Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Эфирная… чего? – Саня недоверчиво вытаращился то на меня, то в вольер. – Депрессия? У ящерицы огненной? Мих, ты сейчас серьёзно или прикалываешься? Она же зверь, ей-то с чего киснуть и хандрить? У неё забот, пожрал да поспал.

– С того же самого, с чего на гражданке спивается и сохнет боевой офицер, которого списали без войны, – я устало опустился на табурет рядом с вольером. – Сядьте все и слушайте, объясню один раз, чтоб поняли. Боевым петам, и огненным в особенности, для здоровья жизненно, позарез необходим бой. Настоящий, до полного выброса. Их Ядро так хитро устроено самой природой, оно копит, накапливает энергию специально под схватку, под адреналиновый сброс. Когда такой зверь дерётся, вся эта накопленная энергия вырывается наружу пламенем и разрядом, Ядро очищается, промывается и дышит полной грудью. А когда боя нет долго, неделями, как у нас тут, в тепле и сытости, то энергии этой деваться попросту некуда. Она копится сверх меры, застаивается, прокисает и начинает вариться в собственном соку, медленно травить зверя изнутри его же собственной нерастраченной силой. Оттого чешуя тускнеет, аппетит пропадает, и интерес к самой жизни гаснет. Понимаешь, Саня? Она не больна. Она тоскует. Смертельно тоскует по тому единственному, ради чего была рождена на свет.

– Так она ж у нас в полной безопасности, – растерянно, чуть не плача, проговорила Ксюша. – Сытая, в тепле, в чистоте, мы её любим, ухаживаем, воду меняем…

– А ей этого мало, Ксюш, – ответил я. – Канарейке для счастья хватит зёрнышек да чистой клетки, тут ты права. А боевой саламандре, нет, хоть ты тресни. Я, честно вам скажу, до последнего надеялся, что она дотянет до следующего уровня без этой беды. На переходе Ядро у них целиком перестраивается, ломается и собирается заново, ей бы крепко полегчало, сбросила бы застой. Но Искорка оказалась слишком уж сильным, слишком матёрым бойцом на свою беду. Её могучее Ядро киснет и застаивается куда скорее, чем успевает дорасти до спасительного перехода. Ждать его нельзя. Не дотянет.

Повисло молчание. Саламандра на дне вольера надсадно дышала, выпуская вместо весёлого пара сухое, дрожащее марево.

– И чего теперь делать-то? – Саня нахмурился, разом растеряв всю свою весёлость. – Обратно её, что ли, на арену сплавлять? К Синдикату? Чтоб они там её до смерти загоняли ради потехи и ставок?

– Ни за что на свете, – отрезал я жёстко. – К Синдикату она не вернётся, пока я дышу. Там её не лечат, там её сжигают дотла за один сезон.

– Может, есть какой специальный тренировочный питомник? – осторожно, неуверенно предложил Денисов. – Я где-то читал, что бывают такие, для отставных боевых петов. Тренажёры, беговые барабаны, механические чучела для отработки ударов. Контролируемая, дозированная нагрузка под присмотром.

– Нет, – я медленно покачал головой. – Не то это всё. Мёртвому припарки. Это всё равно что посадить дикого волка на беговую дорожку в фитнес-клубе. Бежит он, лапами перебирает, пот льёт, а нутром-то понимает, чувствует, что это обман, подделка, что нет ни погони, ни добычи. Чучело и тренажёр Ядро не обманут, оно фальшь за версту чует. Боевому зверю нужен настоящий вызов. Живой противник, реальный риск и настоящая ставка, когда не знаешь наперёд, чем кончится. А где я ему такой возьму, не нарушив при этом десятка законов и не сунув его обратно в ту же мясорубку, пока ума не приложу, хоть убей, – я тяжело поднялся с табурета. – Будем думать. Все вместе. Вопрос пока оставляю открытым. Но Искорку без боя зачахнуть я не дам, костьми лягу. Время у нас немного есть.

* * *

Утро понедельника я начал ровно с того же, чем закончил тоскливое воскресенье, со звонка Панкратычу. Гудки, гудки, мёртвая тишина. Будто и не было никогда на свете никакого арендодателя, одни длинные гудки в холодную пустоту.

