Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Соавторы: Виктор Молотов
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
– Михаил Алексеевич, – сказала она. – Я на дежурство. Вы почему не дома?
– Сижу.
– Я вижу, что сидите, – она поставила сумку на стул. – Замер в восемь сниму сама. Ночью я здесь. Идите домой.
– Екатерина Андреевна, если с Найдой…
– Если с Найдой, я позвоню. Вы ответите. Вы всегда отвечаете, – Смолина сняла куртку и повесила её на крючок. – Михаил Алексеевич, вам бы выспаться. Не одну ночь. Неделю.
– Неделю мне никто не даст.
– Это вы так думаете, – сказала Смолина и не оглядываясь пошла в стационар.
Я встал, вымыл кружку и пошёл домой.
* * *
В половине второго ночи Смолина уснула.
Феликс засёк время по часам над дверью ординаторской, куда заглянул с карниза коридора. Дежурная сидела за столом, положив голову на сложенные руки, рядом с листом замеров, на котором последней стояла запись «00:00 – ровно, все». Ручку она так и держала в пальцах. Спала она тихо, по-военному, и Феликс это одобрил.
Он вернулся в стационар и спрыгнул с полки на спинку стула.
– Личному составу, – прошептал он, – собраться в клиентской. Тихо. Дежурная спит, барс спит, старики спят. Вопрос не терпит до утра.
В клиентской было темно, свет давал только уличный фонарь за окном. Паскаль пришёл первым, потому что никогда не пропускал собраний, если на них могли раздавать что-нибудь съедобное. Нюша пришла своим ходом, постукивая копытцами по линолеуму так осторожно, что вышло громче обычного. Юрка прилетел последним и повис на карнизе над окном.
У окна, на тумбочке, стоял садок-инсектарий. Пчела сидела внутри на веточке и, как всегда, смотрела сквозь стекло. Феликс покосился на неё по привычке. Привычка осталась с того вечера, когда он сам её сторожил в банке, и с тех пор не прошла, хотя документов у пчелы теперь было больше, чем у всех присутствующих вместе взятых.
– Товарищи, – начал Феликс. – Вопрос один. Ветшев.
Все сразу замолчали, хотя никто и до этого не говорил.
– Ветшев остался в зале, один, – продолжил Феликс. – С ним люди Сенклера, но люди Сенклера флакон не поменяют, это сказал Кирилл, а он в таких вещах прав. Звери у Ветшева тяжёлые. Сам Ветшев старый. Он третьи сутки не спит. Главврач спросить у него не может, у главврача старики, Юрка и приём. Комендатура считает, что Ветшева надо проверить. Этой ночью.
– Я согласен, – сказал Юрка с карниза. – Разрешите доложить. Я знаю дорогу. Я показывал её по памяти. Я долечу.
– Отклоняется, – отрезал Феликс. – Ты только сегодня из-под ареста. Ты под подозрением. И ещё у тебя крыло.
– Я понимаю, что под подозрением. Именно поэтому я и должен лететь. Я виноват. Я хочу хоть что-то исправить.
– Исправлять будешь по графику, когда комиссия назначит. Лететь должен проверенный товарищ. Полетит комендатура.
– Ты старый, – сказал Паскаль.
Феликс медленно повернул голову на сто восемьдесят градусов, в сторону Паскаля, и посмотрел на него.
– Я в смысле опытный, – поправился Паскаль. – Опытный. Но ночью до промзоны лететь далеко, там ветер. И если там охрана Сенклера, тебя заметят, ты большой. А я пролезу в любую щель. В любую. Я однажды через замочную скважину…
– Не подтверждено, – сказал Феликс.
– Что не подтверждено?
– Замочная скважина. Ни одним свидетелем. Ни разу.
– Это потому, что я пролез незаметно! – Паскаль начал розоветь. – В том-то и дело! Если бы меня видели, это было бы не незаметно!
– И что ты там сделаешь, когда пролезешь?
– Посмотрю, как он там, и доложу. Я быстро, никто и не заметит, что меня не было.
– А если ему плохо? – спросила Нюша.
Все повернулись к ней. Нюша стояла посреди клиентской, в свете фонаря, и снизу смотрела на Феликса.
– Если Ветшеву плохо, – повторила она, – что вы будете делать? Вы же оба не умеете делать уколы. Вы прилетите, увидите, что ему плохо, и полетите обратно. А он там будет один, и ему будет плохо. Это неправильно.
