Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– И вот ещё что, – я отложил сканер. – У вашего чемпиона пошаливает сердце. Эфирная тахикардия, самое начало. Часто его по выставкам возите?

– Каждые выходные, – растерянно призналась дама. – Он же у меня титулованный, как же иначе…

– Толпа, чужие звери, фен, софиты, незнакомые запахи. Для тонкокожей нервной собаки это серьёзная нагрузка на сердце. Воском займёмся в первую очередь, но и выставочный график я бы вам урезал вдвое. Если хотите, чтобы пёс встретил старость здоровым, а не на капельницах.

Дама смотрела на меня так, словно я у неё на глазах вытащил живого голубя из её же пустой сумочки.

– Значит, порядок такой, – я перешёл к делу. – Дома дважды промываете шерсть дегтярным мылом, как следует, до скрипа. Потом мажете живот вот этой мазью, утром и вечером. Сердечные капли, по три на язык раз в сутки, курсом в две недели. Дальше привозите его ко мне на контроль. Воск этот вычеркните из жизни навсегда и грумеру передайте, что доктор запретил под страхом расправы. По прайсу, приём три тысячи, мазь и капли ещё полторы. Итого четыре с половиной.

Дама расплатилась не моргнув глазом, отсчитала сверху ещё тысячу и почти насильно вложила купюру Ксюше в руку.

– Это вашим ребятам. За ту дверь, – она прижала пуделя к груди и взглянула на меня уже совсем без прежнего гонора. – Мне ведь и правда сказали, что вы лучший. Выходит, не обманули.

Дальше весь день слился в одну сплошную полосу без передышки.

Рекомендации Гольдмана наконец заработали в полную силу, и к полудню очередь вытянулась из приёмной на улицу. До самого вечера мы втроём, а в горячие минуты и вчетвером, разгребали этот поток.

Соседские старушки с потрёпанными переносками, шли вперемешку с лощёными хозяевами эфирных редкостей, плативших по пятикратному тарифу. Денисов брал на себя простое, я тащил тяжёлое, Ксюша считала, записывала и выдавала сдачу, и сейф под стойкой к вечеру заметно потяжелел, подбираясь к заветным двум миллионам.

Где-то в середине этой карусели мне принесли старого фокстерьера с гнилым зубом. Я выдрал зуб под лёгким наркозом, и пёс, отходя от дурмана, благодарно лизнул мне запястье шершавым языком.

«…не болит больше… спать хочется… спасибо, рука…»

Принесли пятнистого кота, проглотившего ёлочную мишуру ещё в январе и вспомнившего о ней только теперь, в самый неподходящий час. Хозяин, дёрганый молодой человек, божился, что кот «просто чем-то подавился», а на снимке у животного в кишках поблёскивала целая новогодняя гирлянда из дождика.

«…колет… внутри колет… вытащи это, человек…»

Кота я разгрузил, мишуру извлёк, добытую гирлянду торжественно предъявил обомлевшему хозяину и взял за внеплановое чудо по полному тарифу, без скидок на праздничную тематику. Следом прошли хорёк с вывихом и облезлая от тоски канарейка, которой не хватало пары. К закату мы все держались на ногах на одном упрямстве. Когда за последним клиентом закрылась дверь и Ксюша устало перевернула табличку на «закрыто», Саня просто сполз спиной по стене на корточки.

– Всё, не могу, ноги отнялись, – простонал он. – Это не клиника, это конвейер какой-то.

Денисов опустился на стул, стянул шапочку и кивнул в сторону стационара, откуда долетало сытое посапывание Паскаля.

– Михаил Алексеевич, а с хамелеоном-то нашим что делать будем? Не держать же его в клетке до скончания века.

– Жалко его, – тихо сказала Ксюша, присаживаясь рядом и подбирая под себя ноги. – История у него страшная. Ничего не помнит, ни мамы, ни дома, и имя чужое нацепили. Он же не виноват, что таким на свет появился.

– Он не появлялся на свет, – сказал я. – Его собрали. Он такой же, как наш Феликс. Сделанный.

В приёмной стало тихо. Денисов медленно выпрямился на стуле, и в глазах у него зажёгся тот же дотошный огонёк, что и утром у клетки, только теперь без капли восторга.