– Всё, хватит ждать. Идём к пекарше, – решил я, едва дотерпев до восьми утра. – Сегодня понедельник, она с рассвета у печи.

Соседняя булочная встретила нас тёплым, сытным духом свежего хлеба и корицы, от которого в пустом животе тут же заурчало. Но за прилавком, вместо обычной румяной, приветливой Валентины Степановны, металась сама не своя женщина с красными, опухшими от слёз глазами. Она остервенело, со злостью месила в большой квашне тесто, будто вымещала на нём всю свою накопившуюся тревогу, и крупные слёзы капали прямо в муку.

– Мишенька! – она вскинула голову, увидела меня в дверях и всплеснула перепачканными в муке руками. – Мишенька, миленький, родной, беда у меня! Нету его! Сёму моего потеряла! Звоню, звоню без передыху, не отвечает, второй день уже как в воду канул! На него же это совсем, ну вот совсем не похоже, ты пойми! Он же ко мне по десять раз на дню заглядывает, пирожок купит ненужный, постоит у прилавка, потопчется, про погоду спросит, про здоровье, и уйдёт счастливый. А тут как ножом отрезало, как сгинул! Я уж и так думаю, и эдак, и сердце не на месте… Вдруг прихватило его, родимого, вдруг упал где у себя, лежит один на полу, а помочь-то и некому⁈ – она прижала испачканные руки к груди, размазывая муку по фартуку, и снова залилась слезами. – Я ж себе места не нахожу, всё из рук валится!

– Так. Отставить панику, Валентина Степановна, слышите меня? – я мягко взял её за плечи и спокойно заговорил. – Слезами вы ему не поможете, только тесто пересолите. Сёма ваш, мужик кряжистый, двужильный, бывший десантник, здоровья на троих отмерено. Скорее всего, уработался у себя на даче без связи, телефон разрядился, зарядку посеял, и теперь отсыпается. С такими старыми бугаями ничего худого не делается, поверьте врачу. Ждём до обеда. Не объявится к обеду, садимся и едем искать его сами, лично. Я был у него лишь раз…

– Он оттуда съехал уже, Мишенька, – сказала Валентина Степановна. – Та квартира ведь у него на сдачу была, он в ней жил пока в своей ремонт делал.

– Вот как, – задумался я. – А у новой адрес-то знаете?

– Знаю, как не знать, родименький, – она торопливо закивала, чуть успокаиваясь от моего ровного тона и крепких рук на плечах. – Записан у меня адресок, в книжечке. И на даче была однажды, дорогу примерно помню. И вот квартиру помню.

– Вот и славно. Вот и держитесь. Найдём мы вашего Сёму, живого и здорового, – пообещал я, сам не до конца в это веря.

К открытию я вернулся в клинику, и потянулся обычный приём. В первом же затишье между пациентами я набрал Олесю, и она впорхнула через десять минут, румяная с улицы, в наброшенной на одно плечо куртке, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы и улыбаясь так, что в приёмной будто посветлело.

– Принимай выписку, красавица, – я кивнул на две заранее приготовленные переноски, стоявшие на стойке. – Оба бойца здоровы как быки, можно по домам. Вот этот солидный гражданин, – я качнул переноску, в которой смирно сопел присмиревший суслик, – кушает теперь всё, что дают, агрессии ноль целых ноль десятых, но первое время подержите его всё-таки отдельно от других, пусть привыкает к мирной жизни, отходит от боевого прошлого. А вот этому юному красавцу, – я показал на вторую переноску, сквозь прутья которой весело сыпались искры, – мазь на зажившую рану ещё неделю, утром и вечером, тонким слоем. И ни в коем случае не давать прыгать с высоты, со шкафов там, с холодильника, шов ещё свежий, разойдётся. Синдиксткого чипа не обнаружил, вообще пусто. Пришлось зарегистрировать как Шипучку, на временное содержание, пока лицензию новую не сделаю.

– Поняла, доктор, всё-всё запомнила, не маленькая, – Олеся присела на корточки к переноскам и заглянула внутрь, и леопардёнок, узнав её, радостно ткнулся розовым носом в решётку и заискрил пуще прежнего. – Суслика-то Марина себе уже давным-давно отвоевала, глаз на него положила, как услыхала, что выживет. Будет у неё в кафе по углам мышей гонять, при деле. А вот этого пушистого разбойника, – она ласково постучала ногтем по переноске леопардёнка, – придётся, видно, мне домой забирать. Прикипела я к нему, пока ты его на столе по живой ниточке собирал, а я голову держала. Надеюсь только, Кирилл не заворчит сильно, он к зверью прохладен, аллергиями вечно отговаривается.

– Кирилл одобрит, никуда не денется, – уверенно заявил я. – А заворчит, скажешь ему строго, доктор прописал, для уюта и душевного здоровья в доме. – Я улыбнулся. – Полезнейший, между прочим, зверь тебе достаётся. Будет тебе по вечерам искрами своими вместо ночника светить, романтика.

– Болтун ты несусветный, Покровский, вот ты кто, – она звонко засмеялась, поднимаясь и подхватывая обе переноски, и стрельнула в меня лукавым взглядом из-под ресниц. – Кстати, вот что. Ты на обед-то когда заскочишь, обещал ведь?

– Заскочу, заскочу непременно, – пообещал я, и на душе потеплело. – Вот только разгребу утреннюю очередь и сразу к тебе, на борщ.

Она ушла, нагруженная переносками, лёгкая, стремительная, и в клинике как-то сразу без неё опустело.

Обещанный обед, однако, обернулся совсем не тем, на что я рассчитывал.

Едва стрелки часов подобрались к полудню, как входная дверь резко распахнулась, отчаянно звякнув колокольчиком, и в приёмную влетела Валентина Степановна, растрёпанная, в одном рабочем фартуке поверх домашнего платья, белая как мел и насмерть перепуганная.

– Мишенька! – выдохнула она с порога, держась за грудь. – Не объявился! Обед уж на дворе, а его всё нет и нет! Я и соседям его по лестничной площадке достучалась, никто не видал, как ушёл, как пришёл! Всё, чует, чует моё бедное сердце, стряслась с ним беда лютая!

Я молча отложил инструмент и снял халат. Сутки, что я с таким трудом выторговал у рабочих, неумолимо истекали, а единственная тоненькая ниточка к пропавшему Панкратычу вела теперь прямиком к его запертой двери.

– Всё. Решено. Едем к нему. Прямо сейчас, не теряя времени. Валентина Степановна, вы с нами, показывать дорогу, адрес при вас.

– Я тоже с вами! – тут же подскочила со своего места за стойкой Ксюша, хватая куртку.

– Нет, – я качнул головой, останавливая её. – Ты остаёшься тут за главную, Мельникова. Мало ли что, рабочие раньше уговора надумают стену ломать, или эти лощёные соседушки опять припрутся права качать. Нужен здесь командир с холодной головой и крепкой хваткой, а ты у нас единственная такая. Денисов ведёт приём, ты держишь оборону и телефон. Со мной поедет Саня.

– А чего сразу я-то? – Саня даже привстал от неожиданной чести, удивлённо хлопая глазами.

– Потому что мало ли как обернётся, – ответил я, надевая куртку. – Дверь, может статься, придётся вскрывать. Или старика на руках выносить, не дай бог. Лишняя пара крепких рук в таком деле не помешает. Собирайся, время.

Саня собрался, явно преисполненный гордости за ответственное боевое задание, и мы втроём, я, Саня и тихо причитающая, комкающая платок пекарша, ловили у крыльца клиники такси.

Дорога вышла долгой и нервной. Валентина Степановна на заднем сиденье накручивала себя всё сильнее с каждым перекрёстком, перебирая вслух один страшный сценарий за другим, один другого мрачнее, инфаркт, инсульт, поскользнулся в ванной и расшибся, угорел от газа, залезли лихие люди и ограбили. Я сидел рядом, держал её за подрагивающую руку и терпеливо, по одному гасил каждый её страх, говорил тихо, приводил резоны, обещал, что вместе непременно во всём разберёмся и справимся.

– Да забухал ваш дед, чего тут думать-гадать, и все дела, – авторитетно встрял с переднего сиденья Саня, обернувшись к нам всем корпусом. – Чего вы раньше времени хороните-то? Выходные, погода шепчет, на душе хорошо. Сел человек, накатил с устатку рюмочку-другую, телефон со зла или спьяну в холодильник убрал, чтоб не трезвонил, да и придавил диван на двое суток. С кем не бывает. Вот приедем сейчас, а он там в семейных трусах перед телевизором сидит, футбол смотрит и в ус не дует.

– Сёма мой не пьёт! – оскорблённо вскинулась за честь возлюбленного Валентина Степановна. – Он человек культурный, непьющий!

– Все культурные да непьющие, пока подходящий повод не нарисуется, – философски, со знанием жизни заметил Саня, и я выразительно цыкнул на него, чтоб не подливал масла в и без того жаркий огонь.

Такси, поплутав по дворам, высадило нас наконец у обычной серой блочной пятиэтажки на тихой зелёной улице. Мы поднялись по гулкой лестнице на нужный этаж. Самая обыкновенная лестничная клетка, исписанная подростками, самая обыкновенная старая дверь, обитая потёртым коричневым дерматином, с латунным номером набок.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздалась приглушённая дребезжащая трель – и тут же стихла. Тишина. Я позвонил ещё раз, длинно, настойчиво. Снова мёртвая тишина в ответ, ни шагов, ни шороха, ни голоса. Постучал сперва костяшками, следом кулаком, громко, требовательно. Глухо, как в могиле.

– Семён Панкратович! – позвал я в самую дверь. – Откройте, это Покровский! Вы дома?

Ни звука, ни движения за дверью. Я достал телефон и набрал его номер, плотно прижав ухо к холодному дерматину обивки. И вот тут по спине у меня пробежал нехороший холодок, из глубины квартиры не донеслось ровным счётом ничего, ни звонка, ни вибрации, ни единого отзвука. Либо телефон у него намертво отключён, либо он не здесь, либо…

– Всё! Всё, я так и знала! – Валентина Степановна схватилась обеими руками за сердце и запричитала уже в полный голос, срываясь на крик. – Точно инфаркт, как чувствовала! Лежит там, родименький мой, один-одинёшенек, без памяти! Давайте МЧС звать, дверь ломать, скорую вызывать! Мишенька, ну сделай же ты что-нибудь, ради бога!

Я быстро оценил дверь намётанным глазом. Тяжёлая, но старая, на одном простом замке, петли разболтаны. Кивнул Сане, и тот сразу подобрался.

– Саня. Готовься ломать замок. Только с умом, плечом, аккуратно, без лишнего геройства, а то сам расшибёшься…

И в этот самый момент за дверью, изнутри квартиры, вдруг что-то завозилось, заскреблось.

В замке неловко, с третьей попытки тыкаясь мимо скважины, завозился, заскрежетал ключ. Кто-то там, за дверью, долго, мучительно не мог в неё попасть. Наконец защёлка тяжело щёлкнула. И массивная дверь медленно, со скрипом поползла внутрь, приоткрываясь на ладонь, на две.

Я всмотрелся в полумрак тесной прихожей и моя бровь медленно, сама собой, против всякой воли, поползла вверх.

Глава 14

За приоткрытой дверью, в тёмной прихожей, держась обеими руками за косяк, стоял Семён Панкратович.

Но это был не тот Панкратыч, которого знали все, не громогласный, кряжистый, вечно багровеющий от собственного напора бывший десантник. На пороге передо мной качался помятый, опухший, небритый старик в заляпанной майке и растянутых на коленях трениках.

Седая щетина торчала клочьями, редкие волосы слиплись, глаза смотрели мутно, расфокусированно и в них плавала пьяная муть. От него волнами шёл тяжёлый, многодневный перегар.

Он покачнулся, едва не сложившись пополам и снова судорожно вцепился в косяк, чтобы не сползти на пол. На того громогласного, несокрушимого Панкратыча, что орал на меня басом, грозил кулаком и хлопал по плечу так, что подгибались колени, это жалкое существо походило не больше, чем тень на отбросившего её человека.

– Батюшки святы… – Валентина Степановна прижала руки к груди и побелела. – Сёма! Сёмушка, родненький, да что ж это…

– Ни хрена себе дед загулял! – присвистнул из-за моего плеча Саня. – Я ж говорил! А вы не верили! По-чёрному человек ушёл!

Панкратыч с трудом, мучительно попытался сфокусировать на нас плавающий взгляд. Узнавание проступало медленно.

– Ы-ы… Мишаня?.. – язык у него заплетался, ворочался с трудом. – И Валюша… Валюша моя… а вы… вы чего тут все? Откудова?..

Брезговать и пасовать было некогда, да и не в моих это правилах. Я знал эту печальную картину как свои пять пальцев, видел таких бедолаг сотни две и спившийся арендодатель меня не пугал и не отвращал. Под опухшей пьяной маской я видел прежде всего больного человека, которому худо.

Валентина Степановна порывалась кинуться к нему, запричитать, обнять, но я придержал её за плечо, успеется. Сначала дело.

Я решительно толкнул дверь до упора, подхватил под локоть мягко оседающего по косяку старика и уверенно прошёл внутрь, оттесняя грузное тело в глубь тёмного коридора.

– Заходим, – бросил я через плечо. – Саня, Валентина Степановна, за мной. И дверь прикройте, нечего соседей развлекать.

В квартире стоял дым. Тяжёлый спёртый воздух, густо настоянный на перегаре, немытой посуде и табаке. Шторы наглухо задёрнуты, окна не открывались, похоже, несколько дней. По всему полу, по углам, под столом, на подоконнике валялись пустые бутылки из-под дешёвой палёной водки, я насчитал с десяток.

Внуков и фазенды не было. Неотложными делами за городом тут даже и не пахло. Только запертый в четырёх стенах, наглухо отгородившийся от мира старик и бутылки по углам.

На столе среди объедков темнел давно разрядившийся телефон с разбитым экраном, вот почему он не звонил и не отзывался все эти дни. На спинке стула висел тот самый приметный пиджак, в котором Панкратыч щеголял по выходным, теперь измятый и заляпанный.

В раковине громоздилась немытая посуда, в кастрюле на плите засохла какая-то еда. Человек толком не ел, только пил. Я прикинул, при такой нагрузке и в его годы сердце могло не выдержать в любой момент. Мы успели вовремя, ещё бы день-другой, и Валентина Степановна оказалась бы права со своим инфарктом.

– Ну и что это такое, Семён Панкратович? – я обвёл рукой этот разгром. – Какие внуки? Какая дача? Вы же мне сами по телефону говорили, что за город отъехали, к внукам на фазенду. А сами, выходит, тут, в темноте, с бутылкой?

– Да я… это… – Панкратыч вяло, бессильно отмахнулся и привалился к стене. – Трубы горели… надо было… не помню я, Мишаня. Туман один.

Я цепким взглядом прошёлся по старику, прикидывая. Кожа землистая, губы сухие, руки трясутся, зрачки плавают. Надо будет послушать сердце, но навскидку, обычный тяжёлый многодневный запой, обезвоживание и интоксикация. До белой горячки, до судорог и чертей пока не дошло, и то слава богу. Значит быстро вытащим.

– Понятно с вами всё, голубчик, – я решительно закатал рукава. Жалеть, стыдить и читать нотации было пока без толку, всё это потом. Сначала надо было вернуть человека в человеческий вид и в ясный рассудок. – Саня, бери его под второй локоть, не дай упасть. Тащим в ванную. Валентина Степановна, а вы на кухню, ставьте чайник и грейте воду, много воды, литра три, не меньше. И соль мне найдите, столовую, крупную.

Привести человека в чувство после долгого запоя я умел хорошо. За долгую первую жизнь я на это насмотрелся и знал самые надежные методы.

– Мишаня, не надо, я сам, я в порядке… – слабо отбивался старик, заплетаясь и оседая. – Отпусти…

– В порядке, – иронично хмыкнул я. – Вижу я, насколько вы в порядке. Но живой, уже хорошо, значит, будем лечить, – отрезал я. – Саня, держи крепче.

Мы с Саней, несмотря на вялое сопротивление и пьяное мычание, доволокли обмякшего Панкратыча до тесной ванной комнаты. Тёплая подсоленная вода, старый добрый способ «два пальца», процедуру эту я проделал над ним без церемоний и брезгливости. Панкратыч взвыл, согнулся над раковиной, но желудок его очистился, и в мутных глазах впервые проступило что-то осмысленное.

– За что-о, Мишаня… – простонал он. – Изверг…

– За дело, – коротко ответил я.

И полез в аптечку Панкратыча.

Слава всему что только может быть, там нашлось всё необходимое для такого случая – Панкратыч следил за своим здоровьем. Янтарная кислота, чтобы подхлестнуть, запустить заглохший клеточный обмен. Мощный сорбент в ампулах, чтобы связать и вывести из крови всё, что там ещё бродило и травило. Витамин B6 ударной дозой, чтобы встряхнуть измученную, заплывшую печень и заставить её снова работать в полную силу.

– Сейчас будет щипать, потерпите, – предупредил я, набирая шприц.

– Да куда ж ещё-то щипать, Мишаня, – простонал Панкратыч, но руку покорно подставил. Я набрал ударную дозу и вколол, не слушая стариковского нытья.

А финальным аккордом, не давая разомлеть и опомниться, я подвёл его обратно к ванне, открутил холодный кран до упора и направил ледяную, бьющую струю душа прямо на него, в одежде, в чём был.

Панкратыч заорал благим матом, забился, замахал руками, расплёскивая воду по всей ванной. Но это был уже не пьяный бессмысленный рёв, а вполне живой, возмущённый вопль человека, которого ни с того ни с сего окатили ледяной водой. Хмель сходил с него на глазах, смывался вместе с потоками воды.

– Холодрыга! Убива-аешь, ирод! – орал Панкратыч, цепляясь за занавеску. – Совсем совести нет!

– Совесть есть, а вот жалости к запойным у меня нет, – приговаривал я, не убирая струю. – Терпите, Семён Панкратович, это лечение. Сейчас полегчает.

– Дед, ты держись, – сочувственно подбадривал из дверей Саня, не рискуя подходить ближе. – Доктор знает, что делает. Он мне как-то так палец вправлял, я думал, помру, а назавтра как новенький.

Через пять минут под душем стоял хоть и жалкий, дрожащий, но уже вполне вменяемый, протрезвевший старик. Глаза у него прояснились, взгляд сфокусировался, и в нём проступили стыд и осознание.

Мы вытащили его, завернули в найденный плед и усадили на табурет в кухне, где Валентина Степановна, поджав губы, уже разливала по кружкам крепкий, сладкий чай.

– Я там с ума схожу, валокордин стаканами пью, всех на ноги подняла, думаю, инфаркт у него, лежит мёртвый! – она с грохотом поставила перед ним кружку. – А он тут, ирод старый, водку жрёт, как не в себя! Тьфу на тебя, Семён! Тьфу!

– Валюша… – Панкратыч виновато сгорбился, обхватил горячую кружку дрожащими руками, грея ладони, и шмыгнул носом. – Валюша, да я ж сам не хотел… бес попутал, ей-богу бес… Прости ты меня, старого дурака непутёвого. Я ж тебе всю душу извёл.

– Душу он мне извёл, – Валентина Степановна отвернулась к плите, и плечи у неё дрогнули, гнев на глазах таял, оборачиваясь жалостью. – Сиди уж, пей. Алкаш.

Но чай ему подлила, положила руку на плечо и заботливо подоткнула плед. Я смотрел на эту пару и думал, что любовь, она и в шестьдесят, и в семьдесят любовь, со всеми её гладиолусами.

Я подождал, пока он сделает несколько глотков горячего чая и немного отойдёт, сел напротив, за стол, заваленный пустыми бутылками. Саня устроился рядом, разглядывая эту батарею с интересом.

– Ну ты даёшь, дед, – он присвистнул, обводя глазами стекло. – Это ж сколько надо было в себя влить. Печень-то не выплюнул ещё? Удивляюсь, как живой.

– Печёнка у нашего деда, Саня, явно стальная, иначе б он эту батарею не пережил, – заметил я, разглядывая бутылки. – Но проверю на днях обязательно, как очухается. Печень после такого штопать, это уже не «два пальца».

– Я ж говорю, дед – кремень, – уважительно покивал Саня, выстраивая пустые бутылки в рядок на краю стола, как трофеи. – Хоть в чём-то да кремень. Я б столько не осилил, помер бы на третьей.

– И не пробуй, – буркнул я. – Мне одного пациента на сегодня хватит. Так, – я отодвинул ближайшую бутылку и поймал слезящийся, виноватый взгляд Панкратыча. – А теперь рассказывайте мне всё по порядку, не торопясь. Где пропадали столько времени? Почему трубку не брали, ни разу? Что за внезапный праздник на вас свалился, на ровном-то месте?

Панкратыч сжал кружку покрепче, чтоб унять дрожь в руках, и заговорил, глядя в чай.

– Мишаня… ты ж меня знаешь. Я ведь десять лет в завязке. Как закодировался тогда, после того случая, ни капли в рот, ни единой. И не тянуло, веришь? Совсем, ни разу, ни на свадьбах, ни на поминках. Отрезало как. А тут… – он потёр ладонью лицо. – Помутнение какое-то нашло. Сам не понял, как в магазин ноги принесли, как бутылку с полки взял, как первую открыл. Будто кто за ручку вёл. Очнулся, уже пью. И всё, понеслось колесом, остановиться уже не могу, как в яму провалился без дна. Просыпаюсь больной и даю себе зарок, всё, последняя, завязываю намертво. А потом руки трясутся, в голове муть, и ноги сами несут к ларьку. Десять лет, Мишаня, держался кремнем. И тут будто кто плотину во мне прорвал. Заново всё с нуля рушится, что строил. И ведь главное, не помню за собой этого решения, чтоб выпить. Не было его. Просто очнулся уже с бутылкой. Будто и не я это вовсе.

Вот это «будто и не я» и зацепило меня сильнее всего. Я молча кивал, поддакивал, а сам наматывал на ус каждое слово.

– А помещение? – я подался вперёд. – Соседний с моей клиникой зал. Вы же мне его сдали, мы с вами по рукам ударили, вы слово давали. А там сейчас мужики непонятные стену ломают и тычут мне в нос договор аренды. С вашей подписью и печатью. Как это понимать?

Я говорил спокойно, но внутри натягивалась струна. Если он подтвердит, что сдал зал в трезвом уме и по своей доброй воле, значит, всё кончено, помещение потеряно навсегда. Если нет, значит, дело нечисто, и я был прав в своих подозрениях.

Панкратыч поднял на меня глаза, и в них плеснулся неподдельный, трезвеющий, животный ужас.

– Какое помещение, Мишаня? – прошептал он. – Какой договор? Не помню я… ничего не помню! Всё как в тумане, как не со мной было! Я подписывал⁈

– Что вы вообще последнее помните? – спросил я уже мягче, потому что видел, не врёт. – Самое последнее, до тумана.

Старик наморщил лоб, мучительно роясь в выжженной памяти.

– Помню… как Валюше цветы дарил, – выговорил он наконец, и лицо его на миг просветлело. – Гладиолусы. Красивые, рублей на восемьсот. У ларька купил, на углу…

– Так это ж в среду было! – ахнула Валентина Степановна, всплеснув руками. – В среду ты мне гладиолусы носил! Это что ж получается, ты с самой среды беспробудно пьёшь⁈

– Получается… со среды, – растерянно развёл руками Панкратыч и снова сгорбился под пледом. – Это ж пятый день пошёл. Мать честная. Мишаня, прости ты меня, старого пня. Я тебе наобещал с три короба золотые горы. Ничего ж не соображал. Не помню. Хоть режь меня, хоть бей, ничегошеньки не помню из этих дней, чёрная дыра.

– Ох, Сёма, Сёма, – Валентина Степановна горестно покачала головой и сунула ему кусок пирога. – Что ж ты наделал-то. Человеку хорошему дело порушил.

Панкратыч только ниже опустил повинную седую голову. Винить его всерьёз у меня язык не поворачивался, было видно невооружённым глазом, что человек и сам раздавлен, не понимает, что с ним стряслось и за что. Он не злодей и не предатель. Он жертва, такая же, как мы. Только пострадал сильнее, у нас отняли помещение, а у него, десять лет трезвой, честной, по новой выстроенной жизни.

Я поднялся из-за стола. Здесь я сделал всё, что мог. Остальное лежало уже не в области медицины.

Делать здесь больше было нечего. Старик протрезвел, для жизни ничто больше не угрожало. Разбираться с бумагами в таком состоянии всё равно было бессмысленно.

– Идите, Мишенька, идите по делам, – Валентина Степановна, уже отошедшая от первого гнева. – Я тут при нём останусь, пригляжу за этим алкашом непутёвым. Бульон ему сварю куриный, отпою, чтоб с голодухи да с похмелья не помер. Спасибо тебе, родной, спас.

Мы с Саней спустились по лестнице и вышли из подъезда на свежий воздух. После спёртой, прокуренной, пропитанной перегаром квартиры, воздух показался особенно чистым, я несколько раз глубоко вдохнул, выгоняя из лёгких чужую беду. Вечерело. Зажигались первые окна, где-то во дворе гомонили дети, жизнь шла своим чередом, не зная ни о спившемся старике, ни о наших порушенных планах.

– Ну и дела, Мих, – Саня покрутил головой, всё ещё под впечатлением. – Бухал дед в чёрную, да ещё и помещение наше левым типам сдал по пьяни. Вот же обидно как. Так старались, копили, а оно вон как обернулось.

– По пьяни всякое бывает, Саня, – задумчиво отозвался я, глядя себе под ноги. – Подписал не глядя, забыл, мне наобещал, что обещать не мог. Четыре с половиной дня запоя после десяти лет глухой завязки, это долго, тяжело, но в принципе бывает, я видал и не такое. Срыв есть срыв. Но…

Я не договорил.

Что-то во всей этой истории не складывалось и цепляло. Десять лет человек не брал в рот ни капли. Закодированный, без всякой тяги. И вдруг, «ноги сами понесли», «будто кто за ручку вёл». И именно в этот самый момент, ровно тогда, когда мы наконец собрали два миллиона и решили брать соседний зал, и тогда, когда Флаберовичу позарез понадобилось нас обломать и перехватить это помещение. Слишком уж всё совпало.

На обычный пьяный срыв это походило мало. Слишком вовремя, гладко, слишком на руку чужим людям. Тут попахивало или направленным внушением, или подмешанной в питьё химией, что развязывает старые зависимости. Кто-то подвёл старика к этой яме за руку и легонько подтолкнул.

Я гнал эту мысль и не мог прогнать. Она была слишком логичной. Десять лет глухой завязки не рвутся сами собой за неделю до сделки, ровно под чужой интерес. Так не бывает.

Вот только подозревать я мог сейчас кого угодно. Лощёных Флаберсов с их деньгами, связями и обидой за испорченную статью. Затаившуюся где-то Комарову, у которой на меня свой давний зуб. Синдикат с его длинными руками. Решал, чёрных фамтехов, конкурентов, о которых я и не знаю. Любого из дюжины. А доказать, невозможно. Голое чутьё к делу не подошьёшь. Так что эту мысль я придержал при себе и Сане её выкладывать не стал. Рано пугать ребят тем, что и сам не могу понять до конца.

В клинику мы вернулись под вечер. Ксюша и Денисов кинулись навстречу с немым вопросом на лицах.

– Нашли? Живой? – выпалила Ксюша.

– Живой, – я устало опустился на стул и провёл ладонью по лицу. – Живее всех живых, хоть и в лежку. Нашли мы пропавшего арендодателя. В собственной квартире, в обнимку с пустыми бутылками. Панкратыч был в беспробудном запое. Сорвался после десяти лет завязки, пьёт со среды, ничего не помнит. Договор с мажорами он, судя по всему, и впрямь подписал сам, в пьяном угаре, не ведая что творит. Так что юридически тут всё чисто, не подкопаешься.

Ксюша побледнела как полотно, губы у неё мелко задрожали. Я знал, что для неё, гиперответственной, считающей каждую нашу копейку как свою, эта потеря била едва ли не больнее, чем для меня.

– Значит… значит, помещение реально сдано, по-настоящему, законно, – выговорила она с трудом, комкая край халата. – Насовсем. А рабочие как раз час назад снова застучали. Ровно сутки выждали, как обещали, ни минутой больше. И теперь долбят в два раза злее, навёрстывают.

И, словно в подтверждение её слов, за тонкой стеной заухали кувалды. Каждый удар отдавался у меня под рёбрами. Они и впрямь навёрстывали упущенные сутки, били вдвое чаще, кроша остатки штукатурки, остатки нашей мечты о двух смотровых и операционной.

У меня внутри всё медленно сжалось. Столько труда, два миллиона, выстраданная мечта о расширении, всё уходило сквозь пальцы из-за пьяной подписи спившегося старика.