Феликс открыл клюв и закрыл.
– Позвоним главврачу, – сказал он.
– Тогда зачем лететь, если всё равно звонить?
– Чтобы знать, звонить или нет.
Нюша подумала.
– Тогда почему нельзя полететь всем? – спросила она. – Вместе. Вы, Паскаль, Юрка. Один посмотрит, второй вернётся, третий останется.
– Ты не летаешь.
– Я знаю. Я не про себя. – Нюша помолчала. – Хотя меня можно было бы понести.
– Тебя втроём не поднять, – сказал Паскаль.
– Я не толстая. Я плотная.
На карнизе Юрка шумно втянул воздух, собираясь что-то сказать, и Феликс заранее поднял крыло, чтобы его остановить. Спор пошёл не так, как планировала комендатура. Если лететь втроём, кто-то должен командовать, и командовать должна комендатура, но Юрку комендатура с собой не возьмёт, а Паскаля одного не отпустит. Про то, что он большой и его заметят, Паскаль тоже был прав, и это было хуже всего.
Он перевёл взгляд на садок.
Пчела всё так же сидела на веточке и смотрела сквозь стекло, только теперь, кажется, на него. Пчела смотрела всегда. Она смотрела ещё из банки и после операции не перестала, а каждую ночь, когда Феликс обходил посты, встречала его тем же взглядом.
За все эти месяцы она не сказала ни слова. Пуховик, который слышал всех, её не слышал и говорил, что внутри у неё тихо. Феликс тогда записал это в протокол и больше к этому вопросу не возвращался.
Теперь он смотрел на неё и думал, что барс и у говорящих вслух ничего внутри не слышит: у самого Феликса, у Паскаля с Нюшей.
– Комендатура, – сказал Юрка с карниза, – разрешите…
Из садка вдруг раздался негромкий и отчётливый голос:
– А давайте я слетаю.
Глава 19
Все в клиентской разом повернулись к тумбочке.
Пчела сидела на той же веточке, что и всегда, и смотрела сквозь стекло садка на Феликса. Она замерла, сложив крылья и не шевеля усиками, и по ней совсем нельзя было сказать, что две секунды назад она произнесла первую в своей жизни фразу.
Паскаль от неожиданности сел на хвост и стал серым, под цвет линолеума. Нюша сделала два шажка назад и упёрлась задом в ножку стула. Юрка на карнизе раскрыл было крыло, но тут же их сложил. Он вежливо кашлянул и покосился на зашитое.
Феликс помолчал, переступая с лапы на лапу на спинке стула. Все эти месяцы он слышал из этого садка только шорох. Сейчас ему полагалось что-то сказать, а слов, подходящих к случаю, в протоколе не было.
– Кто разрешил говорить? – спросил он тоном дежурного по части.
– Никто, – ответила пчела. – Я сама. Вы же спрашивали, кто полетит.
– Комендатура спрашивала товарищей.
– Я тоже живу в клинике. У меня документы есть.
Возразить против документов было нечего. Документы у пчелы действительно имелись, Феликс сам видел, как главврач подшивал их в папку.
– Почему молчала раньше? – Феликс сощурился, наклонив голову набок.
– Нечего было сказать, – пчела переползла по веточке ближе к стеклу. – Теперь есть. Я маленькая. Ночью меня никто не увидит, а днём на меня никто не смотрит. До промзоны долечу, назад тоже. Дорогу Юрка покажет, я запомню.
– Я покажу! – Юрка вытянулся на карнизе во всю длину. – Разрешите доложить, я могу показать прямо сейчас, по ориентирам. От клиники на товарную станцию, там вдоль путей…
– Отставить, – Феликс поднял крыло. – Вопрос не в дороге. Вопрос в доверии.
Паскаль к этому времени вернул себе нормальный цвет и даже немного порозовел.
– Это нечестно, – протянул он со шкафа, куда успел забраться, пока все смотрели на садок. – Я каждый день разговариваю, а летит пчела, которая молчала. Где логика? Где, я вас спрашиваю, справедливость? Я на каждом собрании присутствую, между прочим, на каждом. И ни одного взыскания по форме.
– Три взыскания, – сказал Феликс.
– По форме ни одного.
Феликс не стал спорить. Он смотрел на пчелу. Пчела смотрела на него и молчала, ожидая решения, и в этом молчании было больше порядка, чем во всём выступлении Паскаля. Феликс это отметил.
