Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 16 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Соавторы: Виктор Молотов
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Глава 14
Феликс помолчал.
– Буржуазия, – проскрипел он с горечью. – Улетает, когда она нужна трудовому народу. Классика.
Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась голова Сани.
– Мих, барс доел, миску вылизал и спит, – доложил он. – Я чего зашёл. Кое-кто говорит, ты Гольдману звонишь. Дозвонился?
Догадываюсь, что этот кое-кто умеет становиться невидимым и жалуется на скуку в течение дня, по причине отсутствия эклеров.
– Улетел Гольдман, – сказал я. – Заходи и закрой дверь.
Саня зашёл, закрыл дверь и сел на подоконник, потому что свободного стула в кабинете не было.
– Значит, так, – сказал я. – Надо найти, кому идти к фонду вместо нас. Давайте по списку. Надзор.
– Надзор отпадает, – сказала Смолина. – Я объяснила почему.
– Серебряников не просто надзор, – возразил я, хотя сам в это не очень верил. – Он человек. Он мне в своё время поверил, когда никто не верил.
– Он вам поверил, когда у вас были чистые бумаги, – сказала Смолина. – Сейчас он задаст вам один вопрос: откуда сведения. Он задаёт вопросы в лоб. Что вы ему ответите? Что ночью проникли на объект и связали охрану? Он человек служебный, Михаил Алексеевич. Ему придётся.
Возразить было нечего. Серебряников именно так и сделал бы, с тем же сухим лицом, с каким задаёт любой свой вопрос.
– Полиция, – сказал я.
– Мих, ну какая полиция, – Саня даже съехал с подоконника. – Нас же первых и возьмут. Там Палыч связанный лежал, там Витёк этот с накладной, где Сидоров. Они ж Сидорова найдут. По камерам, по машине, Толян меня потом убьёт, седан-то на него записан.
– Полиция отпадает, – согласился я. – Кирилл.
– Кириллу Андреевичу не надо, – сказала Смолина мягче, чем говорила до этого. – Он честный. Он выслушает, ужаснётся и сам пойдёт в надзор, из лучших побуждений. Ещё и вас уговаривать будет пойти вместе.
Это была правда. Кирилл пошёл бы в надзор и по-своему был бы прав. Я потёр лоб.
Со шкафа донёсся шорох. Феликс развернулся к нам, распушил грудь и стал вдвое шире.
– Товарищи, – проскрипел он. – Комендатура слушает этот список уже пять минут и предлагает выход. Фонду надо объявить войну. Силами комендатуры. Ночной налёт на объект, захват лаборатории, освобождение угнетённых зверей из-под капельниц. Опыт у комендатуры есть, этой ночью был проведён успешный рейд.
Саня перестал тереть колено и посмотрел на Феликса с живым интересом.
– А сколько в комендатуре личного состава? – спросил он.
– Личный состав, – сказал Феликс и замолчал. Он подумал, переступил с лапы на лапу и продолжил с достоинством. – Комендант. Агент Приёмник, внедрён на объект. Арестованный Юрий, в резерве, после отбытия наказания. Свинья Нюша, по мобилизации.
– Свинья по мобилизации, – повторил Саня. – Сильно.
– Хамелеон Паскаль, – добавил Феликс, подумав. – При условии выдачи эклера.
– Эклер Паскалю положен раз в неделю, – сказал я. – На этой неделе он его уже съел. Война отменяется по бюджетным причинам.
– Комендатура запомнит, – с горечью сказал Феликс и отвернулся к стене.
Никто не засмеялся. Смолина смотрела в окно, а Саня в пол. Я перебирал в голове, кого знаю в этом городе, и выходило, что людей с весом я знаю двоих, и один из них улетел.
Второй был Сенклер.
Ричард Сенклер дал мне миллион на клинику и каждый месяц получал от меня сто двадцать тысяч, а я спас ему лес в Бродах вокруг фамильной усадьбы. Сенклер помнил свои долги так же точно, как мои платежи.
– Сенклер, – сказал я вслух.
Саня поднял голову.
