чё случилось-то?

– Девять стариков из отлова. Ночью они все сорвутся, а я один их не удержу. Пойдём, по дороге расскажу.

Кувалда сам прошёл в коридор, обнюхал дверь стационара и лёг у порога, положив тяжёлую голову на лапы. Команды ему никто не давал.

Через десять минут в стационаре собрались все. Восемь переносок стояли вдоль стены в ряд, Пират лежал в первом боксе на подогреве и дышал ровно, с присвистом. Нюша смотрела из своего бокса поверх загородки, поставив передние копытца на край. Паскаля я не увидел, но был уверен, что он здесь: по дороге из приёмной я заметил, что нижний ящик у Любови Степановны, где лежит пакет сушёных бананов, выдвинут.

Синюю сумку я поставил на стол и раскрыл. Успокоительного для крупных собак у меня оставалось три дозы, четвёртая утром ушла в бедро Пирату. Ксюша открыла шкаф с препаратами и вслух пересчитала: стабилизатора Ядра пять ампул, магнезии коробка.

– Значит, так, – сказал я. – Дать наркоз всем девятерым мы не можем. Чтобы успокоить такое Ядро, нужна доза, от которой у старого зверя встанет сердце, и этой дозой я убью его раньше Ядра. Успокоительное пойдёт только самым буйным, их не удержать руками. Остальных держим сами. Собак я держу через узел каналов под последним ребром, как утром Пирата. Коту так нельзя, у Графа рёбра как спички, я ему их сломаю. Ему и всем не собакам ладонь на грудную клетку, я слушаю Ядро и в нужный момент колю стабилизатор с магнезией.

– А если двое сразу сорвутся? – уточнил Денисов.

– Тогда второго держит Саня. Сань, ты держишь крупных, пока я работаю. Голову и лапы, чтобы не бился о решётку.

– Держать я умею, Мих, – Саня расстегнул куртку на ходу и бросил её на стул. – Я Кувалду держу, когда он кота на заборе видит, а он тянет так, что я за ним по асфальту еду. Ты только скажи, за что хватать, а то я схвачу не за то, и мне опять прилетит.

– Я же сказал: за голову и за лапы. Остальное хватаю я.

Саня кивнул, и я продолжил:

– Кирилл, ты на эфирографе. Я вытащил зверя, ты несёшь его к аппарату и смотришь, держится ли у него свой ритм. Ксюша на Пирате, он из всех самый тяжёлый, и он тебя знает. Любовь Степановна на грелках и пелёнках.

– Та это я уже поняла, – отмахнулась Любовь Степановна, выкладывая на стол одну к другой резиновые грелки.

– А контрразведка? – раздалось с полки.

Феликс перебрался туда из приёмной и сидел теперь над самым рядом переносок, нахохлившись так, что от совы осталась одна круглая голова.

– Контрразведка следит за временем, – сказал я. – Минуты между уколами, вслух, чтобы я не сбился. И если придётся качать сердце, ведёт мне счёт. Сто двадцать в минуту. Сможешь?

– Я веду протоколы со дня основания объекта, – оскорбился Феликс. – Счёт я веду с рождения. Записываю: контрразведка назначена ответственной за время.

– Разрешите обратиться, доктор.

Юрка висел на решётке своей переноски, которую Ксюша перенесла сюда из приёмной и поставила посередине не стол.

– Обращайся.

– Разрешите лететь. Я могу летать между переносками и смотреть, кто как дышит.

– Не разрешаю. Шесть стежков на крыле, Юрка, и я их шил не для того, чтобы ты их сегодня порвал. Ты летучая мышь. Тебе не надо летать, чтобы слышать. Слушай отсюда. Всех девятерых, как они дышат. Кто собьётся, докладываешь мне сразу, с номером переноски.

Юрка помолчал. Потом перевернулся головой вверх и вытянул уши к ряду переносок.

– Есть слушать отсюда. Номера переносок мне не видно.

– Ксюша скажет. Ксюш, слева направо, с первой.

Ксюша пошла вдоль ряда, называя номера и клички, и Юрка, запоминая повторял за ней шёпотом.

– А мне что делать? – спросила Нюша.