– Комендатура проверяет добровольцев, – объявил он. – Задание. Дежурная спит в ординаторской. В пальцах у дежурной ручка. Ручку из пальцев вынуть так, чтобы дежурная не проснулась, и доложить, где ручка. Справишься, полетишь. Не справишься, полетит комендатура.
– Феликс, она же не поднимет ручку, – шёпотом сказала Нюша. – Она маленькая.
– Поднимать не надо, – сказала пчела. – Надо вынуть.
Подумав, Нюша подошла к тумбочке и встала на задние ноги, опираясь копытцами о край. Крышка садка сидела туго. Нюша поддела её пятачком и, толкнув ещё раз, сдвинула на ширину пальца. Пчела выбралась в щель и, покружив над тумбочкой, улетела в тёмный коридор.
Феликс перелетел на карниз коридора, к двери ординаторской, туда, откуда полчаса назад засёк время. Паскаль спрыгнул со шкафа и, держась плинтуса, побежал за ним по полу. Его никто не звал. Нюша осталась у садка, Юрка на своём карнизе.
Смолина спала так же, как и полчаса назад, положив голову на сложенные руки. Настольная лампа была повёрнута к стене, свет падал на лист замеров и на правую руку дежурной с ручкой. Пальцы лежали на ручке свободно.
Пчела села Смолиной на костяшку указательного пальца и поползла вниз, к ногтю. Феликс видел это с карниза: пчела шла медленно, останавливаясь после каждого шага. Палец у Смолиной дёрнулся. Во сне дежурная разжала пальцы и подложила ладонь под щёку.
Ручка покатилась по столу.
Паскаль, всё это время стоявший у самой двери на задних лапах, дёрнулся за ручкой и хвостом сбил с тумбочки у входа пустой стакан. Стакан ударился о графин, тот качнулся, и звон в тишине ночной клиники вышел такой, что Феликс на карнизе распушил перья.
Ручка докатилась до края стола и упала на пол.
Смолина подняла голову, не открывая глаз. Повернув лицо в другую сторону, к стене, она поправила под щекой ладонь и снова уснула. Стакан, лёжа на боку, ещё немного покачался.
Пчела вылетела из-под лампы и опустилась на карниз рядом с Феликсом.
– Ручка на полу, – доложила она. – Под столом, у левой ножки, колпачком к стене. Дежурная спит. А шум был не мой.
– Вижу, – проскрипел Феликс.
Спланировав вниз, он подобрал ручку клювом и вернулся в клиентскую. Паскаль пришёл следом, стараясь держаться у стены.
– Товарищи, – Феликс положил ручку на тумбочку рядом с садком. – Комендатура заносит в протокол. Задание полностью выполнено. Объект изъят без пробуждения дежурной. Шум в ходе операции произвела единица хамелеон, самовольно присоединившаяся к операции. Ручка приобщается к делу как вещественное доказательство.
– Я страховал, – сказал Паскаль.
– Ты звенел.
– Я страховал звеня! Это разные вещи!
– Решение, – Феликс даже не повернул головы в его сторону. – Вылет к Ветшеву разрешён. Без сопровождения. Задача: посмотреть, как Ветшев и его звери, и до рассвета вернуться. В контакт не вступать. Если Ветшеву плохо, сразу возвращаться, комендатура будет решать, будить ли главврача.
– Поняла, – сказала пчела.
– А ты вернёшься? – не отходя от садка, спросила Нюша.
– Вернусь, – ответила пчела. – Я маленькая, меня не видно. Я уже говорила.
– Паскаль, форточка.
Паскаль, вздохнув на всю клиентскую, полез по шторе вверх. Отодвигать шпингалет он умел лучше всех, потому что тренировался по ночам на кухонном шкафчике Любови Степановны, где хранились сушки. Форточка открылась, и с улицы в комнату потянуло холодом.
– Разрешите хотя бы проводить до угла, – Юрка подался вперёд с карниза. – До угла и обратно. Я покажу, где поворот на станцию. Это займёт четыре минуты.
– Отклоняется. У тебя крыло зашито. Дорогу доложишь отсюда.
– От клиники на товарную станцию, – с готовностью начал Юрка. – Там вдоль путей до гаражей. Между гаражами проезд, в конце проезда забор с воротами. За воротами зал.
– Запомнила, – сказала пчела.
– А проводить хотя бы до угла? Три минуты. Крыло исправно функционирует.