– Мих, – сказал он осторожно. – Ты ж ему сам должен. Миллион.
– Я ему должен деньгами, – сказал я. – А он мне за Броды. Это разные долги, Сань. Он это знает лучше меня.
– У вас, Михаил Алексеевич, интересная бухгалтерия, – заметила Смолина.
Я нашёл в телефоне номер и нажал вызов. Сенклер взял трубку после первого гудка.
– Слушаю, Михаил.
– Ричард, добрый день. Мне надо с вами поговорить. Это важно и не по телефону.
– Рассказывай, – сказал Сенклер.
– Не по телефону, Ричард, – повторил я. – Дело долгое, там звери, и там фонд, который их забирает. Я бы не стал вас беспокоить, если бы было к кому ещё.
В трубке помолчали. Я слышал, как у Сенклера что-то шипит на сковороде.
– Приезжай ко мне домой, – сказал он. – Адрес пришлю сообщением. Через час. Я как раз закончу.
– Что закончите?
– Обед, – сказал Сенклер и отключился.
* * *
Сенклер жил в старом доме в центре, на четвёртом этаже без лифта. Саня остался в седане у подъезда, со строгим наказом никуда не отъезжать и ни с кем не разговаривать. Поднимаясь, я считал ступени, чтобы не думать о том, с чего начну.
Дверь Сенклер открыл сам, в фартуке поверх белой рубашки. Рукава рубашки были закатаны до локтя, рубец от старого ожога на левой кисти блестел от масла.
– Проходи на кухню, – сказал он. – В комнате делать нечего.
Кухня у него была больше нашей ординаторской. На плите стояли три сковороды, на доске лежала разделанная рыба, а на краю стола стояла отдельная тарелка с обрезками той же рыбы. Сенклер кивнул мне на табурет, поставил передо мной тарелку и положил на неё кусок рыбы со сковороды.
– Ешь, – сказал он. – Ты не ел. Это видно.
– С чего вы взяли?
– Ты смотришь на сковороду, а не на меня, – сказал Сенклер и вернулся к плите. – Ешь и рассказывай. По порядку.
Рыба была горячая и разваливалась под вилкой. Я съел первый кусок, обжёгся, и только тогда понял, насколько хотел есть. Последний раз я ел вчера днём, и то на бегу.
– По порядку, – сказал я. – Шестой пункт отлова. Девять старых зверей, за которыми никто не пришёл. Они начали гаснуть, все одинаково, у всех один и тот же чужой ритм в Ядре. Я забрал их к себе на карантин.
– Дальше, – сказал Сенклер, не оборачиваясь.
– Дальше фонд. «Вторая жизнь». Благотворительный, забирает из отловов тех, за кем не приходят. Мне звонил какой-то человек, думаю, от них, хотел забрать моих девятерых. Я не отдал.
Сенклер перевернул рыбу на второй сковороде и промолчал.
Потом я рассказал ему про лабораторию за городом, где за третьей дверью из зверей под капельницами качают нуклеолимфу. Паразит гонит этой лимфы втрое больше, и я объяснил, зачем фонду старые больные звери. Последним был Ветшев, ветеринар по диплому и лаборант по ведомости, который отдал мне антидот. Сенклер слушал, стоя спиной, и только однажды перебил.
– При чём тут твои девять? – спросил он. – Твоих в лабораторию не возили.
– Их заразили заранее, – сказал я. – Через переносчика. Человек с нашивкой фонда на чердаке напоил зверя водой с паразитом и отправил в отлов. Тот неделю жил над клетками и пил из их поилок. Сам почти не болеет, а заражает всех, у кого пил. Переносчик сейчас у меня, в изоляции.
Сенклер обернулся и впервые за весь разговор посмотрел мне в лицо.
– Какого зверя? – спросил он.
– Мелкого, такого в клетке никто не заметит, на это и был расчёт, – сказал я. – Это долгая история, Ричард.
– Потом, – сказал Сенклер и снова отвернулся к плите. – Дальше.
