Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Соавторы: Виктор Молотов
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Подумаю, – сказал я.
– Мих!
– Я сказал, подумаю. Смотри на дорогу, у тебя пчела в машине.
– Пчела всё слышала, – сказала она из садка.
Кувалда на заднем сиденье чихнул. Саня, сияя, свернул за товарной станцией в проезд между гаражами, и в конце проезда показался забор с воротами и машиной перед ними.
У ворот стоял тёмный внедорожник. Из него вылез крупный мужчина в куртке, оглядел седан Толяна вместе с Саней и псом и подошёл к моему окну.
– Вы куда?
– Я врач Сенклера, – сказал я. – Был здесь позавчера ночью.
Он пригляделся. Второй, в машине, опустил стекло и что-то сказал, чего я не расслышал. Первый кивнул.
– Проходите. Машина пусть тут стоит.
– Сань, жди, – сказал я и, взяв садок, вылез.
Дверь в зал была не заперта. Внутри горел свет, два ряда клеток тянулись вдоль стен, и в дальнем конце, у стола под лампой, сидел Ветшев.
На столе лежал пожилой енот, с седой мордой и катетером в шее. Капельница над ним стояла на штативе, флакон был наполовину пуст. Ветшев держал обе ладони у енота под рёбрами и нажимал. Монитор рядом пищал часто и сбивчиво, и линия на экране шла низко, проваливаясь на каждом третьем ударе.
Ветшев нажимал правильно, с той силой и в том ритме, в каком делают непрямой массаж Ядра. Только руки у него тряслись, и он сжимал их сильнее, чтобы унять дрожь, а от этого они тряслись ещё больше. Через каждые несколько нажатий ладонь соскальзывала, и линия опять проваливалась.
Он поднял на меня глаза. Очки у него сидели на самом кончике носа.
– Я же сказал, не приезжайте.
Глава 20
– Я слышал, – я поставил садок на край стола и встал рядом. – Дайте я.
Он не отошёл. Я положил свои ладони рядом с его, ниже, туда, где под рёбрами у енота, если нащупать правильно, отдаётся Ядро. Отдавалось оно слабо и с запинкой. Ветшев посмотрел на мои руки, потом на свои и убрал их.
Я начал. Ровно, без спешки, в том ритме, какой нужен Ядру этого размера и возраста, под каждый сигнал монитора. Я чувствовал пальцами, как оно отвечает, поначалу через раз, потом на каждое нажатие. Минуты через две линия на мониторе поднялась и пошла ровнее, без провалов. Я подержал ещё минуту, ослабляя нажим, и отпустил. Ядро держало само.
Ветшев сел на табурет и положил руки на колени ладонями вниз.
– Сколько раз за утро? – спросил я.
– Это третий.
– А до сегодняшнего утра?
– Ни разу. Ночь ровная была. Вчера ровно, ночь ровно.
Линия держалась ровной четыре минуты, и всё это время я стоял над енотом, не отходя от монитора. На пятой она дрогнула, на шестой провалилась.
Я положил руки обратно и запустил второй раз. Получилось быстрее, Ядро ещё помнило ритм, и через полминуты линия выровнялась.
Значит, дело было не в ночи и не в руках Ветшева. Что-то изменилось сегодня, и это что-то продолжало действовать.
– Илья, что вы сегодня меняли?
– Ничего, – сказал он и сразу поправился. – Подпитку. Вчера убавил на ступень, как говорил. Ночь прошла ровно, утром убавил ещё на одну.
– Всем?
– Всем. По графику.
Я посмотрел на флакон над енотом. Подпитка разгоняла Ядро и задавала ему ритм, один на всех, это я понял ещё на девятерых стариках. Пока её дают, Ядро идёт в чужом ритме. Когда её убавляют, Ядро должно вспомнить свой.
Молодое вспоминает за сутки. У этого енота стоял катетер в шее, значит, он был из самых тяжёлых и сидел на подпитке дольше остальных. Свой ритм его Ядро почти забыло, и вторая ступень за сутки оказалась для него слишком быстрой.