– Юрий, – Феликс посмотрел на него снизу вверх. – Ты под подозрением. Подозреваемые не провожают. Подозреваемые висят.
Юрка повернулся к стене.
Покружив под потолком, чтобы привыкнуть к холодному воздуху, пчела вылетела в форточку. Нюша подошла к окну и смотрела на улицу, пока там было на что смотреть. Феликс вписал в протокол время вылета: два часа семь минут. Юрка висел на карнизе носом к стене и до утра больше ничего не сказал.
* * *
Проснулся я сам, без будильника, и долго не мог понять, что меня разбудило. Потом понял: меня разбудило то, что я выспался.
Будильник Олеся выключила ещё с вечера, пока я чистил зубы, и никому об этом не сказала. На кухне стояла тарелка с сырниками, накрытая другой тарелкой, а под ней лежала записка: «Ешь сидя». Я съел три сырника сидя, а четвёртый на ходу, в прихожей, натягивая ботинок, и записку на всякий случай сунул в карман, чтобы потом сказать, что выполнял.
Голова была ясная. За последнюю неделю я успел забыть, какой она бывает, и всю дорогу до клиники с интересом прислушивался к себе. Глаза не жгло. Вывеску аптеки на углу я прочёл с первого раза, не перечитывая. Молодому телу хватило десяти часов сна, чтобы вернуть всё, что оно брало взаймы, без процентов.
В клинике было тихо. Слишком тихо для утра, когда в стационаре живут сова-химера, говорящий хамелеон и свинка, у которой на любое утро есть вопрос.
Смолина сидела за столом в ординаторской, уже в халате, умытая и собранная, и разглядывала лист замеров. Перед ней лежали ещё три таких же. На меня она посмотрела коротко и по-деловому.
– Доброе утро, Михаил Алексеевич. В два, в четыре и в шесть все ровные. Найда в четыре просыпалась, поела каши, легла обратно. Пирата я послушала дополнительно, у него ритм чистый.
– Спасибо, Екатерина Андреевна. А сами как?
– Сама нормально, – она отложила лист и нахмурилась. – Вы ручку мою не видели? Синяя, с колпачком.
– Не видел. А что, других нет? В стаканчике штук пять лежит.
– Странно. Я её в руке держала, – Смолина приподняла лист замеров, заглянула под него и под соседние. – Дальше я уже другой ручкой писала, из стаканчика. А свою не нашла. Под столом посмотрела, на тумбочке посмотрела. Как бы кто из зверей не стащил.
– Может, в карман сунули.
– Я не сую ручки в карман, – отрезала она таким тоном, что больше про карман я не заикался. – Я, кажется, задремала ночью. Минут на десять, не больше. Когда я проснулась, на боку у двери лежал стакан.
Она сказала это ровным голосом, как сдают смену, и всё-таки на меня не смотрела. Для Смолиной уснуть на дежурстве было примерно то же, что для Петровича перепутать пробирки. Я решил, что выговаривать ей не за что, и заодно подумал, что вчера домой отправляли меня, хотя ей отдых был нужен ничуть не меньше.
– Десять минут, когда в шесть все ровные, это не проступок, – сказал я. – Идите спать. Вечером вы мне нужны свежей.
– Я ещё…
– Екатерина Андреевна.
Смолина перевела взгляд с меня на лист, потом обратно и встала. Куртку она надела у двери, сумку взяла со стула. Уже на пороге она обернулась.
– Если найдёте ручку, положите на стол.
– Положу. Синяя, с колпачком, я запомнил. Идите, Екатерина Андреевна.
Она ушла. Я дождался, пока в приёмной хлопнет входная дверь, и пошёл в стационар.
Звери были на местах, все до одного и все подозрительно смирные. Пуховик спал в своём углу, вытянув лапы. Паскаль сидел на шкафу, держа хвост колечком, и так старательно смотрел в потолок, что сомнений не оставалось: он ни при чём. Нюша лежала на подстилке, положив пятачок на копытца, и при моём появлении закрыла глаза. Юрка висел на прутьях клетки, в которой его держали под арестом, хотя дверца была открыта, и висел он ко мне спиной.
Феликс сидел на верхней полке. Под ним, на краю полки, лежала синяя ручка с колпачком.
Остановившись, я уставился на ручку, а Феликс на меня.