Я рассказал про коробку реагента с подписью «Сидоров» и объяснил, что партию под капельницами не тронут, пока нет новой коробки, а её обещают через три-четыре дня.
– Коробка где сейчас? – не оборачиваясь спросил Сенклер.
– У Петровича, у нас в лаборатории. Он её без перчаток велел не трогать, а я её ножом вскрыл, он мне это ещё припомнит.
Сенклер ничего на это не сказал, и я договорил сам: идти с этим в надзор или в полицию было нельзя, первый вопрос там задали бы мне.
– Поэтому ты пришёл ко мне, – сказал Сенклер.
– Поэтому я пришёл к вам, – сказал я. – Гольдман улетел, с ним нет связи. А вы мне должны за Броды, Ричард. Вы это помните, я знаю.
Сенклер выключил одну конфорку, потом вторую. Сняв фартук, он повесил его на крючок у плиты и сел напротив меня, сложив руки на столешнице, левую поверх правой.
– Помню, – сказал он. – Долг есть. Я его признаю.
Он помолчал.
– Этим фондом я займусь сам. Мои люди умеют разговаривать с такими конторами. Ты получишь результат. А сейчас ты поедешь домой и ляжешь спать, Михаил. Ты ночь не спал, у тебя дрожат руки, когда ты держишь вилку. Дальше это моё дело.
Я положил вилку.
– Домой я не поеду, – сказал я. – Я еду с вами.
– Зачем?
– Затем, что там звери, Ричард. Под капельницами, с проколами в оболочке Ядра, после забора. Ваши люди придут к фонду разговаривать, и фонду может прийти в голову, что лучше бы этих зверей вовсе не было. Их снимут с подпитки или повезут куда-нибудь, лишь бы не нашли. После забора они живут день, от силы три, и то на подпитке. Без неё у кого-то из них Ядро встанет через час. Кто его будет запускать?
Сенклер смотрел на меня молча.
– Ваши люди умеют разговаривать, – сказал я. – Я им верю. А реанимировать Ядро второго уровня они умеют? Шить оболочку по полмиллиметра от края? Ветшев один, он держит Ядро руками, а шить уже не может, у него руки трясутся. Если там начнётся, кроме меня, этого никто не сделает.
– Ты понимаешь, что там может быть неприятно? – спросил Сенклер.
– Понимаю, – сказал я. – Я этой ночью там уже был.
Сенклер долго молчал. Потом отодвинул от себя тарелку с обрезками рыбы.
– Что тебе для этого нужно? – спросил он.
– Сумку из клиники, – сказал я. – Инструменты, системы, растворы, нить. Полчаса на сборы. И чтобы меня пустили к зверям сразу, как только там начнут их трогать.
– Пустят, – сказал Сенклер. – Если позовут. Условие у меня одно, Михаил. Там ты сидишь в машине, пока тебя не позовут, и не говоришь ни слова. Ни с кем. Разговаривать буду я и мои люди. Ты врач, вот и будь врачом. Это понятно?
– Понятно.
– Повтори.
– Сижу в машине, пока не позовут, – сказал я. – Молчу.
Сенклер встал.
– Хорошо. Через полтора часа я заеду за тобой в клинику. Доешь рыбу. Её у меня сегодня всё равно никто не оценит.
Я доел рыбу. Она была очень хорошая, и я ему так и сказал уже в дверях. Сенклер коротко кивнул и закрыл за мной дверь.
* * *
Сумку я собирал в процедурной, под присмотром Смолиной. Она стояла у шкафа и подавала мне то, что я называл, так что сам я ни разу не успел протянуть руку.
– Иглодержатель, два, – говорил я. – Нить, самую тонкую, что есть. Системы, четыре. Глюкоза, магнезия. Катетеры, все, какие остались.
– Стабилизатора нет, – напомнила Смолина, кладя в сумку катетеры.
– Знаю. Значит, буду держать руками, как сегодня утром.
Она закрыла шкаф и посмотрела на меня.
