Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Она положила стопку на стол, и в наступившей тишине этот тихий шлепок бумаги о столешницу прозвучал громче выстрела.

Саня перестал ухмыляться. До него тоже дошло. Он перевёл взгляд с карточек на тёмные углы приёмной, и рука его крепче сжала швабру

– Погоди, – сказал он медленно. – То есть он не деньги пришёл тырить? Он в бумажках наших копался? В карточках? Это что за вор такой, которому наши карточки дороже полутора лямов в сейфе?

– Правильный вопрос, Саня, – я смотрел на стопку карт, и от собственного ответа на этот вопрос мне делалось всё холоднее. – Очень правильный.

У меня похолодело внутри.

Всё встало на свои места, и место это мне категорически не понравилось. Я-то полночи готовился ловить вора, который придёт за сейфом и полутора миллионами. А вор не тронул сейф. Не тронул дорогое оборудование, не тронул кассу, не взял ни единого бланка Гознака, хотя эти бланки на чёрном рынке стоят целое состояние.

Вместо этого он, рискуя, проникнув в наглухо запертую клинику, в темноте, под носом у спящей Ксюши, копался в медицинских карточках. В бумагах и записях о том, кого мы лечим.

Это меняло всё. Деньги тут были ни при чём. За деньгами приходят с монтировкой и берут сейф. Картотеку при свете фонарика листают за другим. Кто-то охотился за информацией.

Кто-то хотел знать, кого мы лечим, какие у нас пациенты и что у этих пациентов за диагнозы. И тут я начал понимать, кому это могло понадобиться, и понимание это ложилось тяжёлым камнем.

За последние месяцы я нажил врагов, у которых были и деньги, и мотив. Любой из них с радостью узнал бы, что прячет в своей скромной клинике выскочка Покровский. Какие у меня пациенты, откуда деньги, нет ли чего запрещённого. А запрещённое у меня было.

И в голове у меня сама собой всплыла одна карточка, которой в этой стопке не было и быть не могло, потому что я не доверял её бумаге. Карточка существа, спящего сейчас за ширмой в стационаре, в кварцевом куполе.

Существа, за одно знание о котором меня закрыли бы навсегда, а его самого пустили бы на органы по частям, потому что новорождённый дракон шестого уровня стоит дороже, чем вся моя клиника вместе с накоплениями, помещением и врагами впридачу.

Если кто-то начал рыться в наших бумагах в поисках того, что мы скрываем, то рано или поздно он доберётся и до того, что бумаге я не доверил. До… Вэллора.

Эту мысль я вслух не произнёс. Только переглянулся с Ксюшей, и по её расширившимся глазам понял, что она подумала о том же.

Я прошёлся по приёмной, соображая. Невидимка, которого не берёт ни глаз, ни нос. Стоит сейчас где-то здесь, в трёх метрах, замаскированный под стену или под воздух, и ждёт, пока мы уберёмся, чтобы продолжить рыться в наших тайнах.

Глазами его не выцепить. Носом, через блокиратор, не взять. Гоняться за ним по приёмной бесполезно: он слышит каждый шаг и смещается раньше нас.

Я перебирал варианты, как перебирал бы методы лечения у трудного пациента. В шахматы вслепую с тем, кто видит всю доску, не играют. Прочёсывать комнату руками, на ощупь, по сантиметру?

Он будет утекать у нас между пальцев, бесшумно и бесконечно. Запереть и ждать до утра? Так он дождётся, пока мы уснём, и уйдёт тем же путём, каким пришёл, через дверь, которая для нас заперта, а для него почему-то нет. Все прицельные способы упирались в одно: чтобы поразить цель, цель надо сначала обнаружить, а обнаружить её мы не могли ничем.

И тогда я зашёл с другой стороны. Если нельзя ударить точно по невидимке, надо сделать так, чтобы удар накрыл всё помещение разом, и невидимке некуда было деться. Не пуля, которая ищет одну мишень, а волна, которая заливает всё.

Значит, надо бить не прицельно. Надо бить по площадям.

И тут мне в голову пришла идея, от которой я сам усмехнулся. Едкая, белая, всепроникающая идея, что дремала сейчас на жёрдочке в стационаре и видела десятый сон.

Я решительно зашагал в стационар, к Феликсу. Сова дрыхла, нахохлившись и спрятав голову в перья. Я бесцеремонно постучал по жёрдочке.

– Маркс. Подъём. Тревога.

Феликс приоткрыл один глаз, мутный со сна, и уставился на меня с неприкрытым возмущением.

– Товарищ главврач, – проскрипел он сипло и негодующе, – вы попираете завоевания революции. Ночной отдых трудящегося есть священное право, кровью добытое! Это произвол! Нарушение Трудового Кодекса по всем статьям!

– Маркс, слушай боевую сводку, – я наклонился к нему и понизил голос до заговорщицкого. – В клинику проник враг. Буржуйский шпион. Лазутчик капитала. Прячется сейчас в приёмной, невидимый, и роется в наших документах. Хочет выведать наши секреты, украсть народные сбережения и сорвать нам план пятилетки по спасению зверья.

Эффект превзошёл ожидания.

Сон с Феликса слетел мгновенно. Он распушился вдвое против обычного, глаза загорелись недобрым жёлтым огнём, и с жёрдочки на меня уставился уже не сонный инвалид: пламенный трибун, почуявший классового врага.

– Шпион⁈ – голос его взвился, сорвавшись на боевой клёкот. – Контра⁈ Вредитель в стенах народной лечебницы⁈ К стенке гада! Расстрелять без суда, революционным трибуналом, на месте! – он переступил на жёрдочке, воинственно щёлкнув клювом. – Дайте мне парабеллум, товарищ главврач! Я лично приведу приговор в исполнение! За Ядро трудового зверья! За власть Советов!

– Парабеллума нет, Маркс, – сказал я серьёзно, как докладывают командиру. – Огнестрел отменяется по объективным причинам.

– Как нет парабеллума? – возмутился Феликс, на миг выпав из боевого пафоса. – Безобразие. Революция должна уметь себя защищать. Безоружный пролетариат – мечта эксплуататора. Запишите в протокол: материальное обеспечение боевой ячейки на нуле.

– Запишу. А пока у нас есть оружие посерьёзнее парабеллума, – я понизил голос. – Химическое. Твоя слюна из которой идет фирменная дымовая завеса. На полную мощность, не безопасная как в первый раз, а чтобы слизистые разъедало. Во всю приёмную. Выкурим контру из укрытия, как клопа из щели.

Феликс замер, обдумывая, и я почти услышал, как в его контуженной, но боевой голове идея химической атаки укладывается на идеологический фундамент. Потом он приосанился так, будто ему вручили орден Красного Знамени.

– Химическая атака по позициям затаившегося противника, – провозгласил он с упоением. – Грамотно. Тактически выверенно. По-пролетарски беспощадно. Принимаю боевую задачу, товарищ главврач. Задохнётся контра в дыму справедливого возмездия, и да послужит это уроком всем лазутчикам капитала, – он расправил крылья. – Когда начинаем артподготовку?

– Сейчас. Только своих прикроем.

Дальше я действовал, как привык действовать в операционной перед сложным вмешательством: быстро, чётко, по списку, не упуская ни одной детали. Потому что дымовая завеса Феликса была штукой нешуточной.

Я видел её в деле: густой белый непроглядный туман, едкая испаряющаяся эфирная слюна, от которой слезятся глаза и перехватывает дыхание. Контру-то она выкурит. Но в той же приёмной, за стеной от стационара, спали мои пациенты, которым лишний эфирный газ в лёгкие был совсем ни к чему.

– Так, слушаем боевой приказ, – я перешёл на командный тон. Саня с Ксюшей подобрались. – Дымовая завеса Маркса выкурит кого угодно, но накроет всю приёмную, а за стеной у нас стационар с пациентами. Значит, работаем по этапам, и ни один не пропускаем. Сначала защита, следом атака. Ясно? Поехали. Ксюша, респираторы. После ремонта Алишера в шкафу осталась пачка, тащи все, сколько есть.

Ксюша метнулась к шкафчику и выудила оттуда пакет со строительными респираторами, плотными, с клапанами, из тех, в каких Алишер со своими ребятами шлифовал стены и тянул проводку.

Мы разобрали их по головам, и я лично проверил у каждого, чтобы маска села плотно, без щелей по краям. С эфирным газом полумеры не проходят: одна щель, один неосторожный вдох, и человек выходит из строя.

– Проверили посадку? Дышим? Хорошо, – я обвёл их взглядом сквозь запотевающий клапан. – Теперь пациенты. Это главное, тут халтуры не потерплю. Все спящие звери получают защиту. Влажные марлевые повязки на морды, неплотно, чтобы дышать могли свободно, но газ через мокрую ткань фильтровался. Мочим марлю как следует, накладываем. Быстро, аккуратно, не разбудить. Если кто проснётся и заметит дым раньше времени, паника в стационаре нам ни к чему.

Мы втроём прошли по вольерам. Мангусту, ещё слабому после операции на сердце, я сам наложил влажный марлевый фильтр на морду, осторожно, придерживая, чтобы не потревожить швы под повязкой.

Леопардёнку с его срастающимися рёбрами, дремлющей Искорке, свернувшемуся в углу Пуховику – каждому по очереди, проверяя, что дышит свободно. Пухлежую Саня обвязал морду мокрой марлей, и пёс отнёсся к этому философски, решив, видимо, что так нынче положено на серьёзном боевом дежурстве, и даже приосанился. Влажная ткань осела на звериных мордах, и пациенты, не просыпаясь, продолжили дышать сквозь фильтр.

Оставался самый важный.

Купол Вэллора за ширмой я загерметизировал сам, проверив каждый стык. Прижал крышку плотнее, проложил щели влажной тканью и убедился, что ни одна струйка едкого дыма не просочится внутрь, к спящему дракончику.

Датчик показывал стабильность, жар держался ровно. Я задержался над куполом, глядя сквозь кварц на свернувшийся комочек в половинке скорлупы, и привычно потянулся к нему эмпатией, и привычно упёрся в глухую немоту. Спи, малыш. Тут дым тебя не достанет, я об этом позаботился.

О том, что забота моя выйдет однобокой, я в ту минуту ещё не догадывался.

Я расставил людей. Саню с шваброй – у окна, перекрыть путь, если невидимка ломанётся туда. Ксюшу определил поближе к стационару, под защиту свежего воздуха. Сам встал у входной двери, второго возможного выхода.

Дверь в стационар, где работала форточка и стоял чистый воздух, я оставил открытой нараспашку. Это был расчёт: едкий дым пойдёт заполнять глухую приёмную, а единственным островком, куда ему лезть неохота, останется открытый проём в стационар. Туда, на свежий воздух, инстинктивно и кинется тот, кто начнёт задыхаться. Прямо к нам в руки.

Я натянул респиратор. Голос из-под маски зазвучал глухо.

– Все готовы? Маркс, на позицию, – сказал я и Сова перепорхнула под потолок приёмной и закружила там. – Давай, товарищ. Задай им жару.

Феликс издал торжествующий боевой клёкот, от которого заложило уши, набрал полную грудь, раздулся вдвое и обрушил вниз, на приёмную, струю густой белой эфирной слюны.

Дым пошёл сразу и густо.

Белая плотная пелена хлынула с потолка вниз, расползаясь во все стороны, и в считанные секунды заполнила приёмную от потолка до пола. Никакой это был не дымок и не лёгкая завеса.

Сплошная молочная стена, в которой пропадало всё: стулья, стойка, окно, мои собственные вытянутые руки. Видимость упала до нуля. Едкая взвесь оседала на всём, забивалась под шкафы и за кулер, протравливалась в каждую щель помещения. Даже сквозь респиратор я чувствовал, как глаза начинает пощипывать.

Феликс кружил где-то под потолком, в самой гуще, ухал, подбадривал себя боевыми лозунгами, которым дым был нипочём, и подливал, подливал, нагоняя плотность.

Я стоял у входной двери, в респираторе, и вглядывался в белое ничто, держа разводной ключ наготове. Расчёт был простой и жёсткий. Дышать в этом тумане без защиты невозможно, лёгкие сведёт на третьем вдохе.

Кого бы ни прятала приёмная, под стену ли, под воздух, от удушья никакая маскировка не спасала. Газ не обманешь оптикой. И единственным местом, где ещё можно было глотнуть чистого воздуха, оставался открытый проём в стационар, к форточке. Туда, рано или поздно, кинется любой, кто начнёт задыхаться. Эту дверь я нарочно оставил нараспашку, как ловушку с приманкой из чистого воздуха.