– Главврач, – выпрямляясь, проскрипел он. – Докладываю. Ночь в стационаре прошла без происшествий. Личный состав находился на местах. Старики спали. Дежурная несла службу.
– А ручка?
– Вещественное доказательство.
– Чего?
– Несения дежурной службы.
Нюша у меня за спиной открыла один глаз и тут же его снова закрыла. Паскаль, не меняя позы, стал чуть розовее.
Я хотел спросить, о каком деле идёт речь, если ночь прошла без происшествий, но из клиентской донёсся голос, и я его не узнал.
– Доктор, можно я доложу? У меня быстрее.
Голос был женский, негромкий и очень отчётливый. Говорили из-за двери, со стороны тумбочки у окна. Никого из людей в клинике, кроме меня, не было, все звери сидели передо мной, а Пуховик спал, да и вслух никогда не говорил.
Пришлось выйти в клиентскую.
На тумбочке у окна стоял садок-инсектарий. Крышка была закрыта неплотно, со щелью на ширину пальца. Пчела сидела на веточке и смотрела на меня.
Говорящих зверей у меня в клинике хватало, и после Юрки я был уверен, что удивить меня в этом смысле уже нечем. Пчела удивила. Пока я стоял и переваривал услышанное, в голове сами собой перебирались версии. Ядро у неё окрепло после операции, это я видел сам. Имплант давил на что-то, что отвечает за речь, только у пчелы такого места быть не должно. Ни одна версия не годилась. Я наклеил на всё это бирку «разобраться позже».
– Это ты сейчас сказала? – спросил я.
– Я, – ответила пчела. – Я с ночи говорю. Можно доложить?
Феликс влетел в клиентскую следом за мной и возмущённо распушившись сел на карниз.
– Доклад сдаёт комендатура, – объявил он. – Рядовой состав докладывает через коменданта.
– Комендант сказал, что ночь прошла без происшествий, – сказала пчела. – А я летала. Это происшествие.
Под моим взглядом Феликс медленно, с достоинством, отвернул голову к окну.
– Летала куда? – спросил я.
– К Ветшеву. Комендант разрешил. Я сдала экзамен.
– Какой экзамен?
– Ручку, – сказала пчела.
Я оглянулся на дверь стационара. Оттуда на меня смотрели три пары глаз: Паскаля, Нюши и, вверх ногами, Юрки. Пуховик спал.
– Разрешите доложить, доктор, – сказал Юрка, не меняя положения. – Экзамен был честный. Комендант всё видел с карниза, всё по правилам.
– Я не сомневаюсь, Юрий, – сказал я. – Виси.
Я снова повернулся к садку.
– Это мы ещё обсудим. Отдельно и подробно. Сейчас докладывай.
Пчела переползла по веточке поближе к стеклу.
– Долетела в три. Ворота закрыты, у ворот машина, в машине двое, один спит. Я пролезла под крышей, там щель у трубы. В зале свет горит. Звери все живые, я пересчитала. Ветшев не спит. Сидит на табурете у клеток, где звери с трубками в шее. В руке держит картонку. На картонке ваш номер, я прочитала, цифры крупные. Он её держит и не звонит. Я смотрела час, он так и сидел. Потом встал, у одного зверя что-то поправил, снова сел и опять взял картонку. Я улетела, когда стало светать.
Она замолчала. Феликс на карнизе тоже молчал и больше не распушался.
Я знал эту картонку. Я сам оторвал её от коробки из-под перчаток и крупно написал на ней номер, чтобы Ветшев прочёл без очков. Он тогда ничего не сказал и сунул картонку в нагрудный карман.
Если бы он не собирался звонить, картонка так и лежала бы у него в нагрудном кармане. Ветшев держал её в руке всю ночь, а спал он уже четвёртые сутки урывками.
– Спасибо, – сказал я пчеле. – Хороший доклад.
– Я знаю, – сказала она.
Я забрал ручку у Феликса и положил Смолиной на стол, как обещал.
К десяти в приёмной стало людно.
Я вышел к стойке за картой и застал там картину под названием «Двойная запись», хоть в рамку вставляй. У стойки стояли трое. Мужчина в пуховике держал на руках рыжего хорька, у которого на усах и на загривке белел иней. Дама в бежевом пальто держала на поводке эфирную таксу с перевязанной лапой. Третьей была пожилая женщина в вязаном берете, без зверя, зато с пакетом мандаринов.
По ту сторону стойки, плечом к плечу, стояли Ксюша и Любовь Степановна.