– Вторая доза, – сказал я, не дожидаясь вопроса. – Завтра утром, в половине шестого, всем десятерым. В той же очерёдности, с Графа. Если Пуховик опять пойдёт вниз, посадите к нему кого-нибудь спокойного, пусть посидит у вольера. Сопряжение у него со мной, но спокойный человек рядом всё равно лучше, чем никого.
– Вы собираетесь не вернуться к половине шестого? – спросила Смолина.
– Я собираюсь вернуться к ужину, – сказал я. – Но если что, вторая доза в половине шестого. И Юрку к старикам не пускать.
– Я поняла, Михаил Алексеевич, – сказала она, и по голосу было ясно, что она поняла больше, чем я сказал.
Распечатку я нашёл в ординаторской, в стопке на столе, там, где её оставил, змеёй вниз. Я перевернул лист и посмотрел на фиолетовый круг с головой змеи и подпись под ним про тех, за кем никто не пришёл. Потом сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман.
Перед уходом я зашёл в стационар. Старики спали. Граф лежал у решётки, на боку, и дышал ровнее, чем ночью. Пуховик спал на пледе, обняв лапами пустую миску, и, когда я подошёл, он открыл один глаз.
«…уходишь… опять… пахнешь едой…»
– Рыбой, – сказал я. – Вернусь, привезу. Спи.
«…спи… вместе…»
– Вместе не получится, кот. Я на работу.
Он вздохнул, закрыл глаз и спрятал нос в плед.
Большая и темная машина Сенклера ждала у калитки. Сенклер сидел за рулём сам. Саня, провожая меня, стоял на крыльце с таким лицом, будто меня увозили на фронт.
– Мих, звони, – сказал он. – Если что, я с Толяном, на седане. Седан, правда, сзади не закрывается.
– Не надо седана. Останься с Екатериной Андреевной.
Я сел на заднее сиденье и рядом поставил сумку. Сенклер тронул машину, не оборачиваясь.
– Условие начинается у ворот, – сказал он, когда мы проехали два квартала. – До ворот можешь разговаривать.
Я достал из внутреннего кармана распечатку, развернул её и протянул вперёд, между сиденьями.
– Это их сайт, Ричард, – сказал я. – Эмблема и подпись. Мне её Ксюша распечатала, когда мы искали, чья это змея.
Сенклер взял лист одной рукой, не сбавляя скорости, и опустил глаза на эмблему. Он смотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы прочитать два слова. Потом положил распечатку на пассажирское сиденье, лицом вниз, и снова взялся за руль обеими руками.
– «Вторая жизнь», – сказал Сенклер. – Я знаю, чьи это деньги. Нашего общего знакомого Гольдмана.
Глава 15
Я ждал, что Сенклер скажет что-нибудь ещё, но он перестроился в левый ряд, обогнал маршрутку и молчал до самого светофора.
– Ричард, – сказал я, когда мы встали на красный. – Откуда вы знаете, чьи это деньги?
– Он мне предлагал, – Сенклер смотрел на светофор. – Мы с ним в Бродах ужинали, и Давид Маркович за ужином достал бумаги. У него кожаная папка, в папке проекты, и в каждый он звал войти. Хочет расширить своё влияние.
– И в этот звал?
– В этот тоже. Там была строительная контора, сеть аптек, что-то с гостиницами на юге. И «Вторая жизнь», благотворительный фонд для старых зверей, которых никто не забирает. Брошюра на хорошей бумаге, фотографии, отчётность по кварталам. Давид Маркович говорил, что вложение небольшое, а имя потом пригодится.
– Вы вложились?
– Я думал, – сухо заметил Сенклер и тронулся на зелёный. – За ужином я ответа никогда не даю. Он это знает и не торопил. Потом мне стало не до папки.
Я откинулся на спинку заднего сиденья и посмотрел на распечатку, лежавшую впереди лицом вниз. Змею на эмблеме я помнил и так.
Гольдман присылал мне клиентов. Его питомник «Золотой питомец» рекомендовал меня по прейскуранту, умноженному на пять, и я с этого прейскуранта выплатил Сенклеру не один месяц кредита. Гольдман был мне должен услугу без срока давности, а я ему, получалось, был обязан клиентурой. Он знал мою клинику до последнего вольера и держал деньги в фонде, качавшем из старых зверей нуклеолимфу.