– Ему рано вторую, – сказал я. – У него своего ритма почти не осталось. Остальные вашу ступень, может, и держат, а он нет. Ему надо вернуть вчерашнюю дозу. Где журнал?
Ветшев подал мне с полки толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Записи в ней шли мелким убористым почерком, по клеткам и по часам: кому сколько, когда, какая линия. Таких журналов я не видел даже у Смолиной.
Мы вернули еноту вчерашнюю дозу. Ветшев менял флакон сам, руки у него на этом деле трястись перестали. Потом мы пошли вдоль рядов, от клетки к клетке. У каждого зверя я смотрел линию на мониторе или слушал Ядро руками там, где мониторов не хватало, а Ветшев называл, сколько этот зверь сидел на подпитке и как перенёс первую ступень. Двоим с катетерами я вернул дозу, как еноту. Остальные вторую ступень держали, их я оставил как есть, но следующую ступень расписал в журнале каждому свою, через разное число часов.
У клетки со старой лисой Ветшев остановился сам.
– Эта с первой ступени, со вчера, – сказал он. – Держит.
– Давно на подпитке?
– Не из первых. Но давно.
Я послушал Ядро руками. Шло ровно, только коротко, без запаса.
– Ей следующую не торопить, – сказал я. – И смотреть чаще, чем по графику. Если начнёт частить, сдвигаем ещё.
– Я всем по часам ставил, – сказал Ветшев.
– По часам хорошо для флаконов. Ядро по часам не живёт, у каждого свой. Сколько сидел на подпитке, столько примерно и отвыкать будет.
Ветшев этого не записал. Он кивнул и пошёл к следующей клетке, и по тому, как он, уходя, посмотрел на лису, я понял, что он запомнил.
Это заняло около часа. Енот всё это время лежал под лампой, и линия у него больше не падала.
«…тише… не толкает больше… тепло…»
Приоткрыв глаза, он мутно посмотрел на меня, по-стариковски, и снова их закрыл.
– Держит, – сказал я.
Ветшев кивнул и, не вставая с табурета, начал клониться набок. Я поймал его за плечо.
– Ложитесь.
– Не лягу. Вы их не знаете.
– Я их теперь знаю по вашему журналу, – сказал я. – Вы четвёртые сутки спите урывками, Илья. Вы сейчас енота запускали трясущимися руками. Ложитесь. Я посижу до утра. Если что случится, я вас разбужу.
– Не разбудите.
– Разбужу. Мне нужно будет у вас спросить, где тут чайник.
Он посмотрел на меня поверх очков долгим тяжёлым взглядом и, вздохнув, их снял. В углу зала стояли три стула. Ветшев составил их в ряд и лёг, подложив под голову свёрнутый свитер. Он уснул так быстро, что я не успел спросить про чайник.
Потом я вышел к воротам.
Саня сидел в седане с открытой дверью и чем-то из пакета кормил Кувалду. Охранник у внедорожника курил, отвернувшись. Я подошёл к Сане и наклонился к двери.
– Я остаюсь до утра.
– Мих, – Саня перестал кормить Кувалду. – Тебе Екатерина Андреевна…
– Знаю. Слушай меня. Езжай, Кувалду отвези в клинику. И позвони своему мужику с минивэном.
Саня застыл с куском в руке. Кувалда, пользуясь моментом, аккуратно забрал кусок у него из пальцев.
– Брать?
– Позвони. Скажи, пусть придержит. Скажи, доктор сам приедет посмотреть. Я ещё ничего не решил.
– Мих! – Саня выскочил из машины и, не зная, куда деть руки, хлопнул ладонью по крыше седана. Седан качнулся. – Мих, я ж говорю, огонь!
– Не царапай машину Толяну, – сказал я. – И приезжай за мной утром.
Он уехал, мигнув мне фарами на прощание, и Кувалда смотрел на меня из заднего окна, пока они не свернули за гаражи.
Вернувшись в зал, я перенёс садок поближе к стульям, где спал Ветшев, и приоткрыл крышку.