– Михаил Алексеевич, – проговорил он осторожно, выстраивая мысль и веря в неё всё крепче с каждым словом, – но ведь если это уже второй лабораторный зверь, и оба с подшитой памятью, оба разумные… значит, та фабрика, которая их штампует, не за горами где-то. Она рядом. В нашем городе, может, в паре кварталов отсюда.

– Похоже на то, – сказал я.

Саня вскинулся, и усталость с него будто сдуло ветром.

– О, так я завтра по району пройдусь! – загорелся он. – У меня тут знакомой братвы пол-окраины, дворники, таксисты. Порасспрашиваю по-тихому. Вдруг кто видел странные фургоны без окон или машину какую подозрительную возле пустых складов. Я аккуратненько, комар носа не подточит!

– Не вздумай, – отрезал я. – Заруби на носу, никаких самодеятельных вылазок. Горай тоже отправился рыскать по-тихому и аккуратненько. И где он теперь, твой Горай?

Слова мои упали в тишину. Ксюша ахнула и прижала ладонь ко рту.

– И верно… а где же Артур? – она растерянно обвела нас взглядом. – Он же давным-давно пропал! Ни звонка, ни сообщения, телефон намертво молчит. Я и не спохватилась за всей этой кутерьмой…

Я тоже не спохватился. И это было хуже всего остального. За проверками ГосВетНадзора, за стримом операции, за сделкой с Гольдманом, за ночным дымом и говорящей ящерицей я начисто забыл про живого парня, которого сам же послал считать охрану и зверей на подпольной арене Синдиката. Про единственного человека на всём свете, который знал, кто я такой на самом деле, и не шарахнулся.

– Трубку он не берёт, – сказал я вслух негромко, чтобы не пугать ребят прежде времени. – Появится. Артур не из тех, кто пропадает по дурости.

Сам я в это верил уже через силу.

– Так, всё, по домам, – я хлопнул в ладоши, разгоняя осевшую на плечи тяжесть. – Завтрашний день полегче не будет. Денисов, ты у нас, к слову, завтра выходной.

– Да, – Денисов как-то слишком поспешно поднялся и отвёл глаза в сторону. – Помните, я заранее отпрашивался. У меня… личное. С самого утра.

Обычно его было не унять, стоило речи зайти о его собственных делах, он мог про новую монографию рассказывать четверть часа без передышки. А тут вдруг замкнулся, поджал губы и принялся с преувеличенным усердием складывать халат по сгибам. Я подметил эту заминку, отложил в памяти, но допытываться не стал. У всякого есть угол, в который чужим хода нет.

– Помню. Отдыхай, заработал.

– Э, постойте-ка! – встрепенулся Саня. – А с какой это радости Денисов гуляет, а мы с Ксюхой опять без выходных будем горбатиться? Где справедливость-то?

– А с той радости, что нам с тобой дома делать нечего и мы трудоголики, Шестаков, – отчеканила Ксюша, и в её вымотанном голосе прорезалась прежняя стальная нотка администратора.

– Мих, ну отпусти тогда хоть меня завтра по району! – гнул своё Саня. – И воздухом подышу, и инфы насобираю. Двойная же выгода!

– Нет, – сказал я твёрдо. – Денисова не будет, поток меньше не станет, и ты нужен здесь, на подхвате. И не ной. Дотянем до двух миллионов, доделаем соседний зал, наймём второго администратора, тогда и будешь отдыхать как белый человек.

Саня тяжко вздохнул, но сдался. Спорить со мной про деньги и расширение было пустым делом, и он это давно усвоил.

Мы стали собираться. Я стянул халат, размял затёкшую за день шею.

– Шестаков, – спросил я, влезая в куртку, – нынче опять Ксюшу на стульях сторожить остаёшься?

– Не надо меня сторожить! – мгновенно вспыхнула Ксюша и заполыхала ушами до самых очков.

– Не, – Саня замотал головой и схватился за поясницу. – Вторую ночь на стуле мне не пережить, у меня спина и без того колом стоит. Домой пойду, отосплюсь по-человечьи. Пускай теперь хамелеон сам себя караулит, ему не привыкать к одиночеству.

Мы погасили свет, заперли клинику на оба замка и разбрелись в разные стороны под низким серым небом.

Я шагал домой и мои мысли упрямо сворачивали обратно к Артуру.