– Михаил Алексеевич, Зайцев записан на десять, – выпалила Ксюша, тыча пальцем в раскрытый журнал. – Вот, видите, Зайцев, хорёк, десять ноль-ноль, я его ещё в четверг записывала, он сам звонил, я ему два раза время повторила!
– Та шо ты мне журналом машешь, – Любовь Степановна развернула ко мне общую тетрадь в клеточку. – Вот, сынок, Галина Петровна, такса, лапа. Я её в пятницу записала. На утро.
– На какое утро, Любовь Степановна? Тут же времени нет!
– А шо время? Утро оно утро и есть. Она пришла утром.
– Так и Зайцев пришёл утром!
– Ото ж, – веско сказала Любовь Степановна. – Все пришли. Всех примем.
– Мы не можем всех принять в десять! У нас один врач на приёме!
– Та два у нас врача, вон стоит один.
Мужчина с хорьком переводил взгляд с одной на другую. Дама с таксой поджала губы и посмотрела на часы. Хорёк у мужчины на руках фыркнул, на стойку осыпался иней, и мужчина подул на пальцы.
Из стационара проскрипел голос:
– Бюрократия! Две конторы на один рабочий класс!
Мужчина с хорьком обернулся на голос.
– Радио у нас, – сказала ему Любовь Степановна, не поворачивая головы. – Старое. Не выключается.
– А можно мне к старичкам? – спросила у меня женщина в берете, пользуясь паузой. – Мне соседка говорит, у вас тут девятеро, которых вы от смерти забрали. Я мандаринчиков принесла. Я только посмотрю, я на минутку.
Ксюша открыла рот, чтобы что-то ответить ей, Любови Степановне и мне одновременно, и я поднял руку.
– Тихо, – сказал я. – Обе.
Я сказал это негромко, и Ксюша закрыла рот. Любовь Степановна поджала губы, и тетрадь из рук выпускать не стала.
У хорька на усах и по загривку лежал иней, от лопаток к шее, а сам хорёк сидел у хозяина на руках спокойно и не дрожал. Ядро у него было ледяное, лишний холод уходил в шерсть. Срочного тут ничего не было. С таксой я разобрался так же быстро: повязка свежая, лапу собака ставила, на меня смотрела без интереса. Плановая перевязка.
– Кирилл, – позвал я.
Денисов вышел из процедурной, на ходу натягивая перчатки.
– Такса в процедурную, перевязка, – сказал я. – Хорька в аппаратную, у него лишний холод, посмотри на эфирографе, сколько сидит в шерсти. Будешь принимать обоих.
– Одновременно? – переспросил Денисов, глядя то на хорька, то на таксу.
– Перевязку ты делаешь за двенадцать минут, эфирограф строит модель три. Пока строит, ты успеешь размотать бинт. Пока бинт отмокает, успеешь посмотреть модель.
Денисов подумал секунду и кивнул. Через минуту он уже бегал между процедурной и аппаратной, держа в одной руке ножницы, в другой распечатку, и на ходу спрашивал у дамы, давно ли собака хромает, а у мужчины, давно ли хорёк сыплет инеем.
Женщину в берете я проводил до двери сам.
– Старики у нас в стационаре, на карантине, – сказал я ей. – К ним даже я захожу в маске. Это не выставка, Анна…
– Николаевна.
– Анна Николаевна. Мандарины им нельзя. Скажите соседке спасибо, что переживает. Все девятеро живы.
Она оглянулась на дверь стационара и вышла, довольная, что поговорила с самим доктором. Мандарины оставила на стойке.
Когда я вернулся, Ксюша и Любовь Степановна стояли там же, где я их оставил. Журнал и тетрадь лежали рядом на стойке, раскрытые, и обе хозяйки, не глядя на меня, косились каждая на чужую книгу.
В приёмной больше никого не было. Я встал перед стойкой.
– Теперь слушайте, – сказал я. – Обе. Я сейчас скажу один раз.
Ксюша вытянулась. Любовь Степановна сложила на животе руки.
– Только что у стойки стояли три человека, и каждому из них мы отвечали своё. Мужчина с хорьком слышал, что он записан. Дама с таксой слышала, что она записана. И оба слышали, как вы при них выясняете, кто из вас главнее. Если бы у хорька было что-то серьёзное, мы бы потеряли эти пять минут на ваш спор, а он бы потерял Ядро. Это понятно?