Ещё я вспомнил, как Гольдман сидел рядом со мной, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно. Он тогда сам сказал, что нарочно лез к Сенклеру с напором, чтобы тот его запомнил. Сенклер ему поможет в одном деле. Я спросил, в каком. Гольдман ответил, что в одном, наклонив голову.
Теперь у меня было два дела на выбор, и оба мне не нравились.
– Ты дышишь, как перед дракой, – сказал Сенклер, глядя на меня в зеркало заднего вида.
– Прикидываю, – ответил я. – Если фонд стоит на его деньгах, он либо знает, что делают в лаборатории, либо не знает. Если знает, то я лечил зверей его клиентов и брал с них впятеро, а сам он в это время сдавал стариков на забор. Если не знает, то кто-то делает это на его деньги и под его подпись, и тогда ему самому стоит бояться больше, чем мне.
– И какой вариант тебе больше нравится?
– Никакой. Второй меньше, потому что при втором он мне ещё пригодится. При первом я перестану брать его клиентов и буду платить вам с других. С каких, я пока не считал.
Сенклер кивнул и включил поворотник.
– Знает ли Давид Маркович, что там внутри, я у него спрошу сам, – сказал он. – Когда он вернётся. Лично, за ужином, и папку попрошу принести ту же самую. Сегодня это не наше дело.
– А что сегодня наше дело?
– Сегодня наше дело, чтобы там перестали качать.
Мы свернули с проспекта на улицу между гаражами, потом проехали вдоль железнодорожной насыпи. За складом стройматериалов показался бетонный забор с колючкой поверху. Над забором торчала крыша старого двухэтажного здания из серого кирпича. Ночью я видел его с другой стороны, от калитки. При дневном свете оно оказалось ещё облезлее, чем мне запомнилось. Белый фургон без надписей стоял во дворе у крыльца, задом к дверям, на том же месте.
Сенклер остановил машину у ворот, заглушил мотор и посмотрел на меня через плечо.
– Условие начинается здесь, – сказал он.
– Помню.
– Ты сидишь в машине и молчишь. Если ты мне нужен, я тебя позову сам или пришлю человека. Если тебе кто-то стучит в стекло, ты его не слышишь.
– А если у кого-то из них Ядро встанет?
– Тогда я тебя позову, – повторил Сенклер. – Я тебя не для того сюда вёз, чтобы ты сидел в машине, пока они умирают.
Он вышел, застегнул пальто на все пуговицы и не оглядываясь пошёл к воротам. Я остался на заднем сиденье с сумкой на коленях.
Сенклер не дошёл до ворот. Сзади подъехали две тёмные машины и встали за нами, одна за другой, впритык. Из них вышли восемь человек в одинаковых куртках без нашивок, и ни один не хлопнул дверью.
Старший оказался невысоким, с короткой седой стрижкой, в очках без оправы. Он подошёл к Сенклеру и встал так, чтобы видеть одновременно его и ворота. Говорил он недолго, Сенклер слушал, глядя на крыльцо. Потом старший показал двумя пальцами на окна второго этажа и на калитку, потом на фургон. Трое его людей, отделившись от группы, пошли вдоль забора налево.
Через стекло я ничего не слышал. По губам старшего я разобрал «да» и «понял», и больше он ничего не говорил.
Охранник вышел из будки у ворот, посмотрел на Сенклера, на восемь человек за его спиной и открыл калитку, хотя его никто об этом не просил. Сенклер прошёл первым. Старший шагнул за ним, остальные двинулись следом. Через полминуты двор опустел. Охранник вошёл в здание последним и прикрыл за собой дверь.
Я посмотрел на часы. Было без двадцати четыре.