Чем дольше я их крутил, тем меньше они мне нравились. Парень молчит уже которые сутки. А я своими руками отправил его в самое логово, туда, где боями заправляет Синдикат, где людей, угодивших в долговую петлю, перемалывают в фарш и сбрасывают потом, как ветошь.

А если он всё-таки слетел с роли тихого наблюдателя? Что, если его раскусили, накачали той же дрянью, что и арендованных бойцов, и теперь он валяется где-нибудь со сгоревшим нутром? Или дела ещё хуже того.

Я слишком хорошо знал, на что готовы люди, делающие из чужих зверей и чужих долгов расходный материал. И ещё я знал Артура. Он не молчал бы столько суток просто так. Он вообще ничего не делал просто так.

Хватит себя накручивать впотьмах. Надо просто проверить. А не отзовётся, завтра же поеду на эту чёртову шестнадцатую линию сам, выходной там у кого или нет.

Я остановился под фонарём, вытащил телефон и отыскал номер. «Горай», коротко и сухо, как он сам себя записал. Я нажал вызов и поднёс трубку к уху.

Длинный гудок. Второй. Третий. В мёртвой тишине пустой улицы они отдавались оглушительно, и с каждым тревога во мне затягивалась туже, как петля.

Ну вот, всё ясно. Не берёт, как и все эти дни. Я уже отнял трубку от уха, чтобы оборвать вызов.

И в этот самый миг в динамике коротко щёлкнуло.

А следом, сквозь шорох помех и чьё-то рваное дыхание, ко мне пробился хриплый, натянутый до предела голос:

– Да! Слушаю!

Глава 9

– Горай? – я вдавил телефон в ухо, перекрикивая шипение помех. – Горай, это ты? Живой?

– Док, – голос в трубке был хриплый, словно его обладатель давно не спал и не пил, но это, без всякого сомнения, был его голос. – Тише говори. Тут стены тонкие, уши на каждом углу.

У меня отлегло от сердца так резко, что я едва не сел прямо на бордюр. Целые сутки я хоронил парня во всех возможных подробностях, накручивал себе бетон, стимуляторы, а он просто отвечал шёпотом, потому что рядом ходила охрана.

– Я уж тебя мысленно похоронил, – сказал я, понизив голос вслед за ним. – Думал, накачали дрянью и закатали в фундамент. Что у тебя там со связью приключилось?

– Ничего не приключилось. Так и задумано, – Артур говорил коротко, экономя и слова, и дыхание. – Меня взяли разнорабочим. Таскаю клетки, мою полы, выношу за бойцами. Дали койку в подсобке, кормят баландой. Связь тут глушат нарочно, телефон ловит через раз, и то по ночам, когда дежурит сонная смена. Я считаю. Охрану, входы, расписание, кто откуда возит зверей и кому потом сбывает. Срисовываю понемногу схемы, держу в голове. Закончу разведку, выйду и всё выложу. Раньше нельзя, спугну.

– Геройствовать не вздумай. Ты наблюдатель. Считаешь и уходишь. Никаких драк и подвигов. Усвоил?

– Усвоил, док. Не маленький, – в трубке коротко, сухо хмыкнуло. – Яйцо как? В порядке?

– В полном, – я невольно улыбнулся в темноту. – Вылупился твой дракон. Сидит в стационаре, ест за троих, спит без задних лап. Здоровёхонек.

Артур помолчал, и в этом молчании уместилось больше, чем он сказал бы словами. Я знал, чего ему стоило это яйцо и что он на него поставил. Дракон был его ставкой против всей синдикатской машины, и теперь ставка дышала и росла под кварцевым куполом в моём стационаре.

– Ох, хотелось, чтобы при мне конечно. Волнительный момент, всё такое. Но и так хорошо, – выдохнул он наконец. – Значит, не зря всё. Ладно, Док, мне пора, смена идёт. Я на связи, но звонить часто не выйдет. Не теряй.

И отбился, не дожидаясь ответа.

Я стоял с погасшим телефоном в руке, слушая, как капает с водостоков в сырую темноту. Парень держал ситуацию за горло, как держал всё, за что брался. Камень, давивший мне на плечи целые сутки, скатился и рухнул куда-то под ноги. Можно было идти домой и наконец-то выспаться по-человечески.