– Ты остаёшься здесь, – сказал я пчеле. – Когда я уеду, ты сидишь с ним. Если ему станет плохо или если зверю станет плохо, а он не сможет, ты летишь в клинику. В клинике скажешь Феликсу или любому, кто будет. Дорогу помнишь?
– Помню, – сказала пчела. – Я её два раза пролетела. Туда и обратно.
– Это четыре раза.
– Туда и обратно ночью и сюда сегодня с вами, – терпеливо объяснила пчела. – Два с половиной. Я помню.
Я достал телефон. Олесе я обещал присылать адрес каждый раз, как уезжаю, одним сообщением, и я его написал: «Промзона за товарной станцией, лаборатория. Я у Ветшева, тут зверь тяжёлый. Ночую тут. Всё хорошо». Прочитав написанное ещё раз, я подумал и стёр «Всё хорошо», потому что Олеся читала это слово правильно. Потом напечатал его снова и отправил.
Остаток дня ушёл на журнал. Я проверял линии каждые полчаса, а у енота каждые пятнадцать минут. Двое с катетерами держали ровно. Одна старая лиса с первой ступенью к вечеру начала частить, и я поставил ей следующую на сутки позже, чем расписал. В шкафу у стены нашёлся электрический чайник и пачка такого старого чая, что заварка в нём слиплась комками. Я заварил его и выпил, потому что другого не было.
Олеся позвонила в девятом часу.
– Миш, – сказала она. Голос у неё был ровный, и это было хуже, чем если бы она кричала. – Ты опять.
– Я вчера выспался, – сказал я. – Десять часов. Ты же сама будильник выключила.
– Я выключила, чтобы ты выспался. А не чтобы у тебя был запас на ещё одну ночь. Миш, ты понимаешь, что это разные вещи?
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы сейчас был дома, – она помолчала, и я слышал, как у неё на кухне шумит вода. – Ты там ел?
– Чай пил.
– Чай. Какой чай?
– Старый.
– Миш, – сказала Олеся уже совсем другим голосом, и от этого голоса мне захотелось немедленно поехать домой. – Ты неделю не спишь. Ты на людей срываешься. Ты на Саню сорвался при всех. Так нельзя. Ты сам потом сидишь и сам себя ешь.
Я молчал. Про неделю я ей не говорил. Про Саню тем более.
– Откуда ты знаешь про Саню?
– Ребята из клиники сказали, – ответила Олеся. – А Екатерина Андреевна мне сама звонила. Днём. Она проснулась, позвонила в клинику и узнала, что ты уехал. И позвонила мне.
– Она тебе звонила?
– Она за тебя переживает, Миш. Она сказала, что ты её утром отпустил спать, а сам ушёл туда, откуда звонить некому. Она это мне вот так и сказала, этими словами. Мы с ней полчаса говорили.
Я представил себе Смолину, которая звонит Олесе и полчаса разговаривает с ней о моём сне, и не смог себе этого представить. Смолина никому не звонила, если звонок не касался замеров. А вот позвонила, и они обе полчаса обсуждали меня, как обсуждают пациента, не соблюдающего режим.
– Завтра утром я дома, – сказал я. – Саня привезёт.
– Утром ты будешь в клинике, я тебя знаю, – Олеся вздохнула. – Поешь. Там хоть что-нибудь есть?
– Сушки, – соврал я.
– Миш.
– Есть сушки, правда. В шкафу. Я сейчас поем.
Сушек в шкафу не было. После разговора я на всякий случай ещё раз проверил шкаф.
Ночь прошла ровно. Я сидел у стола с журналом и вставал к клеткам, слушая руками Ядра. К трём часам у енота линия перестала давать даже мелкие зубцы, и я стал подходить к нему каждые полчаса, как ко всем. Ветшев спал на стульях, не шевелясь, и один раз во сне сказал «тихо, тихо». Пчела сидела в садке и всю ночь смотрела то на него, то на меня.
Около шести Ветшев проснулся. Нашарив очки, он надел их и первым делом пошёл к еноту. Он сверил линию с журналом и долго молчал.
– Ровно, – сказал он.