– Михаил Алексеевич, я же… – начала Ксюша.
– Понятно? – повторил я.
– Понятно, – тихо сказала она.
– Любовь Степановна?
– Та понятно, – проворчала Любовь Степановна. – Шо ж тут непонятного.
– Тогда так. Журнал закрываем. Тетрадь тоже. С сегодняшнего дня запись ведётся в компьютере, в одной таблице, со временем. Все дела клиники тоже в компьютере: кто пришёл, кого приняли, сколько заплатили. Пишет та из вас, кто взяла трубку или стоит у стойки. Отвечаете за запись вы обе. И спрашивать я буду с обеих.
– А если она запишет, а я не знаю? – Любовь Степановна кивнула на Ксюшу.
– Откроете компьютер и узнаете. Он на стойке стоит, не в сейфе.
– Я в компьютере не сильно, – сказала Любовь Степановна, и в голосе у неё впервые прозвучало что-то похожее на растерянность.
– Ксюша покажет. Ксюша, ты покажешь сегодня, после приёма, сама, без меня, и так, чтобы Любовь Степановна потом не звала тебя к каждой записи.
– Покажу, Михаил Алексеевич, – Ксюша кивнула так поспешно, что у неё съехали очки. – Я ей таблицу сделаю, крупными буквами, с цветами, у меня шаблон есть…
– Шаблон потом. Теперь второе, – я посмотрел на одну, потом на другую. – Я не буду разбираться, кто из вас первая начала. Мне это неинтересно. Если завтра у стойки окажутся двое на одно время, разговор будет с обеими, и одинаковый. Кто бы из вас не записал.
Ксюша открыла рот и закрыла его. Любовь Степановна посмотрела на меня долгим взглядом.
– Строгий, – сказала она погодя, но уже без обиды. – Ото ж правильно. Шоб не бегать с двумя книжками.
Больше никто ничего не сказал.
– Работаем, – сказал я.
Когда через двадцать минут я вышел из стационара, они сидели за компьютером вдвоём. Ксюша щёлкала мышкой и тараторила про столбцы. Любовь Степановна сидела рядом на табурете, держа в руках закрытую тетрадь, и время от времени тыкала пальцем в экран, приговаривая: «Та шо он у тебя мигает». Журнал лежал на краю стойки, под мандаринами.
В полдень в приёме был перерыв. Денисов ушёл мыть руки после таксы, Ксюша с Любовью Степановной разбирались в компьютере уже без крика. Я сел с телефоном в ординаторской.
Номер Ветшева у меня был с прошлого раза, со второго звонка. Он ответил после пятого гудка.
– Да.
– Илья, это Покровский. Как у вас там?
– Нормально, – сказал Ветшев. Голос у него был сиплый и тусклый, без привычной колючки. – Не приезжайте.
– Я ещё не сказал, что приеду.
– Не приезжайте, – повторил он.
Где-то за ним, в глубине зала, коротко и часто пищал монитор. Я слушал этот писк, пока Ветшев молчал. Писк шёл неровно, с пропусками. Я знал, что такой звук бывает, когда линия проваливается вниз.
– Илья, у вас монитор…
В трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.
Я посидел с телефоном в руке, глядя на график доз над столом. Перезванивать смысла не было: он не взял бы, а если бы взял, сказал бы то же самое.
Ветшев мог бросить трубку из гордости, а мог потому, что монитор пищал рядом и обе руки нужны были там. Судя по писку, гордость он приплёл для порядка.
– Кирилл, – я вышел в коридор. – Клиника до вечера на тебе. Старики по графику, замер в два и в шесть. Если что-то с Найдой, звони.
– А вы? – Денисов вытирал руки бумажным полотенцем и смотрел на меня с подозрением.
– А я к Ветшеву.
– А Екатерина Андреевна?..
– Екатерина Андреевна сейчас спит, – сказал я. – Пусть спит. Ты ей потом расскажешь, что я ушёл в здравом уме и выспавшийся.
– Она же меня спросит, почему я вас не остановил, – сказал Денисов и посмотрел на полотенце у себя в руках.
– Скажешь, что пытался. Ты пытался.
Денисов вздохнул: объясняться потом со Смолиной предстояло ему.
Потом я набрал Саню.
– Мих, – Саня ответил с первого гудка, на ветру. – Я во дворе. Кувалду выгуливаю. Чего?
– Ты на чём сегодня?