Дома меня встретила записка, прилепленная к холодильнику: «Ушёл к Светке, буду поздно. Не жди, Лис. К.». Кирилла, стало быть, к ужину можно было не ждать, это устраивало меня как нельзя лучше. Сожитель из брата Олеси вышел спокойный, продавал себе целыми днями телефоны в своём магазине электроники и тихо приходил домой.

Я сунул нос в шкаф и обнаружил неприятное. Чистых белых футболок не осталось. Халаты, в которых я хожу по клинике, тоже подошли к концу, последний болтался на мне второй день и просился в стирку. Откладывать было некуда, утром я обязан явиться к пациентам в свежем, а не в позавчерашнем, иначе какой из меня светило.

Я сгрёб в охапку всё бельё, какое нашёл, затолкал в барабан стиральной машинки, отмерил порошок на глаз и с чувством выполненного долга ткнул кнопку пуска.

Машинка молчала.

Я ткнул ещё раз. Покрутил ручку программ туда-сюда. Нажал на всё, что в принципе нажималось. Агрегат пискнул, мигнул лампочкой и снова впал в гордое молчание, набирать воду категорически отказываясь.

Внутри меня поднялся инстинкт мужика, у которого забарахлила техника. Разум воззвал было к логике и к инструкции, которая наверняка валялась где-то в тумбочке, но руки решили вопрос своим, проверенным способом, я легонько хлопнул ладонью по белому боку машинки и процедил сквозь зубы.

– Да чтоб тебя, шайтан-машина. Работай, кому говорю.

– Вот только драться с ней не надо, – раздался от двери знакомый голос. Я обернулся. В дверях ванной стояла Олеся, и от одного её вида в груди у меня потеплело. – Машинка, она ведь как любая девочка. Любит ласку и правильный подход, а не кулаки.

Была она в домашнем. Простая футболка, мягкие штаны, волосы убраны в небрежный пучок, ни следа косметики. Именно такой, она нравилась мне до полного неприличия. Как она подошла, я не слышал.

– Машинка решила плести против меня заговор, – пожаловался я, отступая в сторону. – Пищит, а воду не даёт. Принципиальная попалась.

– Можно гляну? – Олеся уже шагнула вперёд.

Ванная у нас тесная, развернуться двоим негде. Я отступил, но недалеко и Олеся, протискиваясь к машинке, скользнула мимо меня вплотную, бедром по бедру. От этого короткого касания по мне прошёл разряд, какого ни одна машинка не выдала бы и при коротком замыкании. Она сделала вид, что ничего не заметила. Я сделал вид, что ей поверил.

– Так, что тут у нас, – она присела, прищурилась на панель и фыркнула. – Михаил Алексеевич, светило фамтехники. У тебя блокировка от детей включена. Видишь, замочек горит в углу?

Она нажала две кнопки разом, подержала, и машинка загудела, набирая воду.

– Вот и всё. Вода пошла.

– Волшебница, – сказал я честно.

Олеся выпрямилась и обернулась она прямо мне в руки, потому что отступать дальше мне было некуда, да я и не собирался. Мы стояли непозволительно близко, так близко, что я различал крохотную родинку у неё над верхней губой и чувствовал её дыхание. Она не отстранилась. Только подняла на меня глаза и улыбнулась.

Старик во мне ещё бубнил что-то благоразумное про брата, который может вот вот прийти, про неудачно выбранный момент. Молодое тело его уже не слушало.

Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй вышел голодным, копившимся неделями, без капли вежливой нежности. Олеся ответила тем же, обхватила меня за шею, привстала на цыпочки.

Машинка под боком набирала обороты, гудела, подрагивала всем корпусом, и эта мелкая дрожь шла через кафель, через нас, добавляя в кровь чего-то совсем уже хмельного. Я подхватил Олесю под бёдра, приподнял, она ахнула мне в губы и обхватила меня ногами.

Я усадил её на крышку гудящей машинки, на тёплую вибрирующую поверхность. Ладони мои легли ей на колени и поползли выше, под задравшийся край футболки, к тёплой коже на пояснице. Олеся выгнулась навстречу, притянула меня ближе, и дыхание у неё сделалось рваным. Я перестал слышать что бы то ни было, кроме гула воды и собственного пульса в ушах.

А зря перестал.

В коридоре отчётливо хлопнула входная дверь.

– Кхм. Кхм-кхм! – раздался из прихожей преувеличенно бодрый голос Кирилла. – Я дома! Чайник вот хочу поставить! Кому чаю, сейчас закипит!