Тянулись секунды. Приёмную заволокло наглухо. Я слышал только уханье Феликса под потолком, шипение оседающей слюны да гулкое ватное дыхание под собственной маской. Стоять в этой слепой белизне было жутковато даже мне, человеку, который сам же её и устроил.

Я не видел ни Сани у окна, ни Ксюши у стационара, никого, сплошное молоко, и оставалось только слушать и ждать, когда невидимка не выдержит.

А он держался. Дольше, чем я рассчитывал, дольше, чем продержался бы обычный человек. Это лишний раз подтверждало мою догадку: передо мной кто-то тренированный, умеющий терпеть и держать дыхание, а вовсе не случайный воришка.

Я мысленно отсчитывал секунды и прикидывал: тридцать секунд в таком концентрированном дыму – предел для нетренированного, минута – для подготовленного, полторы – для редкого упрямца с железными лёгкими. Всё-таки Феликс сработал еа максимум, а не игрался, как в первый раз, когда в первый раз показывал свою способность. Мой гость шёл к полутора.

Секунды растягивались, делались вязкими. Я стоял в слепой белизне, держа ключ, и ловил каждый звук, какой мог пробиться сквозь ватный гул собственного дыхания под маской. Где-то слева, у окна, шевельнулся Саня, и доска под ним скрипнула, и я едва не дёрнулся на этот скрип.

Справа, от стационара, не доносилось ничего: Ксюша застыла на своём посту. Феликс под потолком приумолк, переводя дух между порциями дыма, и в этой паузе тишина сделалась совсем уж глухой, давящей. В голову лезла дурацкая мысль, что мы тут вчетвером, считая сову, воюем с пустым белым облаком, и если за кулером и вправду никого нет, то поутру вся эта газовая баталия будет выглядеть редким идиотизмом.

Минута. Тишина, белизна, ни движения.

Я начал было думать, что просчитался, что невидимка как-то ускользнул ещё до атаки или нашёл щель, о которой я не знал. Пальцы на рукояти ключа свело от напряжения.

И вдруг я услышал.

Из дальнего угла, из-за кулера, оттуда, где никого не было и быть не могло, донёсся звук. Сдавленный, булькающий, мучительный кашель того, кто держался до последнего на задержке дыхания, а потом не выдержал и хлебнул едкой дряни полной грудью.

Есть.

– Внимание! – рявкнул я сквозь респиратор, и голос вышел глухим, чужим. – Из-за кулера! Саня, Ксюша, держим стационар!

В белой пелене за кулером что-то заметалось. Послышались шаги, неровные, спотыкающиеся, грохнул отброшенный стул, за ним второй. Кто-то вслепую, задыхаясь и кашляя, ломился через приёмную, и направление этого движения я угадал мгновенно, потому что сам же его и подстроил. Источник кашля рвался к спасению, к единственному островку чистого воздуха, к распахнутой двери в стационар.

Невидимка, кашляя и держась за горло, слепо ломился сейчас прямо туда. Прямо к Вэллору. И если он, отдышавшись, разглядит за ширмой купол, если поймёт, что в нём, то всё: и засада, и дымовая завеса, и полночи трудов обернутся катастрофой пострашнее любого ограбления.

Этого я допустить не мог.

Я рванулся наперерез, через белую слепую муть, выставив перед собой разводной ключ, второй который нашёл, ориентируясь только на звук кашля и грохот сшибаемых стульев.

Кашляющая, спотыкающаяся тень вывалилась из клубов дыма у самого проёма стационара, согнутая пополам, держась за горло, хватая ртом воздух.

На пороге, в светлой полосе из приоткрытой двери, где дым уже редел, на долю секунды я увидел его.

Глава 7

Я держал разводной ключ занесённым над плечом, готовый опустить его на голову тому, кто вывалится из дыма. За полночи в засаде я нарисовал в голове этого гостя в красках: наёмник в чёрном, с блокиратором запаха на поясе и маскирующим артефактом под курткой, тренированный, из тех, кого присылают для тихой работы под покровом ночи.

Из белой едкой пелены, кашляя вывалился «кот».