– На колёсах, – бодро сказал Саня. – Толяновская стоит. Ну седан. Ну тот.
– Ты его Толяну не вернул?
– Ну как не вернул… – в трубке зашуршало. – Я ему позвонил. Он сказал, ладно, пока не надо, у него всё равно спина. Он сказал, только не царапай. Я не царапаю. Мих, куда ехать?
– В промзону, к Ветшеву. Через пять минут у крыльца.
Перед выходом я зашёл в клиентскую. Пчела сидела в садке на веточке. Я взял садок с тумбочки обеими руками.
– Комендатура возражает, – с карниза объявил Феликс. – Боевая единица изымается без согласования.
– Комендатура согласует задним числом, – сказал я. – Пчела мне нужна там. Если с Ветшевым что-то случится, а меня рядом не будет, она прилетит сюда быстрее, чем кто-нибудь дозвонится.
– Я прилечу, – подтвердила пчела.
Феликс подумал и кивнул.
– Согласовано. Вылет оформляется как командировка.
– А я? – Паскаль свесил голову со шкафа. – Я тоже могу в командировку. Я в любую щель пролезу, вы знаете.
– Ты в машине позеленеешь на первой же яме, – сказал я. – Сиди. Форточка на тебе.
Седан Толяна стоял у крыльца с работающим мотором. Задняя дверь у него с первого раза не закрывалась, это я помнил, и Саня, выскочив, захлопнул её за мной с размаху, так что качнулся весь кузов. Кувалда сидел сзади, у другого окна, и при виде садка заинтересованно потянулся носом через сиденье.
– Кувалда, нельзя, – сказал Саня, перегнувшись назад и оттаскивая пса за ошейник. – Это не еда. Это коллега.
– Это пчела, – сказал я.
– Коллега-пчела. Мих, она у тебя теперь чего, ездит?
– Она теперь разговаривает.
Саня обернулся ко мне всем корпусом, забыв про дорогу. Я сказал ему про светофор, и он развернулся обратно.
– Да ладно, – сказал он. – Да ну. Скажи что-нибудь.
– Езжайте, пожалуйста, ровнее, – сказала пчела. – Тут трясёт.
Саня присвистнул. Минут пять он ехал молча, что для Сани было рекордом, и я уже начал волноваться, не случилось ли с ним чего. Потом его прорвало.
– Мих, а вот слушай, раз уж мы едем. Нам же машина нужна? Ну скажи, нужна?
– Нужна, – согласился я. – Я ещё насчёт фургона когда-то прикидывал. Прикинул и отложил.
– Не, фургон это другое, – Саня крутанул руль, объезжая яму, и пчела в садке переползла на другую веточку. – Это минивэн. Мне пацаны с автосервиса сказали. Мужик продаёт, переезжает, ему срочно. Минивэн нормальный, не битый, движок перебранный, я сам под ним лежал. Восемь мест, а если задние сиденья снять, туда вольер встаёт. Два вольера! Или носилки. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Не, ты не понимаешь, – Саня оторвал одну руку от руля и рубанул ею воздух. – Это ж скорая! Скорая для зверей! Наклейку на бок, номер клиники, мигалку на крышу, ну мигалку нельзя, ладно, без мигалки. Нам звонят, мы выезжаем. Сбили кого на трассе, плохо кому в частном доме, бабка с котом за городом, у которой автобус раз в день. Мы едем. Я за рулём, Ксюха со мной, она ж с любым зверем договорится. Приезжаем, грузим, везём к тебе. Мих, огонь же!
– Сколько?
Саня не моргнув назвал цену.
– Миллион сто. Он больше не скинет, я уже спрашивал. Сказал, он и так даром отдаёт.
За окном гаражи тянулись вперемешку с бетонным забором.
В уме я разложил то, что у нас было. На счёте клиники, за вычетом ампул и реагентов, благодаря гольдмановским клиентам, которые платили по пятикратному прейскуранту, лежало чуть больше миллиона ста. Хватало на всё. Только если отдать всё, что лежит, подушки на всякий случай не останется, а случаи у нас последнее время приходили по два в неделю. С другой стороны, за последний месяц мы на такси до Бродов и до отлова, а теперь на чужом седане, который нельзя царапать, наездили столько, что половина минивэна на эти деньги уже стояла бы у крыльца.
И Саня про скорую был прав. Это было неприятнее всего.




