Олесю как ветром сдуло. Она спрыгнула с машинки, заполыхала до самых корней волос, одёрнула футболку и, не глядя на меня, выскользнула за дверь мимо брата, обронив на ходу что-то про «попить водички».

Да что тебя. Кирилл как всегда вовремя.

– Ты же к Светке ушел, – я выглянул из ванны.

– Да у нее там бабушка заболела, – пожал плечами парень

Что-то не похоже на правду. Ну да ладно.

Я остался посреди тесной ванной, тяжело дыша, наедине с гудящей машинкой, которая одна во всей квартире была сейчас по-настоящему довольна жизнью.

Открыл кран с холодной водой и сунул голову под струю.

Позже, когда стирка отгуделась и я развешивал по верёвке мокрые халаты, Олеси на кухне уже не было. Ушла в комнату. На плите остывал так и не пригодившийся чайник.

Я добрался до кровати, рухнул на спину и уставился в трещину на потолке.

Брат Олеси, это конечно, крест на любой нормальной личной жизни. Двое взрослых людей не могут спокойно поцеловаться. Но в субботу у нас с ней выходной. Целый, законный, ничем не занятый день. И этот вопрос я решу, потому что план у меня, в отличие от стиральной машинки, работает без всяких блокировок от детей. На этой утешительной мысли я и провалился в сон.

Утром в клинике было пусто. Денисов отдыхал свой законный выходной, Саня досыпал где-то по дороге, и за стойкой я застал одну Ксюшу, уже свежую, с гладко забранными волосами, склонившуюся над вчерашними ведомостями.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – она подняла голову. – А я кассу свожу за вчера. Вы рано сегодня.

– Привычка, – я кивнул в сторону стационара. – Идём, обход сделаем, пока тихо. После вчерашнего дурдома это редкая роскошь.

Я двинулся вдоль вольеров.

За ширмой, в кварцевом куполе, спал Вэллор. Я отвёл створку, заглянул. Жар над ним стоял плотный, датчик показывал устойчивую температуру, половинка скорлупы-колыбели была вылизана дочиста, миска пуста.

Дракончик рос как на дрожжах и ел за целый выводок. Я по привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с надеждой, в которой сам себе не признавался. И снова уткнулся в глухую, ровную стену. Ни искорки, ни обрывка чувства, ни тепла. Самое драгоценное и самое загадочное существо в этом городе молчало для моей эмпатии так же непроницаемо, как в первый день.

Я постоял, сдвинул створку и привычно проверил, плотно ли сошлись края ширмы. Тайна, ради которой парень сейчас драил полы в синдикатском подвале, должна была оставаться тайной.

У соседнего вольера я задержался дольше. Пуховик, мой барсёнок, как раз проснулся, потянулся всем телом и зевнул во всю розовую пасть. И вот тут я остановился по-настоящему.

– Ксюша, иди-ка глянь.

Она подошла. Я взял Пуховика на руки, и руки сразу подтвердили то, что глаз ухватил мельком, зверь стал заметно тяжелее и крупнее. За какую-то неделю барсёнок ощутимо вымахал, шёрстка загустела и потемнела вдоль хребта, а в круглых глазах появилась осмысленная глубина, какой не бывает у малыша. Я приложил ладонь к тёплому боку и почувствовал, как под рёбрами ходит мощное, увереннее прежнего Ядро.

«…сильный стал… расту… человек гордится мной… а плед мой где?..»

Я снял с пояса браслет и навёл на барсёнка. Смарт-браслет высветил картину, и над запястьем развернулось знакомое голографическое окно с цифрами.

[Вид: Барс снежный – Класс: фамильяр – Ядро: Уровень 3 – Сила 5 / Ловкость 4 / Живучесть 7 / Энергия 6 – Эфир: криогенный – Состояние: здоров, резерв Ядра у верхней границы уровня]

Цифры подтвердили то, что уже сказали мне руки. Резерв упёрся в потолок третьего уровня, каналы налились под завязку. Ядро держало заряд на самом пределе нынешней ёмкости, и держать его дольше этой ступени было уже некуда. Зверь перерос свой уровень и готовился к прыжку.

– Смотри-ка, – я повернул барсёнка к Ксюше. – Наш Пуховик скоро шагнёт с третьего уровня Ядра на четвёртый. Чувствуешь, как фонит, аж ладонь покалывает? Вот что значит правильный уход, кормёжка по часам и ни грамма лишнего стресса.