Тяжелая сумка стояла у меня на коленях, с бутылками растворов на дне. Я переставил её на сиденье, потом обратно на колени. Руки дрожали меньше, чем на кухне у Сенклера, обед делал своё дело. Мне хотелось выйти, обойти здание и заглянуть хотя бы в окно, за которым был зал с клетками, но окон у зала не было, я это знал с ночи. Значит, нечего было и выходить.
В кармане завибрировал телефон. Звонила Смолина.
– Слушаю, – сказал я вполголоса, хотя в машине, кроме меня, никого не было.
– Михаил Алексеевич, замеры в три часа, – Смолина говорила ровно, как по листу. – Граф ровно, Ядро бьётся чаще, чем ночью. Найда ровно. Остальные семеро ровно, не хуже, чем утром. Пуховик спит. Юрка в изоляции, просится наружу, я сказала нет.
– Хорошо. Подпитку не трогайте до вечера.
– Не трогаю. И ещё. – Тут она помолчала, и я услышал на её конце скрип, будто кто-то переступал по жёрдочке. – Тут со мной рядом комендант. Требует, чтобы я передала вам дословно.
– Передавайте.
– «Комендатура требует отчёта о ходе операции. Комендатура также интересуется, на каком основании её не задействовали, если личный состав в полной готовности, а приемник находится на объекте без прикрытия».
Я закрыл глаза.
– Екатерина Андреевна, передайте коменданту, что операция идёт по плану. И что Приёмник прикрыт восемью людьми без нашивок, это больше, чем весь личный состав комендатуры вместе со свиньёй.
Смолина отвела трубку от уха. Я услышал, как она слово в слово повторяет мою фразу, без выражения, и в конце добавляет: «вместе со свиньёй». Потом Феликс долго скрипел ей что-то в ответ. Дослушав, Смолина вернулась ко мне.
– Комендант говорит, что свинья отвечает за моральный дух и в боевой счёт не входит. Восемь человек без нашивок, это наёмники, а им он не доверяет по классовым соображениям.
– Скажите ему, что это не наёмники, это служба безопасности, и платит им не фонд.
– Сказать, кто платит?
– Не надо. Он спросит, сколько, а этого я не знаю.
– Поняла. – Смолина опять помолчала. – Михаил Алексеевич, вы там правда в машине?
– Правда. С сумкой.
– Хорошо, – сказала она, и по голосу было не понять, рада она этому или нет. – Я перезвоню в четыре, после следующего замера.
Она отключилась. Я убрал телефон, посмотрел на крыльцо и на фургон, потом опять на часы. Было без пятнадцати четыре.
Из будки у ворот так никто и не вышел. На заборе над калиткой сидела ворона и смотрела на мою машину с таким вниманием, что я невольно проверил, заперты ли двери. Ворона была обычная, без Ядра, браслет на неё окна не выдал.
В четыре Смолина не перезвонила, и я решил, что замер прошёл ровно. В пять минут пятого на крыльцо вышел старший в очках без оправы. Он посмотрел на машину и поднял руку, подзывая меня ладонью к себе.
Я взял сумку и вышел из машины. Ворона на заборе проводила меня взглядом и осталась сидеть.
Старший ждал на крыльце, придерживая дверь. Вблизи ему оказалось лет пятьдесят, очки у него сидели плотно, и за стёклами он быстро переводил взгляд с моих рук на сумку и обратно.
– Вязов, – сказал он. – Вас просят посмотреть зверей. Идите за мной и по сторонам не смотрите, там люди.
– Сколько там людей?
– Полтора десятка в халатах и охрана, все в одной комнате, – доложил Вязов. – Двое моих у двери. Вам на них смотреть незачем, идите за мной.
Внутри я сразу почуял хлорку и мокрый бетон. Коридор на первом этаже оказался тем же, что ночью, только при свете всех ламп он выглядел короче и грязнее. Справа, за приоткрытой дверью комнаты отдыха, сидели люди. Я не повернул головы, но краем глаза увидел ряд белых халатов вдоль стены и двоих людей Вязова у двери, а среди халатов тёмную форму охраны. Кто-то в комнате громко спрашивал, на каком основании, и ему никто не отвечал.
Я прошёл мимо этой двери, глядя в спину Вязову. Моё лицо здесь видели ночью, и проверять, хорошо ли его запомнили, мне не хотелось.
Вязов открыл дверь в дальней части коридора, и я вошёл в зал.
Лампы под потолком горели теперь все, без пропусков, и зал был виден до самой дальней стены. Клетки стояли вдоль обеих стен в три яруса, к половине из них сверху тянулись трубки от капельниц. По трубкам шла мутно-жёлтая подпитка, капая в камеры ровно, с одинаковым промежутком.
Ветшев стоял у второго яруса справа, высокий, сутулый, в белом халате поверх серого свитера, и менял флакон. Очки у него держались на резинке. Он посмотрел на меня через плечо и вернулся к флакону.
– Доктор, – сказал он. – Быстро вы.
– Меня позвали, Илья. Как они?
– Живые. Смотрите сами.
Сенклер стоял у двери, сняв пальто и перекинув его через руку. Он не сказал мне ни слова, только чуть подвинулся, пропуская меня к клеткам.
Я пошёл вдоль правой стены, от первой клетки к последней. В каждой лежал старый зверь, и у каждого на поддоне был приклеен кусок пластыря, на котором шариковой ручкой мелко, наклонным почерком, стояли время, объём и одна буква. Буквы шли разные: «П», «С», «Д».
– Это что? – спросил я, показав на пластырь.
– Подпитка, стабилизация, держал, – Ветшев не обернулся. – Держал руками, значит. Кому совсем плохо было.
Я наложил ладонь над первым зверем на прутья, старой лайкой с седой мордой, и прислушался к Ядру. Оно было слабым и пустым, каким и бывает Ядро после забора, но билось ровно, без пропусков. У второго, облезлого эфирного кота, Ядро билось чаще, а промежутки держались одинаковые. У третьей, крупной собаки с перебитым когда-то ухом, на пластыре стояли две буквы «Д» с разницей в два часа. Ядро у неё работало слабее остальных, но всё-таки работало.
«…тёплые руки были… ушли… опять придут…»
Я навёл браслет. Окно выдало то, что я и так чувствовал под ладонью.
[Вид: Пёс дворовый эфирный – Класс: Пет – Ядро: Уровень 2 – Сила 1 / Ловкость 1 / Живучесть 2 / Энергия 1 – Состояние: истощение, стабильно]
Я прошёл всю правую стену, потом левую. Запускать мне было нечего, переставлять тоже. Флаконы висели свежие, катетеры стояли чисто, без отёков. Пластыри у всех были подписаны. Дойдя до последней клетки, я понял, что Ветшев обходил зал столько раз, сколько успевал за ночь и за день, и к каждому зверю прикладывал руки.
– Вмешательство не нужно, – сказал я, возвращаясь к нему. – Все стабильны. Илья, вы спали?
– Нет, – Ветшев поправил трубку у третьей клетки. – А вы?
– Тоже нет.
– Тогда не спрашивайте.
– У третьей справа два «Д» подряд. Почему?
– Потому что она старая, а ей делали забор два раза. Ядро помнит. – Он пожал плечами. – Она каждый раз, когда меняют, пугается, и Ядро у неё сбивается. Подержишь, и выравнивается.
– А кот, второй справа? У него Ядро чаще остальных.
– У него всегда чаще, он эфирный, – Ветшев переставил пустой флакон на полку. – Ему я убавил подпитку с утра, на пластыре время стоит. Чаще, зато ровно. Ровно мне важнее.
– Подпитку убавлять будете?
– Утром. Если ночь пройдёт ровно.
– А если не ровно?
– Тогда я опять буду держать, доктор, – сказал Ветшев таким тоном, будто сообщал расписание автобусов.
Когда он проходил мимо третьей клетки к четвёртой, собака с перебитым ухом, приподняв голову с поддона, потянулась носом к его руке. Ветшев, не останавливаясь, провёл ладонью по прутьям возле её морды, и она опустила голову обратно.
Сенклер смотрел на это от двери. Он стоял неподвижно, с пальто на руке, и я видел по нему, что он смотрит внимательнее, чем слушает.
За дверью в коридоре зазвонил чей-то телефон и сразу затих. Потом я услышал ровный и короткий голос Вязова.
– Полиция? – сказал Вязов. – Да. Адрес записывайте.
Я вышел в коридор, не успев подумать о своём условии. Вязов стоял у окна с телефоном у уха и смотрел на двор.
– Подождите, – сказал я. – Не вызывайте.
Вязов не убрал трубку от уха. Он посмотрел на меня поверх очков, потом через моё плечо, на дверь зала, где стоял Сенклер.
– Я перезвоню, – сказал он в трубку и нажал отбой. – Слушаю вас.
– Там в зале Ветшев. Он у фонда числится лаборантом, по ведомости. Полиция приедет и заберёт всех, кто в белом халате, его тоже. И правильно сделает, со своей колокольни. А партия останется одна, на подпитке, и до утра доживёт не вся.
Вязов промолчал и посмотрел на Сенклера.
Сенклер вышел из зала и прикрыл за собой дверь.
– Не звоните пока, – сказал он Вязову. И повернулся ко мне: – Ты сидел в машине и молчал. Это было хорошо. Теперь объясни мне, кто этот человек.
– Познакомить?
– Познакомь.
Мы вернулись в зал. Ветшев стоял у дальней клетки и прижимал ладонь к прутьям, как прижимают к груди, слушая дыхание. Он не обернулся, пока не досчитал что-то про себя, и только потом убрал руку.
– Илья, – сказал я. – Это Ричард Сенклер. Он приехал сюда из-за меня.
– Я догадался, – Ветшев вытер ладонь о халат. – Сюда просто так с охраной не ездят.
– Не ездят, – согласился Сенклер.
– Вы из фонда?
– Нет. Меня звали в него вложиться, – ровно сказал Сенклер. – Я не успел.
– Повезло вам, – Ветшев кивнул на клетки. – Вот куда идут вложения. По литру с головы, если голова крупная.
Сенклер ничего не ответил. Он только переложил пальто на другую руку, и я заметил, что старый рубец от ожога на левой кисти у него побелел, так сильно он сжал пальцы.
– Ричард, это Илья Ветшев. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. Это он по приказу фонда качал из этих зверей нуклеолимфу. И это он отдал мне антидот, когда я пришёл сюда ночью. Все, кого вы видели в клетках, до сих пор живые, потому что Илья не уходил от них ни ночью, ни днём. Подпитку им ставил он, держал руками тоже он, у каждой клетки его пластырь.
Сенклер долго смотрел на Ветшева, держа пальто на руке.
– Вы качали из них лимфу, – сказал он. – А потом их же спасали.
– Да, – сказал Ветшев.
– Зачем вам это?
Ветшев снял очки, повисшие на резинке, и потёр переносицу.
– Затем, что на моём месте стоял бы другой, – сказал он тоном справочного бюро. – Фонду всё равно, кто тут в халате. Лаборант нужен, вот и всё. Я уйду, они наймут мальчика после колледжа. Мальчик будет делать забор по регламенту, а между заборами смотреть в телефон. Он ни одного не вытащит, ему за это не платят. А я вытаскиваю.
– Сколько вытащили?
– Не считал, – Ветшев надел очки обратно. – Кого выпустил, кого списал как павшего и вывез, а он живой бегает. Рыжий пёс у меня так уехал. А кого вытащить не выходило, тех я шил.
– Шили? – Сенклер чуть приподнял бровь.
– Химер, – сказал я. – Илья, скажите ему сами, а то я не знаю, сколько.
Ветшев посмотрел на меня, потом на Сенклера и пожал плечами.
– Как шил, рассказывать долго, доктор и так знает, что получается. Мне везло не всегда. Ваш хамелеон, – он кивнул на меня, – первый, у кого получилось. Сыч, свинка. Мышь летучая. Ещё были.
– Сколько всего?




