Она спросила тихо и сразу отвела глаза.

– Отставить, – с полки проскрипел Феликс. – Единица, находящаяся под особым наблюдением, к караульной службе не допускается. Устав, пункт…

– Это не караул, – перебил я. – Это медицинский пост, и назначаю на него я. Нюша, ты ляжешь у переносок. Когда я буду у одного, остальные будут ждать. Разговаривай с ними. Им надо слышать, что они не одни и что к ним сейчас придут.

Нюша посмотрела на Феликса. Феликс посмотрел на меня, потом в потолок, и на его голове поднялись и опустились перья.

– Внести изменение, – буркнул он. – Медицинский пост к караульной службе не относится. Единица допускается. Под мою личную ответственность.

Нюша вылезла из бокса, прошла вдоль ряда, цокая копытцами по кафелю, и легла у третьей переноски, привалившись к ней боком.

– Я тут, – шепнула она в решётку. – Он сейчас придёт.

Оставался Паскаль. Над умывальником, там, где только что была пустая стена, проступили два глаза, потом хвост, а за ним и весь недовольный хамелеон.

– А я, значит, мебель, – протянул он. – Всех назначили, а меня нет. Как работать, так Паскаль, а как назначать, так Паскаля не видно.

– Тебя не видно, потому что ты прячешься на стене, – хмыкнул я. – Ты у нас летаешь. Будешь подавать. Ампулы, шприцы, грелки, всё, что я крикну. Полки высоко, у тебя язык, и крылья. Мне нужно, чтобы я протянул руку, и в ней уже было то, что надо.

– Сверхурочные, – тут же оживился Паскаль. – Ночные. В условиях повышенной опасности. Это, знаете ли, тарифицируется. Три эклера.

– Две дольки сушёного банана, – поправил я. – И один эклер.

– Эклер у меня раз в неделю!

– Будет сегодня. В счёт следующей недели.

Паскаль закатил один глаз, вторым продолжая смотреть на меня.

– Грабёж, – проворчал он. – Согласен.

Пуховик всё это время ходил за мной по пятам, тычась носом мне под локоть, и, когда я остановился посреди стационара, сел рядом и привалился к моей ноге.

«…ты тут… и я тут… они боятся…»

– Знаю, – сказал я ему вполголоса. – Ты рядом будь.

Часы над дверью показывали без десяти одиннадцать.

– Докладываю, – раздалось со стола, громко и чётко. – Переноска номер два, Найда. Дышит неправильно. Два вдоха быстро, потом пауза.

* * *

Найду я вынул из переноски на пелёнку, которую Любовь Степановна успела раскинуть на полу. Лайка была лёгкая, легче, чем выглядела под шерстью, и, когда я опустил её на бок, она дёрнула всеми четырьмя лапами сразу и попыталась встать.

– Сань, голову.

Саня опустился на колени и взял её голову в ладони, плотно, прижав уши, как я показывал ему на Кувалде. Найда рванулась, но он держал.

Я провёл пальцами по её боку от лопатки назад. Под рёбрами Ядро колотилось часто и неровно, два удара подряд и провал, потом опять два. Узел каналов у лайки сидел там же, где у Пирата, под последним ребром, только мельче и ближе к позвоночнику. Я нашёл его и надавил всем весом, медленно, чтобы не сломать ей ребро.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди…»

– Не уйду, – пообещал я ей. – Терпи, девочка.

Я через эмпатию толкнул к ней ровное и спокойное тепло, сколько у меня было. Найда скулила, перебирая лапами по пелёнке.

– Минута, – с полки проскрипел Феликс.

Ядро под моими пальцами сбилось, на пару ударов вовсе остановилось.

Глава 6

Я налег на узел сильнее. Потом Ядро ударило один раз, тяжело, и пошло. Билось неровно, с паузами в разных местах, частя и замедляясь, и этот неровный ритм был её собственный.

– Своё, – выдохнул я. – Кирилл, забирай её к аппарату.

Денисов подхватил Найду вместе с пелёнкой и унёс.

– Докладываю, – снова раздалось со стола. – Переноска пять, Тимоха. Хрипит. Вдох длинный, выдох рывками.