– Ого! – Ксюша всплеснула руками, глаза загорелись. – Прямо настоящая эволюция? А как это будет, Михаил Алексеевич? Наверное, красиво, со светом?

– Красиво только в книжках про фамильяров, – я опустил Пуховика обратно в вольер и сделался серьёзнее. – На деле переход на четвёртый уровень, это эфирный и гормональный взрыв. Зверя перекраивает изнутри, ломает и собирает заново, и в эти дни он может стать дёрганым и неуправляемым. Самый ласковый барс способен на пару суток превратиться в дикаря, который не узнаёт хозяина и кусает руку, что его кормит. Поэтому теперь нам с ним каждый день нужны тренировки и сброс лишней энергии, иначе в одно прекрасное утро он разнесёт нам полклиники вместе с оборудованием. До перехода неделя, может, две. Так что покой, Ксюш, нам с тобой только снится.

– С завтрашнего дня заведём ему строгий распорядок, – продолжил я. – С утра выгул и беготня до седьмого пота, днём упражнения на послушание, вечером массаж и сброс эфира через тёплое купание. Будешь мне помогать, у тебя с ним хороший контакт. Прозеваем перестройку, потом всей клиникой будем ловить по углам дикого барса размером с хорошую собаку.

Ксюша притихла. Подхватила со стойки задремавшую было Шипучку и прижала кислотного мимика к груди.

– Эх, – вздохнула она, и в голосе мелькнула зависть пополам с грустью. – А мы с Шипучкой ещё маленькие совсем. Нам до всяких эволюций как до Луны пешком.

– У вас всё впереди, – я улыбнулся. – Мимики, порода отдельная и очень небыстрая. Они зреют медленно, годами, зато и живут дольше прочих, и в зрелости такое выделывают, что твоему Пуховику и в самом богатом сне не приснится. Так что не завидуй чужому фейерверку. Каждому зверю отмерен свой срок и свой час.

Я свернул к дальней стене, куда накануне вечером своими руками перетащил усиленную клетку, подальше от ширмы с куполом, поближе к входной двери, чтобы говорливый постоялец сидел от главной тайны клиники на самом дальнем расстоянии, какое позволяла комната.

Паскаль встретил меня сытым и до неприличия довольным жизнью.

– Доктор! – он приподнялся на лапах и потянулся, переливаясь спокойным травянисто-зелёным. – А ведь у вас тут лучше, чем в любом пятизвёздочном отеле, ей-богу! Кормят по часам, тепло, сова, правда, косится с верхотуры, но пока не клюёт. Жить можно! Я бы тут и на пенсию вышел, честное чешуйчатое.

– Рад, что номер пришёлся по вкусу, – я присел на корточки перед прутьями. – Раз ты так подобрел и обжился, может, теперь по-хорошему расскажешь, кто тебя к нам подослал и что ты искал в наших карточках? Постоялец сыт, гостиница оплачена. Самое время для чистосердечного.

Веселье слетело с Паскаля, как и в прошлые разы. Он мигом сжался, отвёл вращающиеся глаза в угол клетки и забубнил заученное.

– Да говорю же, доктор, еду я искал… бумага вкусно пахла, тёплым… ничего я не знаю, ничего не помню, отстаньте вы от меня…

С верхней жёрдочки немедленно подал голос Феликс, не упускавший случая надавить на классового врага:

– Раскалывается медленно, товарищ главврач! Чует моё перо, недоговаривает контра! Дайте мне с ним ещё один сеанс пролетарского дознания, и запоёт как миленький, всё выложит!

– Отставить, Маркс, – бросил я. – Сегодня без самодеятельности. Тут терпением брать надо, а не клювом.

Врал он всё так же бездарно. За этим жалким бормотанием явно прятался кто-то или что-то, чего зверь страшился сильнее клетки, темноты и даже грозного Феликса. Дожимать его сейчас, было пустой затеей. Замкнется, заистерит и потом неделю будет шарахаться от моей тени. Я решил подождать. Пусть распробует сытую безопасную жизнь, прирастёт к ней корнями, начнёт ею дорожить по-настоящему. Вот тогда и развяжется язык. Голодного зверя ломают силой, сытого, терпением и временем.

– Ладно, чешуя, ешь и грейся, – я поднялся, разгибая колени. – Но разговор наш не закончен, и ты это себе заруби на чём там у тебя зарубки делаются.

Мы вернулись в приёмную. До открытия оставалось ещё немного, и я решил, что момент удобный для дела, которое давно откладывал.

– Кстати, Ксюша, – спросил я, наливая себе чай из термоса, – как у тебя дела с поиском квартиры? Продвигаются?

Перемена вышла мгновенной. Ксюша, минуту назад звонко щебетавшая про эволюции, разом потускнела, опустила глаза в ведомость и принялась чересчур старательно ровнять и без того идеально ровную стопку бланков.

– Да всё хорошо, Михаил Алексеевич, – пробормотала она в стол. – Нашла уже вариант. Вы не волнуйтесь, всё устроилось.

– Ксюша, – я отставил кружку. – Когда у человека всё хорошо, он не прячет глаза в бумажки и не ровняет стопку в десятый раз. Колись давай. Что за вариант?

Она вздохнула, сдалась, и плечи у неё поникли.

– Тут, на районе, за вменяемые деньги вообще ничего нет, – призналась она тихо. – Совсем пусто. Я нашла комнатку, но на другом конце города. Дешёвую, чистенькую. Буду ездить на двух автобусах с пересадкой, час туда, час обратно. Ничего страшного, я привыкну, я выносливая, и в книжке читала, что час в дороге можно с пользой проводить…

– Стоп, – сказал я. – Два автобуса. Пересадка. Час в одну сторону.

– Так ведь дешевле же выходит…

– Никаких двух автобусов, – отрезал я. – Будешь искать здесь, в пяти минутах ходьбы. А чтобы потянуть здешние цены, я с этого месяца поднимаю тебе зарплату.

Ксюша вскинула голову, и на лице у неё проступил неподдельный ужас.

– Нет! – выпалила она. – Михаил Алексеевич, нельзя же! Вы копите на расширение, у вас каждая копейка на счету, соседний зал, оборудование, второй администратор! Нельзя мне платить больше, когда дело на таком месте висит! Я лучше на трёх автобусах, я лучше пешком, я…

Что-то тёплое и тяжёлое повернулось у меня под рёбрами. Эта девочка, которая ночует в подсобке на скрипучей раскладушке и считает чужие деньги до последнего рубля честнее, чем иные считают свои, отказывалась от прибавки, оттого, что боялась подвести общее дело и пустить по ветру наши накопления.

– Ксюш, – сказал я мягче. – Мы накопим, и очень скоро. Никуда наши миллионы из сейфа не денутся. Но мне для дела позарез нужен живой, выспавшийся ассистент с ясной головой, а не сонный зомби, который второй час трясётся в маршрутке и клюёт носом над кассой. Ты пашешь тут без выходных, живёшь прямо на работе и держишь всю эту контору на своих худеньких плечах. Ты это заслужила давно. И вот что, Мельникова, это не обсуждается. Считай, врачебное предписание.

Она смотрела на меня, словно не веря своим ушам. А потом просияла.

– Я… я буду работать ещё лучше! – выпалила она, сорвалась с места и порывисто кинулась мне на шею, обняла крепко, как обнимают только своих, родных. И тут же, опомнившись, отскочила, заполыхала и принялась суетливо поправлять очки. – Ой. Простите. Спасибо вам. Огромное спасибо, Михаил Алексеевич.

– Иди уже, открывай, – проворчал я, пряча улыбку в кружку. – Вон и Шестаков ползёт на горизонте.

Саня и впрямь ввалился в дверь, зевая во весь рот, с помятой со сна физиономией.

– Здорова всем, – буркнул он, плюхаясь на стул. – Чё я опять пропустил? У Ксюхи лицо подозрительно довольное, аж светится.

Ответить ему никто не успел. Над дверью звякнул колокольчик, и понеслось.

Без Денисова крутиться пришлось втроём за четверых. Гольдман, надо отдать ему должное, слово держал железно, с самого утра от него потянулись клиенты, и не абы какие, а с эфирными редкостями, за которых платили не торгуясь. Пятеро богатеев за один день, один другого холёнее.

Первой принесли сапфировую шиншиллу, крошечный комок серебристо-голубого меха ценой с приличный автомобиль. Хозяйка, дама с поджатыми губами, жаловалась, что зверёк вялый и плохо ест. Я прогнал сканером и нашёл причину, в почках у шиншиллы поблёскивал эфирный песок, мелкая кристаллическая взвесь.

– Чем поите? – спросил я.

– Только специальной минеральной водой, – гордо ответила дама. – По шестьсот рублей бутылочка, с особым минеральным составом, для блеска шерсти.

– Вот этот особый состав вам почки зверьку и засадил, – я отложил сканер. – Минералы из воды хороши для шерсти и скверны для выделительной системы мелких эфирных грызунов. Соли копятся, превращаются в песок и не выходят. Промоем сейчас капельницей, дома переводите на простую фильтрованную, а блеск никуда от вас не денется, обещаю.

«…тяжело внутри… колет… а вот так легче… вода течёт…»

Шиншилла, пока я ставил ей тоненький катетер, прислала мне тихую благодарную волну, и вялость её к концу процедуры заметно отступила, зверёк завозился и потянулся к миске. Дама расплатилась по прайсу не моргнув, промывание, капельница, консультация, почти пятнадцать тысяч одним росчерком.

Следом от Гольдмана пожаловал господин с грозовым вараном, редкой эфирной породы, чешуя которого при волнении искрила синими разрядами. Варан хандрил и отказывался греться под лампой. Я осмотрел зверя и нашёл банальное для экзотики, хозяин держал террариум у сквозняка, и теплолюбивая рептилия попросту мёрзла, оттого и тускнела. Совет был копеечный, переставить лампу и заткнуть щель, но консультация по гольдмановскому тарифу всё равно вылилась в восемь тысяч. Господин остался доволен, что отделался так легко.

К полудню очередь не редела, и мы урвали минут пять на перекус стоя. Ксюша сунула мне бутерброд, я жевал его одной рукой, и думал об Олесе и о субботе, до которой оставалось ещё непозволительно далеко. За стеной у Валентины Степановны томилось в печи что-то коричное, и от этого запаха работать делалось и слаще, и тяжелее разом. Я загнал мысли о выходном подальше и взялся за следующего.

Был и нервный молодой человек с хрустальной черепахой, у которой пошла трещина по краю панциря. Тут я повозился, зачистил скол, наложил эфирный герметик, который у меня держался в шкафу для особых случаев, проложил армирующую сетку. Работа тонкая, на полчаса, и потянула на двадцать с лишним тысяч, но черепаху я спас от медленной беды, а это дороже любых денег, хоть по пятикратному тарифу, хоть как.

Между делом протекли ещё двое гольдмановских, пугливая грифонья самка с обломанным когтем, которой я подпилил и залечил роговой край, и важный эфирный кот-перс с начавшейся катарактой, которому я подправил мутнеющую плёнку на хрусталике. Касса от их пятикратных чеков пухла на глазах, перекрывая за час то, что прежде мы вытягивали за целый день.

А в полную противоположность всему этому сапфирово-хрустальному великолепию поступил обыкновенный дворовый кот, драный, боевой, с разорванным ухом. Хозяин, мужичок из соседнего двора, держал его на вытянутых руках вместе с консервной банкой, в которой намертво застряла кошачья лапа. Кот, видать, позарился на остатки тушёнки, сунул лапу глубоко, обратно вытащить не сумел и от ужаса только распёр когти, заклинив себя в жести окончательно.

– Доктор, выручай, – взмолился мужичок. – Третий час так гуляет, орёт дурным голосом, ни я, ни жена снять не можем, только хуже делаем.

Маслом тут было не обойтись, банка сидела как влитая. Я кивнул Сане.

– Тащи ножовку по металлу. Будем пилить.

Саня оживился, слесарные подвиги он любил куда больше, чем мытьё полов, он мигом приволок инструмент, и вдвоём мы провернули небольшую слесарно-хирургическую операцию. Я держал упирающегося кота и фиксировал лапу, чтобы тот в панике не задел себе артерию, Саня под моим присмотром аккуратно перепиливал жесть с двух сторон. Кот всё это время поносил нас на своём, кошачьем, и я мысленно переводил его виртуозный монолог, не краснея лишь в силу прожитых лет. Наконец банка хрустнула и развалилась надвое, лапа вышла целой и невредимой, только примятой. Кот вырвался, забился под кушетку и оттуда обложил спасителей последними словами.