Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– С этого места мы не уедем, – сказал я твёрдо, разжимая кулаки. – Клиника останется здесь. Но зал для расширения придётся искать заново. Другой. С нуля. Что ж, не впервой начинать с нуля.

– Ничего, Михаил Алексеевич, не вешайте нос, – Денисов попытался подбодрить, и вышло у него на удивление искренне. – Найдём другое место, ещё и получше этого. С нашими-то нынешними доходами мы любое помещение в районе снимем, да хоть два. Гольдмановы клиенты косяком идут. Это поправимо.

– Несправедливо это всё, – Денисов устало потёр переносицу. – Мы по-честному копили, а они грязью взяли. Старика подпоили или ещё что.

– Жизнь вообще штука несправедливая, Денисов, – отозвался я. – Но мы её немножко подправим. Дай срок.

– А может, – Саня азартно цапнул прислонённую к стене швабру, – я всё-таки схожу да устрою этим кувалдоносцам маленькую диверсию? По-тихому. Пару проводочков в щитке перережу, перфораторы им песочком присыплю, а? Будут знать, как на чужое зариться.

– Отставить диверсии, Шестаков! – я повысил голос. – Заруби раз и навсегда, работаем только по закону. Сунемся в самодеятельность, нас прикроют в два счёта, и ни о каком расширении речи уже не будет. Поставь швабру. Будем бить их по-другому. По-умному.

Колокольчик звякнул, разрядив тяжёлую обстановку. В приёмную вошёл мужчина средних лет, и лицо его я узнал сразу, хозяин того самого мангуста, которому я несколько дней назад прямо в прямом эфире, на всю сеть, запускал остановившееся сердце.

– Доктор Покровский! – он расплылся в улыбке. – Я за своим бойцом. Готов?

– Готов ваш герой, и в полном порядке, – я отправился в стационар и вынес оттуда переноску. Мангуст был бодр, лоснился здоровой шерстью и сверкал любопытными чёрными глазами, и не подумаешь, что несколько дней назад его сердце встало у меня под скальпелем на глазах у всей сети. – Держите. Швы зажили чисто, регенерация у питомца ускоренная, Ядро стабильное, ритм ровный, как часы. Я его перепроверил трижды.

Хозяин заглянул в переноску, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. Я хорошо помнил тот стрим, камеру на штативе, замершее под пальцами сердце зверя, тысячи людей по ту сторону экрана, затаивших дыхание. И тот миг, когда сердце снова толкнулось. Хорошая была работа. Чистая.

Я передал переноску и серьезно посмотрел хозяину прямо в глаза.

– Но запомните накрепко, это важнее всех мазей. На подпольные бои его больше не выставляйте. Никогда. Ни за какие деньги. Сердце у него теперь штопаное, второй остановки, второго такого приступа на арене он уже не переживёт. Умрёт прямо на ринге. Хотите сохранить зверя, забудьте про бои.

– Доктор, да я… да ни за что больше! – мужчина прижал переноску к груди и порывисто, обеими руками, схватил мою ладонь и затряс. – Я после того стрима всё понял! Завязал с этим делом! Вы мне его жизнь спасли, я ж видел, как он у вас под скальпелем ожил! Я вам по гроб жизни обязан, доктор, по гроб! Если что нужно, только свистните!

– Вот это правильное решение, – кивнул я, и впервые за день мне полегчало. – Зверь у вас боевой, преданный, ещё лет десять проживёт, если беречь. Цены ему не будет как сторожу да компаньону.

Он расплатился и ушёл, бережно неся переноску, рассыпаясь на ходу в благодарностях и обещаниях. И в клинике после него стало чуть теплее. Хоть одна хорошая нота в этот беспросветно паршивый день.

Ради таких вот минут, ради ожившего сердца и счастливого хозяина я когда-то и пошёл в эту профессию. Команда, глядя на меня, заметно приободрилась и подтянулась.

Приём катился дальше своим чередом. Я как раз склонился над смотровым столом, осматривая дрожащую болонку, а нервная хозяйка стояла рядом и заламывала руки, когда это и началось.

Из-за двери стационара вдруг раздался вой.

Низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у болонки на столе шерсть встала дыбом, а у меня по хребту продрал мороз. Следом грянул грохот, что-то тяжёлое опрокинулось, зазвенели по полу миски, лязгнул и затрещал металл. Будто там, за дверью, что-то с корнем выдирали из пола.

– Боже мой, что это⁈ Что там у вас⁈ – нервная дама отшатнулась от стола, прижимая к себе болонку.

– Всё в полном порядке, не волнуйтесь, – я выпрямился, отработанная маска спокойствия легла сама. – Плановая процедура, шумная немного. Денисов, подмени меня, закончи осмотр. Ксюша, побудь с гостьей.

И, не дожидаясь ответа, я уже срывался с места, на ходу стягивая перчатки. Саня без единого слова рванул за мной. Ксюша метнулась наперерез к перепуганной даме, заслоняя её собой от двери стационара, заговаривая, выпроваживая в дальний угол приёмной. В клинике враз запахло бедой, мы все это почуяли.

Я распахнул дверь стационара и остановился как вкопанный.

Картина была как из дурного сна. Весь стационар, от пола до потолка, заволокло густым, клубящимся туманом. Ледяным паром, что оседал колючим инеем на всём подряд. Воздух обжигал лёгкие холодом, изо рта валил пар, стёкла вольеров затянуло узорчатой наледью, на полу хрустел иней. В этом снежном мареве метались обезумевшие от страха звери, бились о прутья и кричали на все голоса.

Под потолком, в панике нарезая круги орал Феликс.

– Товарищ главврач! Диверсия! Вредительство! – каркал он, роняя перья. – Это не я газ пустил, клянусь! Я не при делах, я мирный интеллигент! Само рвануло, стихийно, как Февральская революция! Спасайся кто может, товарищи, грядёт ледниковый период!

Я шагнул внутрь, мороз тут же впился в кожу, выбил из лёгких облако пара. Тёплый стационар за мгновение превратился в ледник.

В вольерах творилось светопреставление. Искорка металась в своей воде, которая на глазах подёргивалась ледяной коркой, и от ужаса выбрасывала клубы пара, тут же замерзавшие на лету. Где-то под ногами быстро прошмыгнула Шипучка, убегая в приёмную. Невидимый Паскаль вопил из своей клетки тонким голосом, что всех нас сейчас заморозит к чертям. Стылый воздух драл горло, ресницы смерзались, под ногами хрустел нарастающий лёд.

А из дальнего угла, из-за ширмы, сквозь весь этот ледяной хаос пробивался тонкий, жалобный, совсем детский плач. Плакал Вэллор. Мой немой, непроницаемый, наглухо запертый для эмпатии дракончик, который месяц молчал как камень, впервые за всё время подал голос вслух, и этот голос был полон такого чистого детского ужаса, что резал по сердцу.

Сердце у меня оборвалось и ухнуло вниз. Я бросился через морозную, обжигающую мглу к ширме, к кварцевому куполу, решив в тот миг, что беда с драконом, что это его эволюция или болезнь, что я непростительно опоздал, прозевал.

И только на полпути, поскользнувшись на наледи, я осёкся. Морозный туман. Иней. Лёд, нарастающий по стенам. Это был не драконий жар. Это был холод. Криоген. А криоген в моей клинике был только один.

И в этот самый миг из клубящегося ледяного тумана, прямо мне навстречу, выступил Пуховик.

Только это был уже не мой ласковый снежный барсёнок, не пушистый малыш, что спал у меня на коленях и чихал снежинками. Из тумана на меня надвигался огромный снежный барс, выросший за считаные минуты втрое, ростом теперь с крупного волка.

Густая шерсть стояла на нём дыбом и вся, до последней шерстинки, искрилась, переливалась колючим инеем. Под лапами трещал и нарастал лёд. А его глаза, добрые, круглые, золотистые глаза моего Пуховика, горели сейчас диким, мутным, нечеловеческим красным огнём.

За спиной у меня испуганно ахнул, оскользнувшись на льду, Саня. Я выставил руку, не пуская его дальше.

– Стой где стоишь, – выдохнул я одними губами, не сводя глаз со зверя. – Не дёргайся. Тихо.

Он надвигался медленно, тяжело, припадая на лапы, и каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся белый узор инея. От него, от его вздыбленной искрящейся шкуры, шёл такой холод, что я чувствовал, как между нами стынет и твердеет воздух. Он не играл, как прежде. Он шёл на меня, на ближайшее живое тепло.

Я по привычке, рефлекторно, как делал уже сотни раз, раскрылся ему навстречу эмпатией и отшатнулся, как от удара раскалённым прутом. Там, где всю эту весну жило тёплое, сонное, доверчивое «человек рядом, плед, тепло, хорошо», сейчас бушевал слепой багровый рёв, сплошная боль, ярость и ужас перестройки, рвущий зверя изнутри.

Я очень медленно выпрямился, не делая резких движений и не отводя взгляда. Где-то на краю сознания билась холодная врачебная мысль, вот оно, то самое, о чём я предупреждал Ксюшу неделю назад. Переход на четвёртый уровень. Гормональный и эфирный взрыв. Зверь, который не узнаёт хозяина. Я знал, что он будет. Но что он пройдет именно так… Даже исходя из своего опыта я не мог предположить. Тут было что-то нетак.

Барс припал на передние лапы, прижал уши к голове и утробно заворчал, от этого ворчания задребезжали в рамах стёкла. С клыков капала, тут же замерзая сосульками, слюна. Красные глаза, не мигая, уставились прямо на меня, на ближайшую тёплую цель.

Эволюция продолжалась. И Пуховик меня не узнавал.

Глава 15

Барс надвигался, каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся узор инея. Я держал взгляд на его морде, не мигая, и очень медленно завёл руку в карман халата. Там, на самом дне, среди обрывка бинта, лежал засохший кусок вяленой оленины. Угощение для самых трудных пациентов, припрятанное на чёрный день. Чёрный день настал.

– Пуховик, – позвал я тихо. – Это я. Свои. Смотри, что у меня есть.

Я бросил оленину на пол, в полуметре перед барсом. Кусок шлёпнулся на наледь и проехал по ней с тихим скрипом.

Барс на еду даже не повёл носом. Красные мутные глаза остались на мне. У него в горле заклокотало ворчание, перешло в шипение, я успел только подумать, что вот сейчас он и прыгнет.

Он и правда прыгнул.

Старческие рефлексы тут бы не сработали. Меня спасло накачанное адреналином молодое тело. Оно само отшатнулось в сторону, и я ударился бедром о смотровой стол. Боль тут же прострелила недавно заживший бок, и я невольно поморщился.

Барс пролетел там, где мгновение назад была моя грудь, врезался в тележку с инструментами и снёс её с грохотом. Зажимы, лотки, корнцанги брызнули по льду железным веером.

– Мих! – заорал из дверей Саня, бледный как простыня. – Ты живой⁈

– Не лезь! – рявкнул я, поднимаясь и не сводя глаз с барса. – Стой там!

Зря я это сказал. Саня моих окриков сроду не слушался в минуты опасности, такая уж у него была дурная геройская жилка. Он схватил с пола опрокинутую швабру, выставил её перед собой, как копьё, и пошёл на барса бочком, отвлекая на себя.

– Эй, Пух! – Саня молотил воздух шваброй и пятился к стене. – Сюда иди, коврик-переросток! На меня смотри, морда снежная! Я вкуснее доктора, я после смены не мытый!

Барс развернулся к новому звуку всем своим вздыбленным искрящимся телом. И тут Саня всерьёз пожалел о своём геройстве, я прочитал это по его вытянувшемуся лицу. Прыжок вышел такой стремительный, что швабра не помогла. Барс снёс Саню с ног, опрокинул на спину и навалился сверху, прижав к полу. Распахнутая пасть с дымящимися от холода клыками зависла прямо над Саниным горлом.

– Миха-а-а! – просипел Саня, упираясь обеими руками в мохнатую грудь. – Сними его, сними!

Метнувшись к стене, я сорвал с крюка тяжёлую совковую лопату, которая предназначалась для расчистки крыльца зимой (она сюда временно переехала, пока разбирали кладовую), и с размаху, плашмя, обрушил её барсу на бок. По рёбрам, чтобы сбить и отпугнуть.

Удар отдался мне в плечи, будто я приложил лопатой бетонную тумбу. Барс взвизгнул, отскочил с Сани в сторону, припал на лапы и зашипел на меня, прижав уши. Саня кубарем откатился под стол и затих там, тяжело дыша.

Из дальней клетки, где сидел хамелеон, донесся тонкий истеричный визг. Самого Паскаля видно не было, перепуганный зверь слился с прутьями и стеной и сделался невидимым, только голос выдавал, где он там трясётся.

– Зарежут! Всех зарежут! – верещал он из пустоты. – Я ж говорил, что тут живодёрня! Морозом сперва уморят, а после на опыты пустят!

Я стоял с лопатой наперевес, и в голове билась холодная врачебная мысль. Эволюция. Гормональный и эфирный шторм, который сейчас выжигает зверю мозг и перекраивает Ядро. Я знал, что это пройдёт, я предупреждал об этом раньше. Вот только проходить оно должно было совсем не так.

Я раскрылся барсу навстречу эмпатией, как делал сотни раз, потянулся к тому тёплому сонному «человек рядом, плед, тепло, хорошо», которое жило в нём все время.

Отдёрнулся, будто схватился голой рукой за оголённый провод. Там, внутри, бушевал слепой багровый рёв. Сплошная боль вперемешку с яростью, ни единого проблеска того доверчивого малыша, что чихал мне в ладонь снежинками. Зверя рвало изнутри, он не понимал, что с ним, и крушил всё тёплое, до чего мог дотянуться.

Барс собрался и прыгнул снова.

Шарахнувшись назад, в угол, я споткнулся о перевёрнутую тележку и впечатался лопатками в холодную стену. Дальше отступать было некуда. Барс взвился в воздух, я выставил лопату, но он в полете перехватил бросок, вильнул, и вместо груди клыки нашли мою ногу. Пасть сомкнулась на левой икре.

Вспыхнула дикая боль, прошила всю ногу до бедра. Я заорал, упёрся черенком лопаты барсу в плечо, отжимая морду, но клыки сидели в мякоти глубоко. Рука сама дёрнулась к загривку зверя, к тому месту за ушами, удар по которому вырубил бы любого хищника. Я её удержал. Это мой пациент. Я его не покалечу.

Сверху, из-под самого потолка, спикировала белая тень.

– Получай, контра мохнатая! – проскрипел Феликс, входя в боевое пике. – За власть Советов!

Сова обдала морду барса густой струёй едкого дыма из испаряющейся слюны, тут же подёрнувшегося на морозе мутным облаком, и с лёту, со всей дури долбанула его клювом в макушку. Барс взвыл, мотнул головой, фыркнул морозным паром, разжал челюсти и отпустил мою икру. У него заслезились глаза от дыма, он замотал головой, потеряв на миг меня и направление.

Я сполз по стене на здоровое колено, зажимая ладонью располосованную икру. Сквозь пальцы толчками шла горячая кровь.

Дезориентированный барс пятился, фыркал и эту фору надо было использовать немедленно, пока дым не выветрился.

Я на четвереньках, волоча раненую ногу, рванул к раковине и зашарил в нижнем ящике, расшвыривая всё подряд.

В ящике, под мотками изоленты и запасными зарядными мембранами, лежал электрошокер. Я держал его для самых буйных пациентов, которых нельзя ни уговорить, ни усыпить. Я выдернул его, перекатился навстречу барсу, который как раз проморгался и снова нашёл меня, ткнул разрядником ему в бок, в самую гущу искрящейся шерсти.

Щёлкнул разряд. Барс взвизгнул, дёрнулся всем телом и затряс головой.

И всё.

Для пета первого уровня этого хватило бы за глаза, такой заряд свалил бы и быка. Но Ядро четвёртого уровня сожрало весь разряд. Барс встряхнулся, оскалился и снова двинулся на меня, теперь уже зло, осмысленно, будто я ему этим тычком только досадил.

– Саня! – заорал я. – Хватит под столом отлёживаться! Надо вырубить его! Других вариантов нет!

Саня выкатился из-под стола без единого слова. Геройства в нём не убавилось, дури тоже. Мы кинулись на барса с двух сторон. Я обрушился сверху, навалился всем весом на холку, вдавливая морду в ледяной пол, чувствуя, как мёрзнут ладони о вздыбленную шкуру. Саня плюхнулся на задние лапы, обхватил их в обнимку и заголосил.

Барс был силён неимоверно. Он подкидывал нас, как двух котят, мотал, ревел, под нами трещал и крошился лёд. Я держал его морду у пола обеими руками, наваливаясь грудью, и понимал, что долго мы так не протянем.

Дверь стационара распахнулась, и внутрь ворвались Денисов с Ксюшей.

– А-а-ах! – Ксюша застыла на пороге, прижав ладони ко рту, очки мгновенно запотели от перепада холода. – Что у вас тут⁈

– Кирилл! – гаркнул я, не оборачиваясь, выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. – Усыпляй его! Живо! Набирай Золетил и Ксилазин, дозировка как на медведя! Полную! Шевелись!

Денисов рванул к запертому шкафу с препаратами, нащупывая в кармане ключ. Руки у него ходили ходуном. Он отпер дверцу, схватил две ампулы, и одна тут же выскользнула из дрожащих пальцев, звякнула об пол и укатилась под стеллаж.

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, шаря по полкам. – Где шприц…

– Давай быстрее, ботаник! – взвыл Саня, которого барс как раз подкинул и приложил спиной о ножку стола. – Он меня сейчас на лоскуты порвёт, мать твою!

– Кирилл! – рявкнул я. – Соберись! Дыши и работай! Быстро!

И что-то в Денисове щёлкнуло. Он замер, набрал полную грудь воздуха и трясущиеся руки вдруг стали твёрдыми. Бывший главврач, привыкший к чистеньким смузи для собачек, куда-то испарился. Остался нормальный врач. Он подхватил с полки вторую ампулу, точным движением сорвал колпачок, набрал шприц до нужной метки, выпустил воздух и метнулся к нам.

– Бедро держите! – крикнул он, опускаясь на колени. – Не дёргайте!

Навалившись сильнее, я придавил барса к полу. Денисов всадил иглу в напряжённое бедро зверя, надавил на поршень до упора и отскочил.

Несколько секунд ничего не происходило. Барс под нами рвался, ревел, я уже думал, что доза мала, что Ядро четвёртого уровня сожжёт и наркоз. А потом рёв пошёл на спад. Под моими ладонями мышцы обмякли, лапы перестали скрести лёд, красный огонь в глазах подёрнулся плёнкой и погас. Огромное тело отяжелело, осело и затихло.

Барс уснул.

Я скатился с него на холодный пол и привалился к опрокинутому столу. Сердце колотилось где-то в горле. Саня сполз с задних лап зверя и распластался на спине, раскинув руки.

– Это был… полный абзац, – выдохнул он в потолок, всё ещё не веря, что цел. – Пет с ума сошёл. Натурально с катушек слетел, я чуть в штаны не наделал.

– Не сошёл он с ума, – я мотнул головой, отдирая взгляд от спящего барса. – Эволюция это. Но проходит она неправильно. Слишком быстро и зло. Обычный скачок на уровень так не выглядит. Тут что-то ещё. Что-то не то.

В стационаре медленно теплело. Ледяной туман оседал, иней подтаивал и капал по стенам. Искорка перестала паниковать и теперь обиженно пускала пузыри, разбивая ледяную корку, всем своим видом давая понять, что в приличной клинике саламандру в лёд вмораживать не должны. Из клетки осторожно, бочком, проступил из невидимости Паскаль, поводил выпученными глазами по сторонам, убедился, что мороз кончился, и снова забился в дальний угол, бормоча себе под нос что-то про человеческое коварство. Где-то за ширмой, выплакавшись стих Вэллор. Его я по-прежнему не слышал, глухая немота, как и всегда, и от этого после детского плача мне стало особенно не по себе.

Ксюша подошла, переступая через раскиданные инструменты, и вдруг охнула, уставившись вниз.

– Михаил Алексеевич! – голос её сорвался. – У вас кровь! Нога! У вас вся штанина… господи, да сколько же её!

Опустив глаза, я увидел, что левая штанина от колена до щиколотки набухла тёмным и липла к коже. Под ногой на льду натекла приличная лужа.

– А, это, – я попробовал отмахнуться и поморщился, боль наконец-то прорвалась сквозь схлынувший адреналин и накрыла волной. – Цапнул он меня. На прощание.

– В смотровую. Быстро, – отрезал Денисов, подхватывая меня под руку. – Ксюша, помоги. Не наступайте на неё, обопритесь на нас.

Они с Ксюшей подняли меня и почти волоком вытащили из стационара в приёмную, к смотровому столу. Нога при каждом шаге простреливала до бедра, я цедил воздух сквозь зубы и старался не давить на неё. Саня остался в стационаре вязать спящего барса, благо проволоки и брезентовых ремней у нас хватало.

– Это ж надо, какой кипиш, – донёсся сверху скрипучий комментарий Феликса, устроившегося на карнизе и оглядывающего разгром. – Пролетарии разбушевались! Никакой сознательности, никакой дисциплины в народной лечебнице! Перегрызлись, как меньшевики на съезде!

Меня усадили. Денисов взял ножницы и распорол штанину обнажая ногу. Зрелище было так себе…

Ксюша, не дожидаясь команды, уже орудовала инструментами. Лицо у неё стало каменным, тем самым операционным, при котором у неё переставали дрожать руки и пропадала вся её катастрофическая неуклюжесть. Она промыла рану перекисью, не дрогнув от моего шипения, обработала края, прижала тампон.

– Глубоко, – Денисов осматривал проколы, хмурясь. – До фасции дошёл, кажется. Михаил Алексеевич, это в травмпункт надо. Зашивать. Тут серьёзно, и укус, и заражение может быть, всё такое. Не самодеятельность.

– Никаких больниц, – отрезал я. – Никаких травмпунктов.

– Но почему? – он растерянно моргнул. – Это же по-человечески правильно, рана от укуса…

– От укуса дикого зверя, – я посмотрел ему в глаза, чтобы дошло. – Кирилл. В травмпункте меня спросят, кто меня покусал. И я обязан буду назвать вид и предъявить животное. Снежный барс четвёртого уровня, незарегистрированный как боевой. Они вызовут ГосВетНадзор. Сюда. В клинику. Где у меня в стационаре сова без чипа и… и ещё кое-что за ширмой. Будет проверка, и я не могу гарантировать, что они не заберут Пуховика. Понимаешь теперь, почему мы обойдёмся своими силами?

Денисов запнулся. До него дошло.

– Понял, – тихо сказал он. – Своими силами.

– Вот и славно. Ксюша, закрывай клинику, вешай табличку, гаси свет в приёмной, чтобы с улицы казалось пусто. Кирилл, в шкафу, верхняя полка слева, швейцарский анестетик в синей упаковке. Он и на людей идёт, я проверял. Коли мне в икру, по периметру раны. И бери иглу с нитью. Шить будешь ты.

Денисов уставился на меня, как на сумасшедшего.

– Я? Но я же… я людям не шью, Михаил Алексеевич! Я ветеринар! У меня практики нет, я живого человека ни разу…

– А кожа и фасция у человека и у зверя, по-твоему, шибко разные? – я хмыкнул, доставая из-под себя свободный край халата, чтобы прикусить. – Стежок он и есть стежок. Узловой шов, четыре-пять штук, ты их на своём веку сотни накладывал. Считай, что я твой пациент. Выполнять! Иглу в руки!

Он постоял, сглотнул, и в нём снова проступил тот, второй Денисов, у которого не трясутся руки. Он вколол мне анестетик по краям раны, дождался, пока нога онемеет, заправил нить в иглодержатель и наклонился над моей икрой. Ксюша встала рядом, развела края раны ретрактором, придержала тампоном, подала ножницы. Слаженно, без единого лишнего слова, как давно сработавшаяся пара.

Шил Денисов хорошо. Аккуратно, ровно, стежок к стежку, и придраться я не сумел. Анестетик глушил боль до тупого давления, я сидел, прикусив край халата, и наблюдал за чужими руками, чинящими мою ногу, с профессиональным интересом. Где-то на краю сознания мелькнуло, что неплохо бы съесть чего-нибудь горячего, организм после такой встряски требовал топлива, и я тут же одёрнул себя. Не время, Покровский. Сначала зашейся.

– Готово, – Денисов выпрямился, отёр лоб тыльной стороной запястья. – Пять стежков. Завтра гляну, как затягивается. Антибиотик проколем для верности, и противостолбнячную я вам всё-таки введу, у нас в ветеринарной аптечке есть, тоже подойдёт.

– Молодец, – искренне сказал я. – Чисто сработал. Хвалю.

Денисов смутился и быстро отвернулся накладывать повязку, но я успел заметить, как у него порозовели уши.

– Михаил Алексеевич, а вот что мне покоя не даёт, – Денисов хмурясь затягивал бинт. – Эволюция же штатная вещь. Я в институте по учебнику зубрил, при переходе на новый уровень возможна агрессия, дезориентация, всплеск стихии. Но чтобы вот так, чтобы хозяина рвать… Я такого ни в практике, ни в литературе не встречал.

– И не встретишь, – я смотрел, как он бинтует, и в голове сама собой выстраивалась цепочка. – По учебнику переход идёт волной, сутки-двое зверь дёрганый, после устаканивается. Сила прибывает, психика догоняет. Постепенно. А тут рвануло за минуты. Будто кто-то снял предохранитель и дал газу в пол. Скачок не выращивают пинком, его вынашивают временем и покоем. Если зверь перешёл рубеж за десять минут с полным помрачением, значит, перескок подстегнули извне. Химией. Стимулятором. Эфирной встряской. Чем-то, что выбило тормоза и обрушило всю перестройку разом.

– Думаете, его чем-то накачали? – Денисов поднял на меня глаза. – Но как? Он же из стационара носа не казал, круглые сутки под присмотром.

– Вот это, Кирилл, и есть главный вопрос, – я поморщился, перенося вес со сшитой ноги. – Корм, вода, воздух, контакт с кем-то посторонним. Лазеек масса, если задаться целью. Кровь покажет.

Я говорил спокойно, а внутри натягивалась знакомая струна. Десять лет глухой завязки у Панкратыча рвутся ровно под чужой интерес. Безотказный барсёнок в одночасье срывается в бешенство ровно тогда, когда нам и без того тошно. Два удара под дых за одну неделю, оба будто случайные, оба ложатся как влитые в чью-то чужую руку. На совпадение это походило всё меньше.

Мое чутье выло в голос. Вот только к делу его не подошьёшь. Тыкать пальцем в Флаберовичей, в затаившуюся Комарову или в Синдикат без единой улики я не имел права даже мысленно. Поэтому я придержал эту мысль при себе, наклеил на неё бирку «проверить кровью» и переключился на насущное.

– И вот ещё что, – я закатал рукав на руке. – Ксюша, вакутейнер и иглу. Возьмёте у меня кровь. Две пробирки. Хочу проверить, что мне этот красавец в кровь занёс вместе со слюной. Мало ли какая дрянь у него на клыках после такой эволюции. Перестрахуемся.

Ксюша набрала две пробирки крови, аккуратно подписала и упаковала в контейнер.

– Саня! – крикнул я в сторону стационара. – Связал переростка?

– Намертво, как колбасу! – отозвался взмыленный, довольный собой Саня, появляясь в дверях. – Хоть на выставку выставляй. Чего надо?

– Надо смотаться. Держи контейнер, тут две пробирки моей крови. Отвезёшь в ночную лабораторию на Кузнецова, ту, что круглосуточная, я с ними работал. Скажешь, срочный анализ, полная биохимия плюс токсикология, на эфирные стимуляторы тоже пусть прогонят. Я завтра позвоню, оплачу. Деньги на такси возьми в кассе.

– Сделаю, – Саня цапнул контейнер, сунул в карман, схватил из кассы купюру и уже в дверях обернулся. – Мих, а с ногой-то как? Ты это… не геройствуй сверх меры. Тебе ж ещё нас всех на ноги ставить.

– Иди уже, заботливый, – буркнул я. – Дуй в лабораторию.

Саня умчался. Дверь за ним звякнула и снова стихла. Я попробовал встать, приёмная вокруг качнулась, поплыла, углы разъехались, свет ламп размазался в мягкие пятна. Швейцарский анестетик догнал меня всей своей дозой и накрыл с головой.

– Михаил Алексеевич? – Ксюша подскочила, подхватила меня под локоть. – Вам плохо?

– Мне хорошо, – честно ответил я, потому что боль из ноги ушла совсем, а вместе с ней ушла и половина окружающей реальности. – Слишком хорошо.

Старик внутри меня тоскливо отметил, что вкатил человеческому телу медвежью дозу и теперь будет за это расплачиваться. Молодому телу было всё равно, оно поплыло, разомлело и норовило прилечь прямо тут, на холодном полу приёмной, это блаженное безразличие старик на дух не переносил.

– Ксюш, я… домой не поеду сегодня, – выговорил я, цепляясь за её плечо. – Мало ли. Барс проснётся, наркоз отойдёт, мало ли что. Я должен быть рядом. Ночую тут.

– Да куда вам в таком состоянии ехать, – она помогла мне доковылять раскладушки, которую Денисов успел разложить, пока мы ковыляли. – Ложитесь. Я подежурю, послежу за всеми.

Я добрался до раскладушки, рухнул на неё прямо в халате, и меня вырубило, едва голова продавила плоскую подушку. Последнее, что я успел подумать, было что-то про неправильную эволюцию и про то, кто и зачем мог её устроить. Мысль не додумалась. Меня выключило.

Проснулся я от того, что в черепе кто-то деловито работал отбойным молотком. Голова раскалывалась, во рту стояла сушь, как в Каракумах, нога при первом же движении отозвалась пульсирующей болью. Я полежал, привыкая к новому дню и к собственному разбитому состоянию, сел, спустил ноги с раскладушки и зашипел.

Я проспал часов восемь, не меньше, мёртвым медикаментозным сном без единого сновидения.

Доковыляв до людской аптечки, я вытряхнул на ладонь две таблетки ибупрофена, запил их водой прямо из-под крана и постоял, привалившись к раковине, дожидаясь, пока в голове хоть немного развиднеется. Ногу при ходьбе приходилось беречь, я заметно припадал на левую и чувствовал себя на все свои шестьдесят один.

В стационаре было уже почти тепло, от ночного ледника не осталось и следа, только кое-где по углам поблёскивали лужицы талой воды и на полу темнели разводы. Я заглянул внутрь и обнаружил Ксюшу, укрытую до подбородка пледом, она сидела взъерошенная и смотрела на меня красными недоспавшими глазами.

– Доброе утро, – сказал я. – Как спалось?

– Ужасно, – мрачно ответила Ксюша.

– Это потому что Шипучка опять во сне кислотой капала? – посочувствовал я. – Или Искорка булькала?

– Я думал, это та троица гладиаторов всю ночь храпит! – встрял с жёрдочки Феликс, до этого притворявшийся спящим, а теперь оживившийся и явно копивший своё мнение к этому моменту. – Бессонную ночь провёл, товарищи, прислушивался к этому безобразию! Но по сравнению с тобой, товарищ главврач, эта троица, невинные младенцы в колыбели! Это же не храп! Это запуск ракеты «Союз» в космос вперемешку с тракторным заводом на полной мощности! Под утро я уже думал, что началась артподготовка!

– Обычно я не храплю, – я потёр ноющий висок, чувствуя, как розовеют уже мои собственные уши. – Это от лекарств. Ветеринарная доза анестетика свалит и слона, а у слона, между прочим, храп будь здоров.

– Оправдания контрреволюционера, – фыркнул Феликс и демонстративно отвернул голову на сто восемьдесят градусов, как умеют только совы.

Подойдя к Пуховику, я присел рядом. Огромный барс лежал на боку в углу, спелёнутый брезентовыми ремнями, и глубоко дышал во сне. В нём сейчас не было ничего грозного. Спящий, он опять стал похож на того доверчивого малыша, только размером с хорошего волка.

Я осторожно положил ладонь ему на бок, под рёбра, послушал пульс Ядра пальцами. Ритм был ровный, спокойный, без вчерашнего рваного жара. Буря внутри улеглась. Я потянулся эмпатией, тихонько, и ничего не услышал, кроме глубокого, пустого сна. Ни ярости, ни тепла. Просто темнота.

– Денисов перед уходом расписал ему усыпин, – Ксюша подошла, кутаясь в плед. – Лёгкий седатив, чтоб не буянил, когда наркоз отойдёт. Сказал, пусть поспит до обеда, эволюция дозреет во сне, оно и спокойнее. И вам, говорит, велел кланяться и ногу беречь.

– Молодец Денисов, – кивнул я. – Всё по уму сделал. Хвалю.

Я обвёл взглядом две раскладушки и приподнял бровь.

– А вторая кровать откуда? Вчера тут одна стояла, твоя, – заметил я.

Ксюша вдруг порозовела и принялась теребить край пледа.

– Это Саня, – призналась она. – Вчера, когда узнал, что вы остаётесь ночевать, он раскладушку откуда-то приволок. Сказал, ну раз вы заняли мою раскладушку, то не на полу же мне спать, – она слегка покраснела. – В общем, притащил, поставил и ушёл уже за полночь.