Тимоху я до этой ночи держал в руках один раз, на пункте, и узел каналов под рёбрами для него не годился. Я вытащил его из переноски на стол, положил ладонь ему на грудную клетку и закрыл глаза. Ядро под ладонью неслось, перескакивая через удар. Ритм, который ему задали, рассыпался прямо у меня под рукой.

– Ампулу. Стабилизатор.

Я протянул правую руку ладонью вверх, и мне в руку легла ампула. Откуда, я разглядел только потом: на рукаве моего собственного халата сидел Паскаль, белый под цвет халата, и как раз втягивал обратно язык.

– Шприц на два.

Паскаль следом подал шприц.

– Любовь Степановна, лапу. Вот так, двумя пальцами выше локтя, и прижмите.

– Ой, мамочки, – сказала Любовь Степановна, но взяла лапу так, как я показал, и прижала. – Держу.

Я с первого раза попал в вену. Стабилизатор я ввёл медленно, следом магнезию, и, держа ладонь на груди Тимохи, слушал. Ядро ещё раз перескочило, потом застряло. Я сжал зубы. Потом оно ударило по-своему, тише и реже, чем ему задавали, и больше не перескакивало.

– Две минуты сорок, – отчеканил Феликс.

– Записывай, – отозвался я, не открывая глаз.

После Тимохи срывы пошли подряд. В седьмой переноске сорвался крупный пёс, тот, что на пункте лежал в дальнем вольере у стены. Он бился о решётку так, что переноска ехала по кафелю, и Саня навалился на неё всем телом, придерживая дверцу.

– Мих, не удержу! Он мне сейчас руку откусит!

Руками его через решётку было не взять. Открыть дверцу значило выпустить сорок килограммов бьющегося зверя на нас всех. Я достал из синей сумки первую дозу успокоительного, просунул руку со шприцем между прутьями и когда пёс развернулся ко мне задом, я уколол в бедро. Через полминуты он перестал биться. Открыв дверцу, я нашёл у него под ребром узел каналов и держал его, пока ритм не стал своим.

– Докладываю. Переноска четыре. Ровно не дышит. Хрипит.

Через секунду Юрка повернул голову к боксу с Пиратом.

– Докладываю. Первый бокс. Пират.

Пират в своём боксе выгнулся, вытянув лапы, и Ксюша, не дожидаясь меня, легла на него грудью поверх одеяла и обняла за шею.

– Пиратик, тихо, тихо, я тут, – заговорила она быстрым шёпотом. – Я тут, миленький, я никуда.

– Сань, к Ксюше! – крикнул я. – Держите вдвоём, задние лапы прижать.

Сам я был у четвёртой переноски, с ладонью на груди у старика, и ждал ампулу. Паскаль подал её вместе со шприцем.

– Нюша, – сказал я, не поворачиваясь. – Шестая.

– Я поняла, – тихо отозвалась Нюша.

Она перебралась к шестой переноске и легла вплотную, головой к решётке.

– Подожди, – зашептала она внутрь. – Он сейчас к тебе придёт. Он ко всем приходит. Ко мне тоже пришёл, когда мне было плохо. Подожди немножко.

Старик в шестой переноске поскуливал и перебирал лапами, но не бился. Я видел это краем глаза, пока колол магнезию четвёртому. Он ждал.

Пуховик в начале ночи ходил за мной по пятам, а потом пропал. Я увидел его, только когда разогнулся над четвёртой переноской: он лёг вдоль всего ряда, растянувшись на кафеле во всю длину, и боком прижался сразу к трем решёткам. От него тянуло холодом, и, проходя мимо, я чувствовал этот холод щиколотками. Звери, рядом с которыми он лёг, дышали ровнее, чем в начале ряда. Про восьмую переноску, у самого его бока, Юрка за всю волну не доложил ни разу.

– Пират держится, – сдавленно выдохнула Ксюша, всё так же лёжа у него на спине. – Михаил Алексеевич, он держится, у него само.

Подойдя к боксу, я положил руку Пирату на бок под Ксюшиным локтем. Ритм был свой, тяжёлый и с провалами, такой же, как утром после укола. Я не стал ему колоть вторую дозу.

