Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Да куда тебе дежурить, Денисов! – фыркнула Ксюша, невольно улыбнувшись.

Спор быстро и незаметно перетёк в упрямый, потому что каждый из троих стоял на своём уже не из расчёта и не по логике, а из простого, упрямого нежелания бросать остальных одних в пустой клинике.

И когда стало окончательно ясно, что по-хорошему отсюда не уйдёт никто и переупрямить эту сплочённую троицу решительно невозможно, единственное разумное решение нашлось само собой, без голосования. Остаются все. Втроём. Ночуют прямо в стационаре, где тесно, неудобно, зато вместе. И будь что будет.

Феликс, едва смекнув, что на ночь в его законной вотчине остаётся весь личный состав, разразился с жёрдочки длинной обличительной речью о том, что стационар есть лечебное учреждение, а вовсе не казарма и не ночлежка для несознательных переутомлённых элементов.

Его никто не стал слушать. Ксюша молча постелила мальчишкам на полу всё, что сумела наскрести по углам, выдала каждому по куртке заместо одеяла, и к полуночи в тёмном стационаре установилась тишина, нарушаемая лишь сопением зверья да тихим, мерным бульканьем капельницы у выздоравливающего мангуста.

* * *

Я проснулся утром в раю.

По крайней мере, первые несколько блаженных минут, пока сознание лениво выплывало из глубокого, сытого сна, я был совершенно уверен, что попал именно туда, и притом заслуженно.

Огромная, мягчайшая кровать, в которой можно было потеряться. Тонкое, прохладное бельё. В высокие окна, сквозь неплотно сдвинутые шторы, било утреннее солнце и расчерчивало высокий лепной потолок косыми полосами. А на груди у меня, свернувшись калачиком и подложив тёплую ладошку под щёку, тихо дышала Олеся.

Я лежал не шевелясь, боясь спугнуть это утро неосторожным движением. Я просто слушал её дыхание и стук собственного сердца. Потом осторожно, самым краешком, приподнял одеяло, заглянул, и тут же бережно опустил обратно. Под одеялом Олеся была абсолютно нагой, и это маленькое открытие окончательно убедило меня, что чудесная ночь мне не приснилась.

А ночь была такая, что дед, обитающий где-то в глубине моей души, до сих пор не верил привалившему счастью и тихо, гордо, ликовал. Эх, знали бы вы, мои бывшие почтенные коллеги по отделению, на что способно молодое, здоровое, полное сил тело, когда им наконец-то начинает распоряжаться человек, который успел как следует, основательно, соскучиться по таким простым земным радостям.

Десятилетиями я и думать забыл, каково это бывает. А тут молодое сердце колотилось всю ночь без устали, поясница не ныла, одышки не было в помине, и сил оставалось ещё на троих. Старик во мне был горд этим молодым телом.

Где-то на самом краешке сознания, под этим золотым солнцем и тонким бельём, шевельнулась мыслишка о клинике, о ребятах, о выходном, который вот-вот кончится. Я отогнал её прочь. Сегодня ещё можно. Хоть полчаса, да можно. За полторы прожитые жизни я заслужил эти полчаса безмятежности, и совесть моя молчала по этому поводу.

Я бы лежал так и дальше, до самого обеда, любуясь спящей Олесей и тихим золотым светом на потолке, наслаждаясь редким покоем. Но суровая реальность бесцеремонно напомнила о себе.

Я скосил глаза на старые антикварные часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью. Время поджимало, стрелки бежали. Сколько ни прячься от мира под золотым солнцем в дорогом гостиничном номере, а клинику кто-то должен открывать к приёму, и этот кто-то, увы, я. Пациенты ждать не станут.

Я осторожно начал выбираться из-под тёплого одеяла, стараясь не потревожить её сон, нащупал босой ногой прохладный паркет, когда Олеся сладко, всем телом потянулась и приоткрыла один глаз.

– Спи, спи, – я наклонился и бережно поправил сползшее с её плеча одеяло. – У тебя сегодня законный выходной, ты его честно заслужила. Номер я оплатил до самого обеда, ни в чём себе не отказывай. Валяйся тут как королева, закажи завтрак прямо в постель, помни эти царские простыни. Я всё устроил, всё продумал.

– М-м-м, – Олеся блаженно, протяжно замурлыкала, перевернулась на спину и подтянула простыню к самому подбородку, лукаво поглядывая на меня из-под спутанных волос. – А знаешь что, Покровский? Ты ведь сегодня ночью был просто великолепен. Честное слово. Вот ни капельки, ни вот столечко не ожидала я такой прыти и такого огня от человека с душой ветеринара. Древняя у него душа, видите ли. Ну-ну.

– Древняя душа знает толк в жизни и её радостях, – я с достоинством принял комплимент и сел на край необъятной кровати, натягивая через голову рубашку. Потом, застёгивая верхние пуговицы, обернулся к ней и сказал. – А раз уж я, по твоему авторитетному медицинскому заключению, так хорош, то имеется у меня к тебе одно деловое предложение. Переезжай-ка ты ко мне в комнату. Насовсем. Ну чего тебе ютиться вдвоём с братом в одной комнатушке, спина к спине, когда у меня соседняя целая, на двоих как раз?

Лукавая, тёплая улыбка медленно, как тающий лёд, сползла с лица Олеси. Она поджала губы, отвела взгляд в сторону и принялась с преувеличенным вниманием разглядывать витиеватый узор на простыне, водя по нему пальцем.

– Тут, Миш, не всё так просто, как тебе кажется, – сказала она, не поднимая глаз.

– Почему не просто? – я остановился с недозастёгнутой рубашкой, и внутри у меня неприятно, холодно ёкнуло. – Я ведь, честно говоря, так и чувствовал, что просто не будет. Дело в Кирилле, да? В брате?

– Да, – она вздохнула, наконец подняла на меня глаза, и в них была какая-то незнакомая, тревога, какой я у неё прежде не видел. – Дело в нём. И ты, Миша, пожалуйста, очень тебя прошу, не дави на меня сейчас, ладно? Не торопи, не наседай. Дай мне немного времени. Я сама всё решу с братом, по-своему, как будет правильно. А там и съедемся, обещаю тебе. Только не сейчас и не сегодня.

Давить я не стал. Что бы там ни происходило между ней и Кириллом, какая бы кошка ни пробежала, ломиться в это было последним делом, и я это понимал. Я наклонился и поцеловал её, долго, чтобы запомнить вкус этого золотого утра, пообещал, что не буду торопить события, и ушёл, оставив её нежиться в солнечных лучах.

К клинике я подъехал в самом прекрасном расположении духа, какое только бывает у выспавшегося и счастливого человека. Отпер пет-пункт своим ключом, толкнул дверь, шагнул внутрь и меня встретила полная тишина. Верхний свет погашен, пациентов нет и в помине, приёмная пуста и сумрачна.

А вот из приоткрытой двери стационара доносился храп. Густой, раскатистый, с замысловатыми переливами, такой богатырский, что от него подрагивала на стене табличка «Тихо, идёт приём».

Ничего себе, подумал я с невольным уважением и усмешкой. Вот это наша Ксюша выдаёт. Иерихонская труба, а не девочка. И ведь не скажешь по виду, что в ней, такой маленькой и тихой, прячется этакая мощь. Видно, перенервничала вчера, набегалась, умаялась за день, вот и спит без задних ног. Будить её было откровенно жалко, пусть отсыпается.

Я тихонько, на цыпочках, прокрался мимо стационара к стойке, включил чайник и встал ждать, пока закипит, рассеянно прокручивая в голове слова Олеси про брата и гадая, что же там у них стряслось за загвоздка такая.

И вот, стоя с кружкой свежезаваренного кофе у стойки и вполуха слушая этот богатырский храп за стеной, я вдруг насторожился, кофе застыл у меня на полпути ко рту. Что-то в этом храпе было неправильное. Я прислушался внимательнее.

Храп шёл вразнобой, нестройным хором, на несколько разных голосов. Один выводил тонкую, переливчатую, почти девичью трель. А вот два других, вступавшие следом и перекрывавшие первый, гудели низко, басовито, на два мощных мужских регистра.

У меня по спине пробежал холодок. В моём стационаре, где на ночь оставалась одна-единственная тихая девочка, сейчас храпели в три глотки. И как минимум два из этих трёх храпов были, вне всякого сомнения, совершенно не Ксюшиными.

Я в три широких шага пересёк сумрачную приёмную и решительно, безо всяких церемоний, распахнул дверь стационара настежь.

Глаза у меня медленно полезли на лоб.

На раскладушке у дальней стены, разметавшись поверх одеяла и сладко посапывая в подушку, спала Ксюша, и Шипучка тёплым колечком дремала у неё под боком. А прямо на полу, на расстеленных в два слоя куртках и каком-то стареньком клетчатом пледе, обнявшись, как родные братья после долгой разлуки, дрыхли Саня и Денисов.

Саня по-хозяйски закинул тяжёлую руку на Денисова, Денисов доверчиво уткнулся носом Сане куда-то подмышку, и оба выводили тот самый утробный богатырский бас, что я слышал из приёмной.

Вся троица пребывала в таком глубоком, беспробудном отрубе, что хоть из пушки над ухом пали, хоть пожарную тревогу включай.

С верхней жёрдочки на меня воззрился взъерошенный, невыспавшийся Феликс. Вид у совы был такой, будто она не сомкнула глаз ни на минуту за всю эту ночь, и теперь жаждала только одного, справедливого возмездия.

– Да-да-да, товарищ главврач, полюбуйтесь на это безобразие во всей красе! – скрипуче, с надрывом возмутился он, едва не приплясывая на жёрдочке от накопившегося негодования. – Полюбуйтесь, до чего доводит ваш преступный либерализм в вопросах трудовой дисциплины! Всю ночь эти трое не давали мне сомкнуть глаз! Храпели по очереди, без передышки и без совести, как три расстроенные лесопилки! И если к деликатному свисту вон той гражданки я с превеликим трудом, но притерпелся, то этих двоих сознательных храпунов можно смело отправлять прямиком на всесоюзные соревнования. Призовое место и переходящий вымпел гарантирую лично!

Саня в ответ на гневную тираду совы только сладко причмокнул во сне и перевернулся на другой бок, придавив Денисова, отчего бас в дуэте на полтакта сбился и тут же зазвучал с новой силой. Феликс воздел крылья к потолку, призывая небо в свидетели творящегося беззакония.

Я не выдержал и громко, от души хлопнул в ладоши.

– Подъём, гвардия! – гаркнул я на весь стационар. – Рота, подъём! Тревога! Через пять минут жду всех троих в приёмной, умытых, причёсанных и в строю. И требую внятных объяснений, что за свингер-вечеринку вы тут без меня устроили в рабочем стационаре, среди больных зверей?

Через пять минут в приёмную нестройно выползли трое, помятые, заспанные, с красными отпечатками складок на щеках, на ходу приглаживающие торчащие во все стороны волосы и протирающие глаза.

Выстроились передо мной в неровную, виноватую шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившие первоклассники перед строгим завучем.

И заговорили все разом, наперебой, перебивая и горячо поправляя друг друга, так что первые полминуты я не мог разобрать ни слова.

Но мало-помалу картина сложилась, и от этой картины у меня внутри начало медленно, тяжело закипать. Вчера, едва я укатил нежиться по оранжереям, кофейням и катерам, в моём соседнем зале объявились трое крепких работяг с кувалдами и перфораторами.

И с настоящим, не липовым, договором аренды на руках. С печатью моего же арендодателя, с размашистой подписью Семёна Панкратовича, того самого, что накануне утром клялся мне в трубку купеческим словом.

Они весь божий день в охотку ломали стену моей выстраданной мечты, а сам Панкратыч в это время как сквозь землю провалился, не брал трубку ни в какую и был решительно недоступен.

А вечером, на сладкое, в клинику с самыми ехидными рожами заявились те самые «Флаберсы», как метко перекрестил эту лощёную парочку Саня, и пришли единственно затем, чтобы вволю, со вкусом позлорадствовать над поверженным соседом.

– А главный ихний, барыга, ещё и пальцем по нашей стенке постучал, гад, – вставил Саня, заново сжимая кулаки при одном воспоминании. – Тонковата, говорит, стеночка-то. Я чуть Пухлю на него не спустил прямо там, на пороге, еле-еле удержался, честное слово.

– А договор у них с печатью, Михаил Алексеевич, я сама его в руках держала, от корки до корки вычитала, – взахлёб подхватила Ксюша. – Настоящий, не подкопаешься нигде. Я уж и так вчитывалась, и эдак, на просвет смотрела, всё чисто. Семён Панкратович, его подпись, его круглая печать. Один в один как в нашем собственном договоре.

– Мы побоялись клинику-то без присмотра на ночь оставлять, Михаил Алексеевич, – закончила сбивчивый коллективный доклад Ксюша, виновато уставившись в носки своих тапочек. – Думали, эти ещё чего-нибудь под покровом ночи удумают, стену доломают до основания, замок на двери собьют, провода нам перережут. Вот и остались втроём караулить. А помещение мы… ну… профукали. Не уберегли, не отстояли. Вы простите нас, пожалуйста. Виноваты.

Снаружи я был мрачнее питерской тучи. Стоял перед ними, насупившись, сведя брови к переносице, и тяжело молчал, и трое моих горе-караульных совсем сникли и втянули головы в плечи под этим затянувшимся молчанием, обречённо ожидая громового разноса и кары.

А внутри у меня в это самое время разливалось тёплое, незнакомое, почти забытое чувство, от которого щипало в горле. Эти трое. Уставшие, перепуганные, проигравшие вчистую битву, которую им и выиграть-то было не по силам.

Они ведь не разбежались малодушно по тёплым домам, бросив чужое хозяйское добро на произвол судьбы. Они своими телами и одной добродушной мохнатой псиной встали грудью на защиту моего дела. Они спали вповалку, обнявшись, на жёстком полу в холодном стационаре, потому что попросту не могли иначе, совесть не позволяла. Это была уже больше чем наёмная команда за зарплату. Это была банда. Настоящая, спаянная, моя.

– Так, – сказал я наконец, и голос мой против воли прозвучал хрипловато. Троица напряжённо вытянулась по стойке смирно. – Слушай сюда мою командирскую волю. Всем троим, внеочередная премия в конце месяца. По десять тысяч рублей каждому. За организацию банды пет-пункта.

Саня первым справился с изумлением и расплылся в ухмылке во весь рот.

– Мих, – проникновенно выдал он, прижав руку к сердцу, – да я за тебя теперь любому глотку… ну, в смысле, образно. Банда так банда! Ксюх, слыхала⁈ Мы официально банда!

– Слыхала, не глухая, – Ксюша всё ещё растерянно хлопала глазами, но губы у неё уже расползались в улыбку. – Только вы зря про деньги, Михаил Алексеевич, честное слово. Мы бы и так остались. И завтра останемся, если надо будет.

– Знаю, что остались бы, – сказал я. – Потому и плачу. За это самое «и так» в наше время дороже всего и платят.

Денисов промолчал, только кивнул мне, и я в очередной раз подумал, что этот тихий, мнительный человек, пришедший ко мне с той стороны улицы, из самого «Здорового Ядра», на птичьих правах и под подозрением, давно уже стал своим.

– За… за что премия-то, Михаил Алексеевич? – выдавила Ксюша. – Мы же помещение профукали, проворонили! Нас же ругать положено на чём свет стоит, а не премии выписывать! Это несправедливо как-то…

– Премия не за помещение, – отрезал я. – Помещение тут вообще ни при чём. Премия вам за то, что вы, оболтусы безголовые, оказались настоящей бандой и своих в беде не бросаете. А это в наше время, поверьте мне, дороже любого зала с любым ремонтом. Такое ни за какие деньги не купишь и не арендуешь. Помещение мы вернём, – я обвёл всех троих тяжёлым, твёрдым взглядом, и они невольно подобрались. – Обязательно вернём, слышите? Обещаю. Своим врачебным словом, а оно у меня покрепче любого мажорского будет. Я слов на ветер не бросаю.

Я достал из кармана телефон и набрал Панкратыча.

Длинные гудки потянулись в наступившей тишине, один за другим, монотонные и безответные. Я ждал, прижав трубку к уху, считал гудки, и с каждым новым гудком лицо моё каменело и твердело всё больше.

– Ну во-от, – обречённо вздохнул за моей спиной Саня. – А я о чём толкую. У нас тут вчера весь божий день ровно так же было, с самого утра. Глухо, как в танке.

Я медленно опустил телефон и сжал его в кулаке. Картина складывалась нехитрая, прямая и оттого особенно поганая. Если за всей этой подлой историей и впрямь стоят холёные Флаберсы, а сомнений в этом у меня уже почти не осталось, то с моим Панкратычем сделали что-то одно из трёх.

Либо тупо купили, перебив мою цену. Либо как следует запугали, надавили на больное. Либо ловко обманули, подсунув на подпись под видом одного совсем другое. В любом из трёх случаев добраться сейчас до самого Панкратыча, спрятавшегося за городом, я никак не мог, как ни старайся.

Зато я отлично мог добраться до тех, кто прямо в эту минуту сидел за моей стеной и деловито ломал мою мечту по чужому богатому заказу. Вот с источника, с конца ниточки, и начнём распутывать.

Я взял ключ от смежной двери. Молча, без единого слова. Команда за моей спиной переглянулась и, не сговариваясь, гуськом двинулась за мной, чувствуя по одному моему лицу и развороту плеч, что началось что-то всерьёз и надолго.

За эту ночь и это утро во мне что-то переключилось окончательно, встало на место. Выскочкой с окраины, которого можно подвинуть локтем, я себя больше не ощущал. Я строил это место по кирпичику, своими руками, ночевал в нём, лечил в нём, проливал над столом пот и кровь, хоронил неудачи и праздновал победы.

И никакие холёные мальчики с чужими лёгкими деньгами не имели никакого права его у меня отнять. Во мне поднималась злость.

Я вставил ключ, отпер замок, толкнул дверь и шагнул в развороченный за вчерашний день зал. Рабочие были уже на месте, только пришли, неспешно раскладывали по полу инструмент, доставали из обшарпанных ящиков перфораторы и кувалды, готовясь к новому дню погрома. Их было трое.

Старший, кряжистый бугор, поднял голову на скрип двери, увидел в проёме знакомую физиономию Сани, и лицо его мгновенно перекосилось. Он вскочил на ноги, торопливо цапнул с пола монтировку и выставил её перед собой, как щит.

– Эй-эй-эй, стоп! – заорал он, опасливо пятясь к стене. – Это что ещё за новости⁈ Мы ж с вами вчера всё выяснили, по бумаге всё, по закону! Зачем вы опять сюда этого своего психованного притащили⁈ Уберите ненормального от греха, я сейчас полицию вызову, имейте в виду!

Двое других рабочих за его спиной тоже подобрались, переглянулись, но к своим монтировкам тянуться не спешили. Видно, вчерашнее яркое представление с пеной у рта и мягкой комнатой произвело на них впечатление неизгладимое, и связываться по второму кругу с этой ненормальной клиникой им совершенно не хотелось. Об этом мне уже тоже рассказали.

Они настороженно переводили взгляды с притихшего за моей спиной Сани на меня, никак не взяв в толк, кто я такой и чего от меня ждать.

Я мягко, всей ладонью отодвинул было дёрнувшегося вперёд Саню себе за спину, шагнул вперёд и остановился посреди разорённого зала. Посмотрел старшему прямо в глаза и негромко заговорил.

– Псих сегодня отдыхает, – произнёс я. – Сегодня вы будете разговаривать со мной. И отвечать тоже мне. Кто вы такие? Откуда здесь взялись? И, самое главное, при каких именно обстоятельствах, за какие такие коврижки сдал вам это помещение Семён Панкратович?

Глава 13

Старший бугор смотрел на меня, переваривая перемену. Вчера перед ним скакал с монтировкой буйный псих с пеной у рта, а сегодня стоял спокойный человек в чистом халате и задавал вопросы по делу и это сбивало его с толку. Он опустил монтировку, поскрёб щетину на тяжёлой челюсти и, видно, решил про себя, что со мной можно говорить по-человечески.

– Да мы тут, мужик, вообще не при делах, если по-честному, – буркнул он, отставляя железку к стене. – Чего ты на нас-то взъелся? Мы люди наёмные. Наниматели сняли вот помещение, хотим продуктовый открывать, магазин в шаговой доступности, дело-то хорошее. Панкратыч сдал, всё по бумаге, с печатью. Вот, гляди сам, раз такой грамотный.

Он вытащил из нагрудного кармана сложенные вчетверо листы и, чуть помедлив, протянул их мне. Я взял их не торопясь и изучил, въедливо, строчку за строчкой. Реквизиты, паспортные данные, кадастровый номер, точный метраж, срок аренды, сумма помесячно, график платежей.

Внизу стояла подпись Семёна Панкратовича, размашистая, с тем самым залихватским хвостом-росчерком. Рядом, круглая синяя печать ИП Пантелеймонов. Дата позавчерашняя.

Документ был идеальный, комар носа не подточит. И вот это-то и было хуже всего. Была бы грубая липа, я бы её на просвет разглядел и успокоился. А тут всё было настоящее, до последней запятой, и оттого по-настоящему страшно.

– Тут, мужики, путаница вышла, – я вернул бумаги и заговорил уже совсем без нажима. – Большая, нехорошая путаница. Это самое помещение Семён Панкратович позавчера утром клятвенно обещал мне. При свидетелях, мы тут все втроём слышали. И задаток собирался с меня в понедельник взять. А вам, выходит, тот же зал сдал в тот же самый день, под вечер. Концы с концами никак не сходятся, согласись.

– Это уже не наша печаль, мужик, – бугор равнодушно пожал широкими плечами. – Наше дело маленькое, пришли, сломали, построили, деньги получили. А чьё помещение да кто кому чего обещал, это вы с хозяином между собой разбирайтесь, без нас.

– Разберёмся, – кивнул я. – Непременно разберёмся. Но давайте по-человечески, по-соседски. Тормозните ремонт на один день. Всего на сутки, до завтрашнего утра. Я за это время найду Панкратыча и всё улажу. А то ведь как нехорошо может выйти, наломаете вы тут стен сгоряча, а они окажутся нужными, несущими, или под мою операционную размеченными. И переделывать придётся, и виноватого искать. Зачем нам это, а?

Бугор поморщился, поскрёб в затылке грязной пятернёй.

– Не могу, мужик, при всём уважении. Сроки горят. Инструмент-то весь в аренде взят, посуточно, простой каждый час денег стоит, и немалых. Хозяин велел ломать с субботы, мы и ломаем. Не с руки нам твои проблемы решать за свой счёт.

И вот тут, очень кстати и очень вовремя, в дело вступил Саня.

Он неторопливо, вразвалочку подошёл к разложенному на полу дорогому инструменту, присел на корточки и взял в руки тяжёлый, новенький перфоратор. Повертел его так и эдак, взвесил на ладони, постучал гаечным ключом по блестящему корпусу, прислушался с видом знатока-ценителя.

– Хороша машинка, – задумчиво, протянул он, разглядывая перфоратор на свет. – Дорогущая. Профессиональная. Покупать дорого, а в аренда такие нынче знаете во сколько встаёт? Жуть, разоренье. И главное ведь какая нежная. Чуть что не так, уронил неловко, песочку внутрь сыпанул, водички плеснул, – и всё, кончился перфоратор, в утиль. Чинить дороже выйдет, чем новый покупать. Вот ведь незадача-то приключится, а, мужики, если он у вас тут вдруг возьмёт да и сломается ни с того ни с сего, на ровном месте. Прям все три разом. Чем работать-то будете, а? Руками?

Он поднял на бугра, ясные, до прозрачности невинные глаза. В наступившей звенящей тишине гаечный ключ ещё разок ласково, многозначительно звякнул о корпус перфоратора.

Бугор медленно перевёл взгляд с Сани на ключ, оттуда на меня, а после на маячивших за моей спиной хмурого Денисова и Ксюшу с поджатыми губами. И в башке у него явственно защёлкали невидимые костяшки счётов.

Связываться с этой ненормальной клиникой, где вчера буйный псих с монтировкой, а сегодня тихие, но недвусмысленные бандитские намёки, а завтра бог весть что, выходило себе дороже любого простоя и любых горящих сроков. Один испорченный перфоратор сожрёт всю дневную выручку, а инструмента разного тут много.

– Ла-адно, – выдавил он наконец сквозь зубы, забирая у Сани свою машинку. – Чёрт с вами. До завтрашнего утра обождём, так и быть. Хозяину доложу, что технические сложности возникли, помещение, мол, не готово. Но завтра с первыми петухами ломаем, и хоть вы тут все тресните. Ищите своего Панкратыча, у вас сутки.

– Вот и договорились, – кивнул я, не показывая облегчения. – Сутки мне за глаза хватит.

Знать бы ещё, где его, пропащего, искать.

Мы вернулись к себе, и первым же делом я снова набрал Панкратыча. Длинные, безответные гудки потянулись в трубке, точь-в-точь как весь вчерашний нескончаемый день, по словам Ксюши. Я нажал отбой, выждал, набрал ещё раз. И ещё. Результат был один и тот же, старик как сквозь землю провалился вместе со своим хвалёным купеческим словом и нашим залом в придачу.

– Ну что за человек, а! – Ксюша в сердцах хлопнула ладонью по стойке. – Дал слово, а сам сдал помещение чужим людям за нашей спиной и пропал! Это же на него совсем, ну вот ни капельки не похоже, Михаил Алексеевич! Он же дотошный до невозможности, обязательный, каждую копейку аренды до последнего рубля считает и по три раза переспрашивает! Чтобы такой человек взял и растворился на два дня, тут точно что-то стряслось. Неладное.

Она была права, и от этой правоты делалось ещё тревожнее. Панкратыч был громогласный, прижимистый, дотошный старый служака, бывший десантник, который не пропадал и на час, не предупредив всех вокруг трижды. И вдруг, в трубке оглушительная тишина.

– Стоп. Погодите-ка минутку, – Ксюша вдруг выпрямилась, и в глазах у неё вспыхнула мысль. – Валентина Степановна! Ну конечно же! Пекарша наша! Он же в неё влюблён по самые уши. Ходит к ней по десять раз на дню. Ну неужели такой человек бросит свою зазнобу без внимания на целые выходные? Да ни в жизнь! Если он кому на свете и объявится, и позвонит, то только ей! Надо у неё спросить, Михаил Алексеевич, прямо сейчас!

– Светлая ты голова, Мельникова, – я даже невольно улыбнулся, впервые за это утро. – Это лучшая мысль за весь сегодняшний день, – и тут же улыбка сползла сама собой. – Только вот беда, сегодня воскресенье. Пекарня закрыта на замок, у Валентины Степановны выходной, а домашнего адреса мы не знаем. Не искать же наугад по всему району – это бесполезно. Придётся стиснуть зубы и терпеть до завтрашнего утра.

Настроение, на миг вспыхнувшее живой надеждой, опять опустилось куда-то в пол. У меня были выторгованы сутки, только они утекали в пустоту, в бессильном ожидании понедельника.

Воскресенье тянулось вяло. Забежали две старушки с раскормленными кошками да дёрганый мужичок с лысеющим попугаем, вот и весь приём. От нечего делать, да и чтобы заглушить засевшую тревогу, я отправился в стационар делать неспешный обход.

У вольера Пуховика я задержался дольше обычного. Мой барсёнок за последние дни вымахал уже с хорошую собаку, шерсть на нём загустела, потемнела и пошла по хребту тёмными подпалинами, а когда я взял его на руки, ладони сразу обдало знакомым горячим покалыванием.

Ядро под рёбрами фонило мощно, набирая силу к самому краю, упираясь в потолок своего уровня. Эволюция на четвёртый уровень была теперь делом ближайших дней, и я нутром чуял, что вот-вот рванёт.

«…скоро уже… чувствую… большой стану… сильный, как ты…»

– Чувствую, герой, не части, – я почесал его за ухом и опустил обратно в вольер. – Дай только с делами разгребусь, а то ты мне ещё клинику по кирпичику разнесёшь на радостях.

Я отодвинул ширму в дальнем углу и заглянул к Вэллору. Дракончик безмятежно спал в своём кустарном кварцевом куполе, ровно вздымая бока, и жар над ним стоял устойчивый. Скорлупа-колыбель была вылизана дочиста, миска пуста. Он рос, ел за выводок, набирался сил не по дням.

Я по застарелой привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с угасающей уже надеждой, и снова уткнулся в глухую, непроницаемую стену. Самое драгоценное и тайное существо во всём этом городе по-прежнему молчало для моей эмпатии, я почти смирился с этой загадкой, отложив её до спокойных времён, которые всё никак не наступали. Опустил ширму, по привычке проверил, плотно ли сошлись края.

В двух соседних клетках шли на поправку мои недавние тяжёлые. Дикий эфирный суслик, он смирно сидел в углу, грыз морковку и всем своим виноватым видом, кажется, переживал лёгкое смущение за былое смертоубийственное буйство.

А рядом, в другой клетке, шустро носился леопардёнок, бодрый, окрепший, пускающий из шёрстки весёлые безобидные искры всякий раз, как радовался. Оба были здоровёхоньки. Завтра можно с чистой совестью выписывать и пристраивать в добрые руки.

В соседней клетке спокойным и глубоким сном спал мангуст, который уже перешёл на обычное питание и потихоньку восстанавливался. Трогать его не стал, чтобы не будить.

А потом я подошёл к вольеру Искорки, и хорошее, было наладившееся, настроение кончилось разом.

Огненная саламандра неподвижно лежала на дне своего тёплого водяного вольера, бревном, и это само по себе было неправильно. Искорку я знал давно, и привык, что эта боевая рыжая бестия не сидит спокойно ни единой минуты, вечно плещется, гоняет по воде пузыри, выпускает шипящие облачка пара.

А сейчас она просто лежала пластом, тяжело, с надсадой поводя боками, и вместо привычного весёлого пара от неё исходил сухой, нездоровый, какой-то затхлый, спёртый жар. Чешуя, отливавшая раскалённым живым багрянцем, потускнела, подёрнулась тусклым серым налётом, будто остывающие, подёрнутые пеплом угли в прогоревшей печи.

– Что это с ней такое? – Ксюша подошла, заглянула в вольер через моё плечо и встревоженно нахмурилась. – Она со вчерашнего дня смурная какая-то, я заметила. Думала, перегрелась, воды ей свежей подменила, температуру выставила. А ей всё только хуже.

Я закатал рукав, опустил руку в тёплую воду и осторожно коснулся саламандры. Искорка едва заметно шевельнулась, не огрызнулась, не цапнула, как непременно сделала бы в любой обычный день, и эта тихая, безразличная покорность напугала меня сильнее любого приступа или кровотечения.

«…пусто… незачем… всё тускло… зачем…»

Эмпатия принесла не боль и не страх, к которым я был готов. От саламандры тянуло серой, выжженной дотла пустотой, гулкой тоской и от этой пустоты у меня самого нехорошо защемило в груди.

Я снял с пояса браслет и просканировал. Смарт-браслет послушно развернул над запястьем привычное голографическое окно с цифрами.

[Вид: Саламандра огненная – Класс: боевой – Ядро: Уровень 4 – Сила 7 / Ловкость 6 / Живучесть 7 / Энергия 3 – Эфир: пирогенный – Состояние: соматически здорова; эфирный фон угнетён, резерв застойный]

Денисов с Саней подошли, привлечённые моим молчанием. Денисов всмотрелся в показатели поверх моего плеча, и на интеллигентном лице проступило глубокое недоумение.

– Странно, Михаил Алексеевич, – проговорил он медленно, водя пальцем по светящимся строчкам. – Очень, очень странно. Все жизненные показатели в идеальной норме. Сердце ровное, дыхание чистое, воспаления термоузлов нет и в помине, температурные каналы целы, проходимы. Соматически она здоровее иного нашего клиента. А энергия валяется на самом дне, и эфирный фон угнетён, придавлен. По всем учебникам, она должна сейчас скакать по вольеру как огурчик. Почему же она угасает прямо у нас на глазах? Я не понимаю.

– Потому что по учебникам её хворь не лечат, Денисов, – сказал я, выпрямляясь и отряхивая мокрую руку, и сам помрачнел, потому что диагноз был ясен и неприятен. – Дело тут вовсе не в теле. Тело у неё в полном порядке, ты прав. Искорка, боевой пет. Огненный, прирождённый боец. И у неё то, чего ни один сканер не покажет. Эфирная депрессия.