В первое мгновение мозг так и доложил – кот. Приземистый, на четырёх лапах, размером с хорошо откормленного кошака. Потом тварь вскинула на меня морду, и рука с ключом сама поползла вниз, потому что бить тут было нечем и незачем.

Никакой это был не кот.

Передо мной, согнувшись и булькая, сидел хамелеон. Но неправильный, невозможный, какого ни одна база в моём браслете не выдала бы без аварийной красной рамки.

Чешуя на нём переливалась, перетекая от болотно-зелёного к пыльно-серому и обратно, подстраиваясь даже сейчас, в панике, под цвет линолеума под лапами. На покатой спине лежали сложенные кожистые крылья, тонкие, как у летучей мыши, и совершенно лишние для существа, которому положено неспешно ползать по веткам и таращиться в две стороны сразу.

Огромные шарообразные глаза загнанно вращались каждый сам по себе, обшаривая приёмную в поисках щели для побега.

Хамелеоны не вырастают до размера кошки. Хамелеоны не отращивают крыльев. Я смотрел на это переливающееся крылатое недоразумение, и фамтех во мне уже раскладывал картинку по полкам, либо генетика, либо эфирный мутаген, либо то и другое разом, в дозах, от которых у нормального зверя Ядро пошло бы трещинами.

Раздумывать было некогда. Зверь хлебнул из дверного проёма чистого воздуха, кашель пошёл на убыль, и я понял, что ещё пара вдохов и он очухается окончательно. Ключ я отбросил в сторону, выхватил из кармана халата толстые перчатки, которыми беру кусачих и когтистых, и натянул их прямо на ходу, бросаясь вперёд.

Левой рукой я перехватил зверя за шкирку, правой подвёл ладонь под живот, прижал к полу. Тёплая чешуя скользила под перчаткой, живот ходил частыми толчками.

И тут хамелеон вышел из ступора.

Он рванулся с такой силой, что меня едва не сдёрнуло с корточек. В этой переливающейся кошке было от силы пять килограммов, я видел это глазами и чувствовал на вес, но дёргался он так, будто в нём сидело все пятьдесят, как в сорвавшемся с привязи бычке. Задние лапы заскребли воздух, нашли предплечье выше перчатки и больно прошлись по коже когтями. Крылья развернулись и мощно ударили по рукам, лицу, по респиратору, сбивая хватку.

Ни хрена себе силища. Для хамелеона, даже раскормленного мутагеном, это было физически невозможно.

Старый профессор внутри меня отметил аномалию и наклеил бирку «разобраться позже». Молодое тело в это время делало работу. Много лет я держал бьющихся зверей на операционном столе, руки знали без подсказок, где надавить, чтобы зверь обмяк, а где трогать нельзя, чтобы не хрустнуло то, что хрустеть не должно.

Зверь рванулся снова, я перехватил его поудобнее, развернул, завёл крыло к спине настолько, чтобы он перестал им махать, и понёс к стене стационара, где стояла пустая усиленная клетка с толстым прутом, припасённая как раз для буйных.

Зверь извернулся всем телом, цапнул перчатку у запястья, ударил хвостом мне по локтю. Силы в нём хватило бы на троих, но опыта у меня было много, и он перевесил.

Я сунул его внутрь, придержал коленом дверцу, выдернул руку и захлопнул. Тяжёлый замок лязгнул и встал на место.

Хамелеон с разгона влепился в дальнюю стенку клетки, отскочил, развернулся и уставился на меня вращающимися глазами разом. Чешуя на нём полыхнула яростно-бордовым.

Предплечье саднило. Я стянул перчатку, глянул, три царапины, неглубокие, но щедрые, уже набухали бисером крови. Заработал.

Дверь из приёмной грохнула, и в стационар, оскальзываясь на свежем линолеуме, ворвалась кавалерия.

Первой влетела Ксюша, выставив перед собой металлическую стойку для капельниц, как боец с пикой. За ней, чуть отстав и припадая на одну ногу, наступал Саня со шваброй наперевес, и физиономия у него была такая, будто он собрался в одиночку брать штурмом вражеский дзот.

– Где⁈ – выдохнула Ксюша, водя стойкой по сторонам. – Кто⁈ Михаил Алексеевич, вы целы⁈

– Отбой, – я стянул респиратор. – Отбой, бойцы. Враг взят живым.

С потолка приёмной, из редеющих клубов белого дыма, раздался торжествующий клёкот.

– Враг повержен! – Феликс распушенный и страшно довольный собой, описал круг и спланировал на верхушку шкафа. – Слава пролетарскому оружию! Дымовая завеса трудового народа сокрушила лазутчика капитала! Требую внеочередную пайку зерна за проявленный героизм!

– Заслужил, Маркс, – кивнул я. – Ксюша, выдай ему двойную порцию утром. Честно отработал налёт.

– И жёрдочку с видом на улицу, – немедленно уточнил Феликс. – За боевые заслуги полагается улучшение жилищных условий.

– И жёрдочку.

Саня тем временем обошёл клетку, держа швабру наготове, заглянул сквозь прутья. Хамелеон встретил его новой вспышкой бордового и зашипел.

– Ёшкин кот, – выдохнул Саня. – Это что за чудо-юдо? Мих, оно меня сейчас взглядом просверлит.

– Потом разберёмся, – я мотнул головой в сторону приёмной. – Сначала живём дальше. Саня, окна настежь, оба. Вытяжку на полную, пусть гонит этот газ на улицу, пока мы тут все вторую жизнь не начали раньше срока. И вот ещё что, – я понизил голос. – Глянь во двор. Аккуратно, из-за шторы. Зверь сам по себе замки не вскрывал. Может, у этой ящерицы есть двуногий хозяин, который ждёт её снаружи на подхвате.

Саня сразу подобрался, кивнул и метнулся в приёмную. Я слышал, как он распахнул оба окна, как загудела вытяжка, набирая обороты, и как он, пригнувшись, подобрался к окну и осторожно отвёл штору.

– Пусто, Мих, – доложил он. – Двор как двор. Машина Панкратыча под фонарём, мусорные баки, кошка драная у пекарни шарится. И всё. Ни души. Никто не стоит. Чисто.

– Чисто так чисто, – вслух я не стал говорить, что от этого мне не легче. Зверь пришёл сам, ушёл бы сам, и где-то сидел тот, кто его на нас навёл, и сидел он далеко, вне досягаемости швабры Сани. Грузить этим посреди ночи смысла не было.

Мы прошли по вольерам, снимая с пациентов влажную марлю, которой укрывали им морды от дыма. Мангуст, ещё слабый после операции на Ядре, дышал ровно, швы держались.

Леопардёнок поморщился во сне, когда я снимал повязку, и снова засопел. Искорка приоткрыла один глаз, оценила обстановку, сочла её недостойной внимания и пустила сонный мыльный пузырь, который лениво поплыл вверх и лопнул под потолком. Пуховик во сне жевал угол собственного пледа и на всю эту суету не отреагировал вовсе. У его вольера я задержался дольше нужного. Барсёнок, не просыпаясь, шевельнул ушами, и до меня долетел тёплый сонный лепет.

«…тёплый человек рядом… плед вкусный… спать…»

– Спи, чудо, – шепнул я и пошёл дальше.

Дым в приёмной редел, вытягиваясь в окна, и едкая белизна сменялась обычным ночным полумраком.

Мы втроем сошлись у клетки.

Хамелеон забился в дальний угол, поджал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и сидел комком, переливаясь от бордового к угольно-чёрному и обратно, в такт какому-то своему злому ритму. Глаза вращались, не останавливаясь ни на ком из нас дольше секунды.

– Это ж надо, – Саня присел на корточки перед прутьями, держась на безопасном расстоянии. – Я думал, хамелеоны махонькие, на ладошке сидят и мух языком ловят. А этот, годзилла. Да ещё крылатый! Так не бывает, Мих. Хамелеоны такими здоровыми и с крыльями не растут.

– Не растут, – согласился я. – Сами по себе. А вот если зверя накачать генетикой или прокапать эфирным мутагеном, ещё и не такое вырастет. Бывают лаборатории, где из обычного хамелеона лепят что закажут. Только дорого это и незаконно. Но зато теперь понятно почему мы его найти не могли. Он же становится почти невидимым.

– Ого! Невидимым! Надо же! – удивилась Ксюша.

– И кому такое чудо понадобилось у нас в карточках копаться? – Саня прищурился на зверя.

– Вот это и есть главный вопрос, – я смотрел на хамелеона и считал. – Сейф он не тронул. Касса цела, бланки на месте, а они на чёрном рынке золота дороже. Полез в карточки. Кто-то выложил кучу денег на штучного зверя-невидимку только чтобы узнать, кого мы лечим. Дорогое любопытство.

– А может… – Ксюша вдруг понизила голос и оглянулась на тёмное окно. – Может, это тот ваш Гольдман проверяет? Он же тоже всё про нас вынюхивал. Эфир смотрел, в наши карточки, может, тоже захотел заглянуть, что мы за птицы.

Я качнул головой, хотя мысль эту отмёл не сразу.

– Не его почерк. Гольдман пришёл бы в дверь и сел на стул, как и пришёл. Ему незачем подсылать зверя, он и так купил себе право задавать вопросы, – добавлять, что у меня и без Гольдмана набралось довольно людей с деньгами, которым очень хотелось бы знать, что прячет на окраине выскочка Покровский, я не стал. Список этот я держал в голове и делиться им посреди ночи не хотел.

Пока Саня с Ксюшей переговаривались над клеткой, я сделал то, что делаю с каждым новым пациентом. Прикрыл глаза и потянулся к зверю эмпатией, тихо, мягко, как тянулся к любому зверю, какого мне приносили. Обычно навстречу шла волна, обрывки, телесные, или: «…страшно… больно… чужой пахнет…».

Здесь ничего не шло.

Я тянулся и не находил отклика. Зверь сидел в полуметре, дышал, вращал глазами и ненавидел меня всей своей переливающейся шкурой, а для эмпатии оставался нем, будто я прислушивался к пустой комнате. Ни один зверь на моей памяти не молчал так глухо. Дракон не в счет, с ним просто связи нет. А вот хамелеон… Молчит!

Я нахмурился и промолчал.

– Ладно, – я выпрямился и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвёртого. – На сегодня хватит подвигов. Шпион сидит, сейф цел, полтора миллиона на месте, бланки тоже. Разбираться с этим красавцем будем утром, на свежую голову. Без сна из меня завтра хирург, как из Сани балерина.

– А спать-то теперь не страшно? – Ксюша покосилась на клетку.

– Этот никуда не денется, прут толстый. А второго гостя сегодня не будет, своё он уже выяснил, – я кивнул ей. – Ложись спокойно. Заслужила.

Саня выпятил грудь и заложил большие пальцы за ремень.

– Ты иди, Мих, отдыхай. А я тут останусь, подежурю. Ксюху постерегу, мало ли. Вдруг этот хамелеон прутья прогрызёт или ещё чего удумает.

– Защитник, – я усмехнулся, натягивая куртку. – Ладно, оставайся, караульный. Только не храпи на всю клинику, у нас пациенты после операций, им покой нужен.

Я вышел в проветренную приёмную, где ещё пахло эфирной горечью, запер за собой дверь на два оборота и побрёл сквозь сырую питерскую ночь домой, мечтая об одном, рухнуть на матрас и не шевелиться. Предплечье тихо саднило под рукавом и напоминало, что ночь обошлась не бесплатно.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем щёлкнул замок и шаги его стихли во дворе, Ксюша выдохнула, кажется, впервые за всю ночь. Полночи она просидела в засаде, сжавшись в комок и вздрагивая от каждого шороха, а теперь, когда шпион оказался под замком и дверь заперли на два оборота, ноги у неё сделались ватными. По привычке она пробежалась взглядом по своему вечному списку. Клетка заперта на тяжёлый замок, сейф под стойкой цел, окна закрыты и вытяжка выключена. Всё на местах. Можно спать.

В стационаре горел один дежурный ночник над раковиной, в его тусклом свете единственная раскладушка у стены казалась сейчас пределом мечтаний.

Саня привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и оглядел раскладушку с видом полководца, прикидывающего плацдарм.

– Ну чего, Ксюх, – он качнулся с пятки на носок и подмигнул. – Раскладушечка-то одна. А мы с тобой люди свои, чего ей зря пустовать половиной. В тесноте да не в обиде, верно? Подвинешься чуток, заодно поближе познакомимся, согреемся, ночь-то холодная…

Кровь бросилась Ксюше в лицо так, что обожгло уши. Она поправила очки, выпрямилась во весь свой небольшой рост и отчеканила тем голосом, каким осаживала наглых посетителей, что лезли к врачу без записи и без очереди:

– Шестаков! Совсем сдурел⁈ А ну марш в приёмную! На стульчиках поспишь, защитничек выискался!

– Да я ж по-доброму, – Саня обиженно засопел, подцепил со стула свою куртку и поплёлся к двери. – Культурно предлагаю, между прочим. Вот и делай людям добро. Никакой романтики в этой богадельне.

Дверь за ним притворилась, и в стационаре остались только сонное сопение пациентов да тихое бульканье воды в трубах. Ксюша забралась на раскладушку и натянула одеяло до подбородка. Под бок ей сейчас же пристроилась Шипучка, поджала лапки и заурчала низко, горлово, и от этого урчания по телу растёкся покой.

После такой ночи ей полагалось ворочаться до рассвета, она где-то читала, что испуг и сон плохо уживаются.

А Ксюша лежала в темноте, слушала Шипучкино урчание, и на лице у неё сама собой расползалась глупая счастливая улыбка, и она никак не могла взять в толк, с чего бы.

* * *

Утром я пришёл к девяти, и застал в приёмной картину, какой не постыдился бы и цирк-шапито.

За стойкой, привалившись к ней всем корпусом, сидел Саня и баюкал в ладонях кружку с кофе так, словно это была последняя кружка на свете. Выглядел он помято, волосы дыбом, спина выгнута вопросительным знаком. При виде меня он попытался выпрямиться, охнул и схватился за поясницу.

– Здорово, Мих, – просипел он. – Ох, спина… деревянная вся. Это разве дежурство было? Это пытка.

– Тебя вроде на стулья никто не гнал, – заметил я, вешая куртку. – Ты сам вызвался Ксюшу стеречь. Хамелеон-то прутья не прогрыз?

– Не прогрыз, – Саня насупился и отхлебнул кофе. – Сидит, зараза, зыркает. А я всю ночь на сдвинутых стульях кантовался, как сирота. Спина теперь колом. Вот и делай людям добро.

– Сам напросился в караульные, – я пожал плечами. – Силком тебя на пост никто не тащил.

Саня в ответ только страдальчески крякнул и сгорбился над кружкой.

Дверь стационара скрипнула, и в приёмную вышла Ксюша.

Спала она, судя по всему, неплохо, ни следа вчерашней измотанности, лицо посвежело, на щеках румянец. Шипучка сидела у неё на плече, сонно поводя кислотными жвалами, и весь вид этого мимика говорил, что ночь прошла спокойно.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – Ксюша поймала на себе наши взгляды, поймала довольную Санину физиономию, порозовела до корней волос и тут же напустила на себя строгость. – Чего расселся? Кофе кому?

Саня многозначительно хмыкнул. Ксюша стрельнула в него таким взглядом, что хмык подавился на середине, и прошла за стойку, но румянец её не сходил, и было в нём что-то новое.

Старый диагност во мне привычно считал картинку, и одёрнул я себя не сразу. Девочка, на которую вчера ночью свалился взлом, дым и крылатый монстр в клетке, должна была выйти утром бледной и дёрганой.

А вышла румяная, выспавшаяся, с улыбкой, которая то и дело трогала уголки губ и которую она сама, кажется, не замечала и не понимала, откуда та взялась. Я перевёл взгляд на сияющего, помятого, обиженно надувшегося Саню, сложил это с изгнанием на стулья и решил, что лезть в это своими лапами, последнее дело. Пусть растёт само. Иногда лучшее, что может сделать врач, это убрать руки и не мешать организму.

– Так, отставить личные фронты, – сказал я вслух. – У нас крылатый шпион в стационаре, через дорогу конкуренты, и рабочий день начинается. Ксюша, чайник. Саня, спину разогни и неси совесть к швабре.

Не успел я договорить, как из-за стойки вырос Денисов.

Он, оказывается, пришёл рано, уже переоделся в свежий халат и теперь подпрыгивал на месте от нетерпения.

– Михаил Алексеевич! – выпалил он. – Доброе утро! Саня мне всё рассказал про ночной улов! Крылатый хамелеон, который рылся в картотеке! Это же феноменально! Можно я взгляну? Одним глазком?