– Докладываю. Переноска шесть.

Нюша подняла голову.

– Михаил Алексеевич, он больше не может ждать, – жалобно проговорила она. – Он мне сказал.

Старик в шестой переноске кричал. Он кричал на одной ноте, высоко, и бился головой о дверцу. Я открыл дверцу и успел подставить ладонь ему под голову, так что он ударился об неё. Руками такого не удержать: он выворачивался под пальцами, и Ядро у него неслось так, что я слышал его ладонью через шерсть.

Я колол ему вторую дозу и, пока она расходилась, держал под ребром узел. Потом колол третью, потому что второй не хватило.

– Час тридцать две, – объявил Феликс. – Успокоительное израсходовано полностью. Записываю.

На четвертой минуте ритм у шестого выровнялся. Я отпустил узел и посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и часто дрожали. Я сжал их в кулаки, чтобы никто не видел.

* * *

После двух стало тише. Денисов носил зверей к эфирографу по одному и возвращал, записывая в столбик частоту, и частоты у всех были разные. Ксюша сидела на полу у бокса Пирата и держала руку у него на холке, просунув её между прутьями. Любовь Степановна меняла грелки, ругаясь вполголоса на чайник, который грел воду медленнее, чем она её тратила.

Мой браслет сел в начале третьего, на второй мембране за ночь. Третьей у меня не было. Я снял его и положил на стол рядом с Юркиной переноской.

В шкафу оставалась одна ампула стабилизатора.

Мне удалось сесть на пол у стены, рядом с Пуховиком. Он поднял голову и положил её мне на колено. Голова у него была тяжёлая и холодная.

«…ты устал… я тоже… они спят…»

– Не все, – возразил я. – Восьмой не спит. Граф.

Граф за всю ночь ни разу не сорвался. Он сидел в восьмой переноске, у бока Пуховика, и смотрел на меня из темноты, не мигая, а Ядро у него, когда я в последний раз клал на него ладонь, билось всё тем же чужим ровным ритмом, только медленнее. Коту было пятнадцать лет, и старое сердце держало разогнанное Ядро. Я ждал его срыва с полуночи, а он не срывался, и это мне нравилось меньше всего.

– Докладываю.

Голос у Юрки был другой, тише.

– Переноска восемь. Граф. Не дышит.

Я встал, не дослушав. Граф лежал на боку, вытянувшись, глаза у него были открыты. Я вытащил его из переноски на стол, приложил два пальца к груди. Сердце не билось. Я положил всю ладонь на грудь, Ядро под ней тоже не билось.

Чужой ритм у Графа кончился без всякого срыва, и своего под ним не оказалось.

– Феликс, счёт.

– Раз, два, три, четыре, – ровно и быстро заскрипел с полки Феликс. – Пять, шесть, семь…

Я обхватил грудную клетку Графа одной рукой, большой палец с одной стороны, остальные с другой, и сжимал под счёт, на треть глубины, не сильнее. Рёбра у старого кота гнулись под пальцами, я следил за ними так же, как за счётом.

– Ампулу, – сказал я. – Последнюю. Кирилл, вена.

Денисов был уже рядом. Паскаль подал мне ампулу, и я, не глядя, передал её Денисову. Он набрал шприц, нашёл вену на передней лапе и ввёл, пока я качал.

– Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – скрипел Феликс.

– Кирилл, браслет.

Денисов навёл на Графа свой и долго смотрел в окно браслета.

– Ядро не читается, – глухо проговорил он. – Ноль, Михаил Алексеевич. Прямая.

Я не остановился и сжимал пальцы под Феликсов счёт, держа ладонь у кота на груди. Через эмпатию я толкнул в кота тепло, всё, что у меня оставалось после этой ночи, и толкал, пока качал, прямо в то место под ладонью, где у него должно было биться Ядро.

– Пятьдесят четыре, пятьдесят пять…

– Михаил Алексеевич, – тихо сказал Денисов. – Прямая.

Я качал. Ксюша у бокса Пирата закрыла рот обеими руками. Нюша лежала у пустой восьмой переноски и, не мигая, смотрела на стол.