– Ровно, – согласился я. – Лиса частила к вечеру, я ей сдвинул ступень на сутки. Остальные держат.
Ветшев пролистал журнал до моих записей и прочитал их от начала до конца, двигая губами. Почерк у меня был хуже, чем у него, но он не сказал ни слова.
– Илья, – сказал я. – Переходите к нам.
Он поднял голову от журнала.
– Куда к вам?
– В клинику. Фам-техом. Будете лечить у нас. Зарплату назначу, оформлю по диплому, без всякой ведомости. Этих, – я кивнул на клетки, – перевезём, когда встанут, вы сами скажете, когда. С ними и придёте.
Ветшев смотрел на меня долго, не мигая. Судя по его лицу, такого ему давно не предлагали. По ведомости он был лаборантом, и к клеткам его ставили как лаборанта.
– У вас звери, которые говорят, – сказал он.
– Говорят.
– Сыч ваш на меня протокол заведёт.
– Он на всех заводит. Привыкнете.
Он снова опустил глаза в журнал и, перевернув страницу назад, посмотрел на свой собственный почерк.
– Подумаю, – сказал Ветшев.
Саня приехал в половине восьмого, как и обещал, и два раза посигналил у ворот. Охранник во внедорожнике проснулся и посмотрел на него без любви.
Я оставил Ветшеву журнал с последними записями и показал ему садок на столе.
– Пчела останется с вами. Если что, она прилетит к нам.
Ветшев посмотрел на садок, потом на меня.
– Она тоже говорит?
– Вторые сутки.
Он хмыкнул и ничего не сказал. Пчела на веточке сложила крылья и устроилась поудобнее.
В седане было тепло и пахло собакой. Кувалда лежал на заднем сиденье, положив голову на лапы, и при виде меня застучал хвостом по обивке. Саня протянул мне через плечо бумажный стакан.
– Кофе. С заправки. Ты там ел вообще?
– Чай пил.
– Олеся мне вчера звонила, – сказал Саня, выруливая за гаражи. – Спрашивала, во сколько я тебя заберу. Я сказал, в семь. Опоздал на полчаса, ты ей не говори.
Я пил кофе и смотрел, как за окном светает над товарной станцией. Кофе с заправки был слишком сладкий, и мне он нравился.
Говорить я собирался дома, вечером, спокойно, после того как сам решу, какими словами. Но Саня сидел рядом, Кувалда дышал мне в затылок, и вечером могло быть уже поздно. Оттягивать такие разговоры я сам всегда запрещал другим.
– Сань.
– А?
– Я хотел извиниться.
Саня покосился на меня и снова уставился на дорогу.
– За что?
– За Кувалду. За тот раз, когда я тебя Шестаковым назвал. При всех.
Саня молчал. Потом он включил поворотник, хотя поворачивать было некуда, и выключил его обратно.
– Мих, ты чего? – спросил он с подозрением. – Ты заболел?
– Я выспался, – сказал я. – Позавчера. Сань, я серьёзно. Прогноз на Кувалду давал я. Что за неделю он привыкнет, говорил тоже я. Ошибся я, а сорвался на тебе. Ты тогда стоял ближе всех.
– Не, погоди, – Саня даже притормозил. – Погоди, Мих. Это я ж его упустил. Он у меня квартиру разнёс, я недосмотрел, он и ушёл. Я его потом по дворам искал. А потом ты акт подписывал, у тебя лицензия. Я думал, ты мне правильно тогда сказал. Я думал, это я перед тобой виноват.
– Ты передо мной не виноват.
– А кто тогда виноват?
– Я, – сказал я. – Я пообещал тебе, что за неделю будет нормально. А надо было говорить про месяц и предупредить, что он может разнести квартиру.
– Так я бы всё равно не поверил, – честно сказал Саня. – Я ж думал, он у меня через три дня шёлковый будет.
Кувалда за нашими спинами вздохнул и переложил голову с одной лапы на другую.
– Ну вот, – сказал я. – Значит, виноваты мы оба.
– Не, – Саня помотал головой. – Ну ты-то в чём? Ты ж его вылечил. Ты ему Ядро склеил, он у тебя круги по двору нарезал. Он без тебя бы до сих пор у бытовки сидел. А я его взял и в квартиру засунул, где ему развернуться негде. Я перед ним виноват больше.
– Ты его с боёв вытащил, – сказал я. – Без тебя его бы вообще не было.
– А ты лечил!
– А ты его по дворам искал!
Мы оба замолчали. Кувалда на заднем сиденье поднял голову и посмотрел на одного и на другого, решая, видимо, кто из нас первым даст ему что-нибудь съесть. Не дождавшись, он сунул нос в щель между сиденьями, нашёл там скомканную бумажку и, деловито прижав её лапой, начал жевать.
– Кувалда, это чек! – Саня обернулся и потянулся назад. – Это чек за бензин, Кувалда, мне его Толяну отдать надо!
Кувалда проглотил остаток чека и посмотрел честными глазами на Саню.
– Ну всё, – Саня развернулся обратно. – Ну всё. Толян меня убьёт. Толян сказал, бензин на мне, но чек показать.
– Скажешь, что чек съел пёс, – сказал я. – Это хотя бы правда.
Саня хмыкнул и засмеялся, а следом засмеялся и я, впервые за неделю, глядя, как Кувалда облизывается и снова лезет носом в щель между сиденьями, проверяя, не осталось ли там второго чека.
Когда отсмеялись, Саня вытер глаза рукавом и, сделавшись серьёзнее, сказал:
– Мих. Я тоже хотел сказать. Ну, тогда. Ты нормально всё сказал. Я не обижался. Ну, немного обижался. Но не на тебя.
– А на кого?
– На себя, – Саня пожал плечами. – Ну всё, проехали.
– Проехали.
Помолчав, он вдруг оживился.
– Слушай, я ж тебе главное не сказал! Я мужику с минивэном позвонил, как ты велел. Вчера, сразу. Он говорит, раз доктор сам приедет, придержит. Говорит, он других покупателей уже штук пять отшил. Мих, он говорит, ему главное, чтоб в хорошие руки. Ну, это он про машину, – добавил он, заметив, как я на него смотрю.
– Сколько придержит?
– Пока ты не посмотришь. Он сказал, сегодня-завтра, а потом уже всё, у него переезд.
Я допил кофе. В уме у меня снова сошлись миллион сто и сумма на счёте. Рядом сидел Саня, который держал одну руку на руле, а второй размахивал.
– Сегодня или завтра съезжу сам, – сказал я. – Посмотрю.
– Мих!
– Посмотрю, я сказал. Не куплю. И по дороге в клинику заедем в зоомагазин.
– Зачем?
Вместо ответа я показал большим пальцем через плечо, туда, где Кувалда доедал из щели последние крошки бумаги.
– Его надо кормить чем-то, кроме чеков.
Зоомагазин стоял на углу у рынка и открывался в восемь. Мы оказались в нём первыми покупателями. Продавец, молодой парень в зелёной жилетке, ещё раскладывал на прилавке ценники и при виде Кувалды, вошедшего на поводке впереди Сани, сделал шаг назад, к кассе.
– Он у нас спокойный, – сказал Саня.
– Угу, – сказал продавец, не выходя из-за кассы.
Корма для собак занимали целую стену. Саня пошёл вдоль неё уверенно и остановился у красных пачек с нарисованным куском мяса.
– Вот, – он похлопал по пачке. – Вот этот. С говядиной. Он его любит.
– Откуда ты знаешь, что любит?
– Я ему давал. Он ест.
– Он чек за бензин ест, – сказал я. – Это не значит, что он чек любит.
Я прошёл дальше по стене и с полки снял серую пачку, поменьше и подороже. На обороте мелким шрифтом был напечатан состав. Я прочитал его целиком. Корм был для крупных пород, с хондроитином и глюкозамином, без зерна. У Кувалды были воспалённые суставы после боёв и трещина в оболочке Ядра. Трещину мы закрыли, но лишний вес им был ни к чему. Говядина в красной пачке шла, судя по составу, на третьем месте, после кукурузы и пшеницы.
– Вот этот, – сказал я.
Саня подошёл и с недоверием посмотрел на серую пачку.
– Мих, там же мяса нет.
– Есть. Курица.
– Курица это не мясо. Это курица. Он у меня на курицу даже не смотрит.
– Ему курицу можно. Ему кукурузу нельзя.
– А он кукурузу и не ест. Он мясо ест. Вот это. С говядиной.
– Там кукурузы больше, чем говядины. Почитай состав.
– Я не читаю состав, я на картинку смотрю! На картинке говядина!
Продавец, поняв, что пёс никого есть не собирается, вышел из-за кассы и подошёл к нам, всё ещё не зная, чем тут можно помочь.
– Вам подсказать?
– Нам нужен корм, – сказал Саня.
– Нужен корм для суставов, – сказал я одновременно с ним.
Продавец посмотрел на одного из нас, потом на другого.
– А вы из-за чего спорите? – осторожно поинтересовался он. – Если из-за цены, то у нас на серый сейчас скидка…
– Мы не из-за цены, – сказал Саня. – Он говорит, этот нельзя.
– Я говорю, тот можно, – поправил я. – А этот вредно.
– А он любит этот! – Саня ткнул пальцем в красную пачку.
– Ему нельзя то, что он любит.
– Да он любит то, что можно!
Продавец перевёл взгляд на Кувалду, который во время нашего спора сидел посреди прохода и внимательно нюхал нижнюю полку. По лицу продавца было видно, что он пытается понять, кто из нас хозяин пса и почему второй спорит с ним о курице, вместо того чтобы просто взять обе пачки.
Кувалда решил вопрос сам.
Пока мы смотрели друг на друга, он вытянул шею к нижней полке и, ухватив зубами жёлтую пачку с нарисованной овчаркой, самую дешёвую на всей стене, одним движением челюстей прокусил её насквозь. На линолеум посыпались мелкие коричневые шарики. Кувалда, не обращая на нас внимания, улёгся над рассыпанным и начал есть.
Мы с Саней и продавцом втроём уставились на жёлтую пачку.
– Вот, – сказал Саня после паузы. – Видишь. Он вообще не то любит.
Состав на жёлтой пачке я читать не стал. Я заранее знал, что там увижу.
За жёлтую пачку мы заплатили полную цену, и продавец, сжалившись, дал нам к ней пустой пакет, чтобы пересыпать остатки. Серую пачку я взял тоже, по скидке. Красную Саня вернул на полку и, отходя, прощаясь, погладил её по боку.
Из магазина мы вышли втроём. Саня нёс серую пачку под мышкой и пакет с остатками жёлтой. Кувалда шёл впереди на поводке, облизываясь, и время от времени оглядывался на дверь магазина, явно собираясь туда вернуться.
* * *
К вечеру в ординаторской собрались все, кто был в клинике.
Любовь Степановна принесла из дома противень пирожков с капустой, укрытый полотенцем, и поставила его на стол, отодвинув в сторону листы замеров. Смолина, будь она здесь, этого бы не одобрила, но у неё был выходной, и спорить с вкусняшками было некому. Денисов ел второй пирожок, держа его над блюдцем, чтобы не крошить на журнал. Ксюша сидела на подоконнике, поджав ноги, и рассказывала, как у них идёт запись в компьютере.
– Два дня ни одного двойного! – она загибала пальцы. – Сегодня семь человек, все по времени, все в одной таблице. Любовь Степановна сама троих записала!
– Та двоих, – поправила Любовь Степановна, подкладывая Денисову третий пирожок. – Третьего ты за меня дописала, я ж видела.
– Он позвонил, когда вы в стационаре были!
– Ото ж. А я б его в голове держала.
Саня сидел у двери на табурете, Кувалда лежал у его ног. Оба смотрели на противень. Кувалда смотрел упорнее.
Я пил чай с чабрецом, первый за два дня, и ел пирожок сидя, как велела записка Олеси. Минивэн я решил смотреть завтра с утра, на свежую голову. Саня, узнав об этом, весь день ходил по клинике и говорил «Мих, огонь» каждому, кто попадался, а я насчитал восемь раз.
– Товарищи, – проскрипел Феликс со шкафа.
Все разговоры стихли. Феликс на шкафу выпрямился, распушив грудь, и обвёл ординаторскую взглядом.
– Комиссия рассмотрела кандидатуру единицы летучая мышь, – объявил он. – Единица летучая мышь в ходе операции «Приёмник» проявила стойкость, в ходе ареста нарушений не допускала, в ходе ночного совета вела себя дисциплинированно, если не считать обиды.
– Я не обижался, – сказал Юрка с карниза над окном. – Я соблюдал дистанцию.
– Если не считать соблюдения дистанции, – поправился Феликс. – Комиссия постановила. Присвоить единице летучая мышь звание наблюдателя комендатуры. Без права вылета.
Юрка на карнизе раскрыл крылья во всю ширину, едва не сбив штору.
– Служу клинике! – громко отрапортовал он и тут же, спохватившись, сложил крылья. – Разрешите вопрос. Без права вылета это временно?
– До снятия подозрений.
– А когда снимут подозрения?
– Когда комиссия сочтёт нужным.
– Понял, – сказал Юрка, и по его голосу было слышно, что звание ему нравится больше, чем без права вылета. – Благодарю комиссию.
– Поздравляю, – Нюша подошла к подоконнику и посмотрела на Юрку снизу вверх. – Ты теперь наблюдатель. А что ты будешь наблюдать?
– Всё, – твердо сказал Юрка.
– Это много, – сказала с уважением Нюша.
Паскаль, всё это время сидевший на шкафу над противнем, решил, что торжественная часть закончилась, и начал медленно сползать вниз по дверце, к пирожкам.
– Наградной пирожок полагается всем присутствующим, – сказал он, не прекращая сползать. – Это традиция. Я бы сказал, протокол.
– Эклер у тебя был в среду, – сказал я.
– Пирожок это не эклер! Пирожок с капустой! Капуста это овощ! Овощ это здоровое питание!
Любовь Степановна, не глядя, отломила от пирожка край с капустой и положила на блюдце у шкафа. Паскаль спустился к блюдцу, сделавшись от удовольствия бледно-зелёным, под цвет свежей капусты.
В окно постучали.
Все повернули головы. За стеклом, в свете фонаря, билась пчела.
– Паскаль, форточка, – сказал Феликс.
Паскаль с пирожком в лапах посмотрел на форточку, потом на пирожок и выбрал форточку. Он отодвинул шпингалет за две секунды. Влетев в ординаторскую, пчела сделала круг под лампой и села на край стола, прямо между противнем и моей кружкой.
Ксюша ахнула, а Саня перестал жевать. Любовь Степановна, которая про пчелу ещё ничего не знала, подняла полотенце, чтобы прикрыть пирожки.
– Доктор, – сказала пчела.
Любовь Степановна опустила полотенце обратно и медленно села на стул.
– Ой, – сказала она. – Ото ж.
– Говори, – сказал я.
– Илья велел передать. Он согласен. Он сказал: передай Покровскому, я согласен на его клинику.
В ординаторской стало тихо. Денисов поставил на блюдце чашку. Ксюша на подоконнике схватила Саню за рукав, хотя до Сани ей было далеко и пришлось тянуться.
Я смотрел на пчелу.
Ветшев согласился. Утром он сказал «подумаю», а к вечеру уже передал, что согласен.
– А почему он сам не позвонил? – спросил я.
– Не знаю, – сказала пчела. – Он велел лететь, я полетела.
Я достал телефон. Номер Ветшева был в последних вызовах, второй сверху. Я нажал на него и поднёс трубку к уху. В ординаторской все молчали, и слышно было, как Кувалда у Саниных ног облизывается.
Гудков не было. В трубке что-то щёлкнуло, и ровный записанный женский голос произнёс:
– Аппарат абонента выключен.




