– Восемьдесят, восемьдесят один…

Под большим пальцем у меня толкнулось. Один раз, слабо. Я остановился и задержал дыхание. Потом толкнулось снова и неровно пошло, с длинными паузами. Под ладонью, глубже сердца, тихо и медленнее сердца отозвалось Ядро, совсем не в такт, по-своему.

«…холодно… рука… тёплая рука…»

– Есть, – сказал Денисов, глядя в окно браслета. – Есть Ядро. Своё. Михаил Алексеевич, оно своё.

– Счёт прекращён, – с полки проскрипел Феликс, и голос у него сорвался на последнем слоге. – Записываю. Граф вернулся в строй.

Я убрал руки и просто так положил ладонь Графу на бок. Руки у меня тряслись теперь так, что я опустил их на стол, чтобы не трясти кота.

– Докладываю, – прошелестел Юрка. – Граф дышит.

* * *

К пяти утра Денисов прогнал через эфирограф всех девятерых по второму разу. Последним он принёс обратно Графа, завёрнутого в пелёнку, и осторожно опустил его в переноску, двумя руками, придерживая голову.

Потом он сел на табурет у стола и долго смотрел в свой столбик.

– Девять разных, – пробормотал он. – Михаил Алексеевич, у всех девятерых теперь разные частоты. У Пирата пятьдесят два, у Найды семьдесят, у Графа тридцать восемь, но своё. У всех своё, неровное, с паузами. Ни одного одинакового.

– Так и должно быть.

– Я понимаю, что так должно быть. Я про другое, – он снял очки и потёр переносицу, оставив на ней красную полосу. – Вчера вечером у них было одно на всех. Значит, их кто-то разгонял. Снаружи. Чем-то, что задаёт ритм Ядру и держит его, пока даёшь. Это же… Михаил Алексеевич, я про такое даже в учебнике не читал. Я не знал, что так можно.

– Можно, – я кивнул. – Теперь знаешь. Чем именно, скажет кровь, если оно осталось в крови. Возьмёшь у всех повторно, как рассветёт, и отдадим Петровичу твои маркеры с пометкой «срочно».

– А если ничего не найдем в крови?

– Тогда найдём того, кто им это давал, и спросим, – я потёр лицо ладонями. – Он сам вчера позвонил и почти всё рассказал. Остальное расскажет, когда позвонит еще раз.

Денисов кивнул и надел очки обратно, не заметив, что они сидят криво.

Саня спал на стуле у двери, запрокинув голову к стене и открыв рот. Кувалда лежал у его ног, поперёк порога, и открывал один глаз каждый раз, когда кто-нибудь шевелился. Нюша уснула у шестой переноски, привалившись к ней боком, и старик внутри спал тоже, положив морду на решётку, к её уху.

– Доктор, разрешите дополнить доклад.

– Ты всю ночь не спал, Юрка.

– Летучие мыши не спят ночью, доктор. Ночью мы работаем, – Юрка висел на решётке вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совсем не сонными. – Разрешите пункт пятый.

– Диктуй, – я достал из кармана листок.

– Пункт пятый. Ночь со вторника на среду. Доктор держал всех девятерых стариков с шестого пункта. Ни один не погиб, – он подумал. – Это надо обязательно записать. Когда за мной придут, они должны знать, что я нашёл, кого надо, и что их не потеряли.

Я записал под пунктом про песню: «Пункт 5. Ночь на среду. Держали всех девятерых. Живы все». Юрка проверил, вытянув шею, и сказал «так точно».

С полки шумно встряхнулся Феликс. Он просидел над рядом всю ночь, не сходя с места, и от этого перья у него стояли дыбом, а глаза были красные.

– Протокол ночного дежурства на объекте, – хрипло объявил он. – Начат в двадцать часов одиннадцать минут. Окончен в пять часов семнадцать минут. Срывов восемь, остановка Ядра одна. Израсходовано: успокоительного три дозы, стабилизатора пять ампул, мембран для браслета две. Потерь среди трудящихся отлова нет. Протокол закрыт.

Он помолчал и добавил, глядя в сторону:

– Медицинский пост свинки отработал удовлетворительно. Отметить в приказе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю