Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Хомяк негодующе пошевелил тапочками и попытался цапнуть меня за палец, но без искры. Очередь, наблюдавшая за обуванием, тихо умилялась.

К обеду поток наконец схлынул. Последний хозяин вынес из клиники переноску, колокольчик звякнул и затих, и в приёмной впервые за несколько часов стало тихо. Я опустился на стул для посетителей, тот, на котором утром сидел Гольдман, вытянул ноги и налил себе чаю из остывшего чайника. Спина гудела, правая ладонь после стольких процедур ныла в полную силу, но усталость была хорошая, заработанная руками.

Саня плюхнулся на соседний стул, вытер лоб рукавом и блаженно выдохнул.

– Мих. Это не трафик, это нашествие. – Он сиял. – Реклама вчерашняя сработала процентов на двести. Народ прёт и прёт. Я уж думал, после стрима схлынет, а оно наоборот разгоняется. Зверски круто!

– Круто, – согласился я, отхлёбывая чай. – И, заметь, без единого вибромассажёра. Просто лечим зверей и говорим хозяевам правду. Оказывается, на этом тоже можно построить очередь.

– На этом-то она и держится, – неожиданно умно сказал Саня и сам, кажется, удивился собственной мудрости.

Я хотел ответить чем-нибудь столь же философским, но тут из-за компьютера в углу приёмной поднялась Ксюша.

Она шла ко мне медленно, глядя куда-то внутрь себя, и держала перед собой раскрытый блокнот, исписанный за эти часы вдоль и поперёк. Глаза у неё были раскрыты широко, на щеках горел румянец, а на губах застыла растерянная полуулыбка.

Я поставил чашку на стойку.

– Ксюш? Ты чего такая? Накопала на Гольдмана? – прямо спросил я.

Ксюша остановилась передо мной. Сглотнула.

– Накопала, Михаил Алексеевич, – выговорила она, и голос у неё дрогнул. – Та-а-ам… там тако-о-ое…

Глава 3

– Что там, Ксюша? – я отставил чашку. – Не тяни, говори как есть.

Она шумно набрала воздуха, поправила очки обеими руками, как делала перед всем важным, и затараторила, проглатывая половину запятых:

– Я сначала по реестрам Синдиката пошла, по официальным. Там пусто, там он просто владелец питомника, частное лицо, налоги платит, ни судов, ни жалоб, чистый, как стёклышко. Я уж думала, меценат и меценат, чего завелась. А потом полезла по старым базам, по форумам благотворительных фондов, я их со школы знаю, я доклад про благотворительность делала в девятом классе, у меня там до сих пор аккаунт живой. И вот там, Михаил Алексеевич… – Она сделала паузу, в которой уместилось всё её потрясение. – Там его знают. Только не как Гольдмана. Там он проходит под именем Базиль.

Имя ударилось о что-то в памяти и отдалось глухим эхом. Базиль. Я слышал это раньше, мельком, краем уха.

А вот Денисов не пропустил. Он застыл.

– Базиль? – переспросил он сипло. – Тот самый Базиль? Теневой меценат?

– Тот самый. – Ксюша торжествующе кивнула. – Ты знаешь?

– Кто ж его не знает. – Денисов опустился на стул, будто у него подкосились ноги. – Про него в академии легенды ходили. Михаил Алексеевич, Базиль, это целое явление. Он анонимно спонсирует независимые исследования в фам-медицине, те, на которые ни один Синдикат денег не даёт, потому что они невыгодные. Он содержит приюты для отбракованных петов, тех, которых заводчики выбраковывают и усыпляют. Целые приюты, на свои деньги. Половина новых методик за последние десять лет родилась в лабораториях, которые он тихо финансирует. Никто не знает, как он выглядит, он принципиально держится в тени. И вот этот человек запросто зашёл к нам в приёмную и выпил чаю.

Ксюша затрясла головой, подхватывая:

– Я там целую ветку нашла, люди годами гадают, кто такой Базиль. Одни считают, что это коллективный псевдоним фонда, другие, что какой-то старый профессор. А это он. Гольдман. Я по совпадению вышла, он один раз перевёл деньги приюту со счёта питомника, кто-то заметил и связал концы. Михаил Алексеевич, он не торгаш. Он фанатик. Настоящий, который реально тысячи зверей спас, своими деньгами, молча, без всякой рекламы.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня медленно отключается то реле тревоги, которое щёлкнуло при первом же слове «серьёзный разговор» и не отпускало с тех пор.

Человек, который вкладывает миллионы в невыгодную науку и в приюты для брака, который делает это анонимно, годами, без вывески и без расчёта на налоговые льготы, такой человек не ходит закрывать маленькие клиники на окраине.

Ему это незачем. Складная история Гольдмана про загубленных грифонов и оскорблённую репутацию перестала казаться мне подозрительно складной. За ней стояла обычная правда.

Больше того, я вдруг узнал в нём знакомую породу. В прошлой жизни я про Базиля не слышал, но встречал таких. По пальцам пересчитать, но встречал. Врачи и учёные, которые тянули безнадёжные направления не из-за грантов и званий, они иначе попросту не могли, потому что душа у них была устроена так, что чужую боль они принимали за свою.

Их считали чудаками, над ними посмеивались, а они тихо делали своё и спасали тех, кого больше спасти было некому. Гольдман, похоже, был из этой породы, только с деньгами вместо скальпеля. И если так, то он не зря разглядел во мне что-то родственное во время эфира.

– Ну вот, – сказал я. – А ты говорила, акула.

Ксюша залилась краской до самых очков и уткнулась в монитор.

– Я же не знала… Он правда холодно улыбается. Я по улыбке судила, а надо было по делам. Виновата.

– Не виновата. – Я положил руку ей на плечо. – Ты сделала ровно то, что я просил, и сделала отлично. Усомнилась, проверила, докопалась до сути. Это не ошибка, это работа, причём хорошая. Подозревать незнакомца, это правильно. Менять мнение, когда факты повернулись, умеют немногие, а ты сумела.

Денисов всё ещё сидел пришибленный величием момента, а Саня встрепенулся и хлопнул в ладоши.

– Так чего, берём⁈ Базиль, не Базиль, а прайс на пять как был, так и есть! Да к нам теперь сам этот меценат клиентов погонит!

– Берём. – Я выпрямился. – Ксюша, звони ему. По той визитке, прямой номер. Скажи, что мы обдумали предложение и принимаем его условия. Работаем.

Денисов выдохнул так, будто ему лично вручили диплом, и в глазах у него засветилась мечта о грифонах под бронестеклом. Саня уже что-то прикидывал на пальцах, шевеля губами, и по ним читалось «золотом обошьём».

Каждый радовался своему, Денисов – пациентам, о которых читал в учебниках, Саня, деньгам и сияющему будущему, в котором он непременно стоит швейцаром в ливрее. Я радовался тому, что чутьё Ксюши на этот раз дало осечку, значит, хоть один человек за последний месяц пришёл ко мне с пустыми руками, без ножа за пазухой.

А ещё я, пока остальные ликовали, успел про себя прикинуть ближайшую арифметику. Если Базиль и вправду погонит ко мне своих клиентов, нагрузка резко вырастет, а нас четверо, и стол один.

Денисова быстро надо доучивать до самостоятельных приёмов. Соседний зал надо оформлять, не дожидаясь, пока накопится вся сумма, иначе поток богачей задавит нас в тесноте прежде, чем мы успеем развернуться.

И надо как-то увязать две очереди, невидимую ви-ай-пи и обычную, из нашего района, так, чтобы вторая от первой не страдала. Задачка выходила непростая, но хорошая. Я отложил её на вечер.

Посреди всеобщего ликования звякнул колокольчик и в клинику вошла Олеся.

Она держала в руках объёмный термопакет, и от него по всей приёмной поплыл запах, от которого мой отощавший за утро желудок свело судорогой. Куриный бульон. Наваристый, домашний, с тем духом, какой бывает у супа, сваренного без спешки.

– Обед для главврача! – она подняла пакет, как трофей. – Марина сказала, раз муж теперь знаменитость на весь интернет, пусть хоть ест по-человечески, а не всухомятку.

«Муж» она выговорила легко, будто пробуя слово на вкус, и сама чуть смутилась.

И тут моя команда показала себя во всей красе. Саня первым завёл, протяжно и гнусаво, на одной ноте:

– У-у-у-у-у…

Денисов тут же подхватил, и даже Ксюша, забыв свой стыд за «акулу», присоединилась тонким голоском, и втроём они вывели это школьное дразнящее «у-у-у» так слаженно, будто репетировали неделю. Олеся вспыхнула разом, прижала термопакет к груди, не зная, куда деваться.

– А ну цыц, балаганщики, – рявкнул я. – Шестаков, у тебя вольер недомытый. Денисов, бери карту следующего и готовь стол. Ксюша, к телефону. Развели тут детский сад.

Команда прыснула и сделала вид, что взялась за дело, продолжая давиться смешками. Я взял Олесю под локоть и увёл её в стационар, под прикрытие двери, за которой эти трое уже не могли её доставать.

В стационаре было тихо, Олеся принялась выгружать из термопакета контейнеры. Бульон в большой банке, ещё горячий. Котлеты, плотно уложенные, рядом домашнее пюре. Отдельно завёрнутый хлеб. Кормили меня как на убой, и желудок одобрял каждое движение её рук.

Пока она расставляла еду, я заметил в дальнем углу стационара то, чего там утром не было.

Купол с Вэллором стоял на прежнем месте, но теперь его загораживала ширма из трёх створок, обтянутая плотной тканью и поставленная так, чтобы скрыть разом террариум, провода, и дрожащий над ним жар.

Раньше купол стоял открыто, прикрытый только моим присутствием и закрытой дверью. Теперь он был спрятан по-настоящему, от любого случайного взгляда. Ставил эту ширму не я. Я нахмурился и отложил вопрос на потом.

– Садись уже, остынет, – Олеся сунула мне ложку. – И не вздумай говорить, что некогда.

Спорить было бессмысленно и не хотелось. Я сел и накинулся на бульон.

Голод, накопленный за полдня конвейера, гнал меня вперёд, и первую половину банки я опорожнил почти не жуя, обжигался и не замечал этого, заедал котлетой прямо из контейнера. Тело молодое, обмен быстрый, а с утра в нём не было ничего, кроме чая.

Олеся следила за этим процессом со всё возрастающим неодобрением, скрестив руки, и наконец не выдержала.

– Покровский. Ты не ешь, ты заглатываешь, – она ткнула пальцем в мою сторону. – Кусками, как удав. Я полтора часа над этим бульоном стояла, кости вываривала, а ты его в себя за минуту опрокинул, даже вкуса не разобрал. Так и язву наживёшь. Ядовитых петов лечить умеешь, грифонам сердца чинишь, а собственный желудок угробить норовишь.

– Олесь, – я прожевал и виновато развёл руками, – это привычка.

– Привычка, – она покачала головой, но в голосе звучала ворчливая забота, которой меня не баловали. – Все вы спешите, пока вас в больницу не увезут. Жуй медленнее. Хоть пять минут поешь по-человечески. Никто там без тебя не помрёт за пять минут.

Я честно сбавил темп, скорее ради неё, чем ради желудка, и оставшийся бульон доедал размеренно, и он от этого, надо признать, стал вкуснее. Олеся проследила, чтобы я прожевал как следует, удовлетворённо кивнула и только тогда отошла к вольеру леопардёнка. Тот, заслышав её, заворочался и потянулся.

– Можно? – Она оглянулась на меня.

– Бери, он любит руки. Только осторожно, рёбра ещё срастаются.

Она бережно вынула вольтового леопардёнка и взяла его на руки, подложив ладонь под забинтованный бок. Зверёныш доверчиво обмяк, ткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал, пуская из шерсти слабые голубые искорки. Олеся замерла, боясь шевельнуться, с восхищённо-серьёзным лицом человека, впервые взявшего на руки что-то живое и хрупкое.

Я смотрел на неё, жевал котлету и вдруг расплылся в улыбке, потому что услышал то, что слышал только я.

«…мама… тёплая мама пришла… мягко… хорошо…»

Олеся подняла на меня глаза, и они у неё мгновенно заблестели. Она прижала леопардёнка к себе чуть крепче, склонилась над ним и совсем тихо, чтобы не разбудить, погладила между ушами.

– Мама, здесь, – прошептала она зверёнышу. Надо же, как будто слышала.– Ишь ты. Маленький.

И вид у неё был такой, что я забыл про котлету.

Я доел, вытер губы салфеткой и встал. Подошёл к Олесе сзади, осторожно, чтобы не потревожить дремлющего у неё на руках леопардёнка, обнял её за талию и уткнулся носом в макушку.

– С тобой так тепло, – выговорил я ей в волосы, но пора работать.

– Знаю, – она кивнула, не оборачиваясь, чтобы не разбудить зверёныша. – Иди уж. Я понимаю.

Я видел, что она понимает, и от этого теплело ещё сильнее. Олеся не дёргала меня, не обижалась на вечную нехватку времени, не устраивала сцен из-за того, что я живу клиникой. Она приносила бульон и говорила «я понимаю», и это стоило дороже любых слов.

– Слушай, – я не разжал рук. – А давай устроим выходной. Один. Целый день, только ты и я. Без клиники и кафе. Просто наш день.

Олеся усмехнулась, и я почувствовал движение её плеч.

– Миш. С нашими графиками целый выходной вдвоём, это из области фантастики. У меня смены, у тебя клиника.

– Клиника подождет, – я говорил ей в макушку. – Денисов один день подержит оборону, он уже почти готов. Мангуст стабилен. Один день, Олесь. Мы его заслужили.

Она повернулась в кольце моих рук, медленно, чтобы не потревожить спящего леопардёнка, оказалась лицом к лицу, ее серые глаза посмотрели на меня, серьёзно, без обычной насмешки. Потом приподнялась и поцеловала меня в губы. Долго, тепло, без вчерашней отчаянной жадности, спокойно и хорошо.

– Давай попробуем, – сказала она, отстранившись на сантиметр. – В субботу. Если ничего не рухнет. Договорились?

– Договорились, – я не удержался и прищурился. – Целый день… а может, заодно и ночь?

Она отстранилась совсем, фыркнула и щёлкнула меня по носу свободной рукой.

– Но-но. Не закидывай удочку так далеко, деловой. Сначала выходной выгуляем, а там посмотрим на твоё поведение.

И ушла, передав мне на руки сонного леопардёнка, забрав пустые контейнеры и оставив меня посреди стационара с улыбкой, которую я не очень-то и прятал.

Я стоял, держал тёплого зверёныша, смотрел на закрывшуюся за Олесей дверь, и на губах ещё держался вкус поцелуя. Хорошо мне было. Просто, по-человечески хорошо.

Идиллию, разумеется, нарушил Феликс.

– Одобряю, – проскрипело с жёрдочки, и я обернулся. Сова сидела нахохлившись и смотрела на меня с видом партийного работника, утверждающего кадровое назначение. – Решительно одобряю выбор, товарищ Покровский. Хорошая она. Правильная.

– Маркс, – я вздохнул. – Ну хоть ты не лезь.

– Лезу по идейным соображениям, – Феликс распушил перья. – Анализирую с классовых позиций. Самка трудовая, при деле, работает у плиты, не белоручка. Готовит сытно, я по запаху из коридора оценил, наваристо. Преданная, носит пропитание соратнику в разгар трудового дня. Из такой выйдет образцовая ячейка общества и крепкий тыл революционера. Бери, товарищ, и не задумывайся. Партия благословляет.

Я расхохотался, осторожно, чтобы не растрясти леопардёнка, который у меня на руках даже не проснулся.

– Спасибо, Маркс. Учту твоё партийное напутствие. Передам невесте, что прошла проверку парткома.

– Невесте, – удовлетворённо повторил Феликс и прикрыл глаза. – Растёшь, товарищ. Сознательность крепнет.

Я вернул леопардёнка в вольер, укрыл, проверил напоследок жар над куполом за ширмой, стабильно, и вышел в приёмную, всё ещё улыбаясь. Идиллия кончалась здесь, за этой дверью. Дальше начиналась работа.

В приёмной я первым делом отправил Саню с Денисовым обедать.

– Идите, пока затишье. Шестаков, рот не набивай на ходу, подавишься на радостях от Базиля. Денисов, через сорок минут жду обратно, после обеда у нас плотно. Ксюша остаётся на стойке, – указал я.

Они ушли, всё ещё обсуждая грифонов и золото на стенах, и в приёмной стало тихо. Я подошёл к стойке, оперся на неё и вспомнил про вопрос, который отложил на потом.

– Ксюш. Ширма в стационаре. Откуда?

Она оторвалась от монитора, и вид у неё стал чуть виноватый.

– А, это… Это мы с Денисовым поставили. Денисов придумал. Сказал, надо прикрыть от греха. Притащил ширму откуда-то с барахолки. Мы хотели вам сразу рассказать, честно, но то поток, то Гольдман этот, то стрим разбирали, всё минутки не было. Я уж и забыла, что не сказали. Вы не сердитесь? Я ее убираю на ночь, а с утра ставлю.

Я не сердился. Наоборот, внутри потеплело. Денисов, ещё недавно чужой человек с той стороны баррикады, бывший главврач мажорской конторы, сам, без подсказки, додумался прикрыть мою главную тайну от чужих глаз. Не спросив, не выслужившись, просто потому, что понял риск и решил его закрыть. Так не отрабатывают зарплату. Так берегут своё.

– Не сержусь, – я качнул головой. – Передай Денисову, что он молодец. Голова варит в правильную сторону. И ширму он угадал, она там нужна. Хорошо, что в команде кто-то думает про безопасность, пока я думаю про всё остальное.

Ксюша заметно повеселела и вернулась к монитору.

– Кстати, – я вспомнил главное. – Дозвонилась Гольдману?

– Дозвонилась, – она кивнула. – Не сразу, раза с пятого, у него то занято, то сбрасывает. А потом ответил и… знаете, Михаил Алексеевич, он как будто ждал звонка. Я ему только: «Здравствуйте, это от Покровского», а он сразу, «Принимаете? Прекрасно. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль к вам подъедет мой человек с пациентом». И всё, положил трубку. Как заранее знал, что согласимся.

Я хмыкнул. Вот же хитрый. Не успели мы решить, а у него уже и клиент наготове, и время назначено заранее. Он не сделку мне предлагал, он с первого же дня устраивал проверку, посмотрим, как ты держишь слово про «всегда найдётся окно».

– Понятно, – сказал я. – Проверяет. Хочет глянуть, не трепло ли я. Ну что ж, не будем разочаровывать мецената. Записывай его человека на восемнадцать ноль-ноль, отдельной строкой. К этому времени стол должен быть свободен. Если на шесть кто-то записан, двигай, придумай что-нибудь вежливое.

– Уже двигаю, – отозвалась Ксюша, открывая журнал. – Перенесу Зубова с его игуаной на полседьмого, он мужчина спокойный, поймёт.

День покатился дальше плотным валом приёмов, и я снова утонул в нём по локоть.

После стрима поток не желал спадать. Шли с настоящими болячками и с надуманными, шли поглазеть на «врача из интернета», вели на поводках и несли в переносках всех, кого только держат в этом городе.

Я работал, Денисов тоже, Ксюша крутилась на стойке и телефоне, стрелки часов ползли к вечеру незаметно.

Запомнился один случай из этого вала. Привели болотную выпь, странную птицу с длинным клювом и Ядром на удивление капризного устройства. Хозяйка, замотанная женщина с тремя детьми, виновато объяснила, что денег у неё немного, но выпь у старшего сына вместо игрушки и друга, и если что серьёзное, она хоть в рассрочку, хоть как.

Птица держала крыло на отлёте и не давала к нему прикоснуться. Я осмотрел, вывих в эфирном сочленении, плёвое дело на пять минут, вправляется одним движением под лёгкой седацией. Я вправил, выпь возмущённо клекотнула, расправила крыло, и насупленный, серьёзный мальчишка лет шести вдруг просиял так, что осветил мне всю смотровую.

– Сколько с меня? – женщина полезла в потёртый кошелёк с такой обречённостью, что я понял, там негусто.

– Триста рублей, – сказал я, хотя по прейскуранту выходило вдвое больше. – Вправление лёгкое, не переживайте.

Она ушла, благодаря и оглядываясь, а я поймал себя на простой мысли, вот ровно за таких я и держусь, за женщину с тремя детьми и выпью вместо игрушки. И вот ровно это окно, потраченное на её птицу, я по уговору с Гольдманом должен буду в любой день уступить грифону какого-нибудь надутого богача, который не умеет ждать. Старый спор во мне снова шевельнулся и снова не разрешился. Я отодвинул его и взял следующую карту.

К без четверти шесть я начал освобождать стол под VIP-клиента. Доделал текущего пациента, отпустил его, протёр поверхность и разложил свежий комплект. Ксюша придержала очередь, объяснив, что на шесть у нас особая запись.

Зубова с игуаной она переставила, тот не возражал. К восемнадцати ноль-ноль смотровая была чиста и готова, инструмент разложен, эфирограф прогрет. Я стоял у вычищенного стола, при полной готовности, и ждал присланного Базилем человека.

Восемнадцать ноль-ноль. Никого.

Колокольчик молчал, за окном никто не парковался, дверь не открывалась. Я списал это на пробки, город большой, дороги вечером стоят, пять минут опоздания не криминал.

Восемнадцать десять. По-прежнему пусто.

Я прошёлся по смотровой, поправил и без того ровный инструмент. Ксюша поглядывала на меня от стойки и помалкивала, но я видел, что и она поглядывает на часы. За окном вечерело, фонари ещё не зажглись, по тротуару шли люди с работы, и ни один из них не сворачивал к моему крыльцу.

Восемнадцать двадцать. Тишина.

Во мне поднималось медленное едкое раздражение. Я освободил стол, передвинул живого, реального клиента с игуаной, заставил очередь ждать дольше положенного, всё ради VIP-персоны, которая не соизволила приехать вовремя. Или приехать вообще. И ладно бы это была чистая потеря времени. Хуже было другое, я впервые опробовал на себе ту самую систему, на которую подписался, и система с первого же раза показала мне свой неприятный бок.

Сегодня я отодвинул Зубова с игуаной, человека спокойного и понимающего. А что будет, когда ради такого вот невидимки придётся отодвинуть кого-то вроде той женщины с тремя детьми? Кого-то, кому это окно нужно позарез, а не для статуса?

Профессор внутри меня ворчал, вот оно, начинается, продал душу за множитель на пять, теперь будешь плясать под дудку тех, кто платит. Делец возражал ему вяло, потому что в эту минуту, у пустого стола, дельцу было нечем крыть. Я стоял и злился, и злился, честно говоря, на пропавшего клиента вполовину, а на себя самого даже больше.

Восемнадцать тридцать. Я выдохнул и поставил точку.

– Всё, хватит, – я повернулся к Ксюше. – Подставил нас Базиль, или его человек, неважно. Богатей просто не явился, а мы полчаса воздух греем впустую, пока живые люди в очереди сидят. Окно своё мы предоставили честно, по уговору, претензий к нам быть не может. Кто там у нас на полседьмого по живой записи?

– Громов, с алабаем, – сверилась Ксюша. – Уже пришёл, ждёт минут двадцать.

– Зови Громова. Хватит ждать призраков.

Алабай у Громова оказался зверем серьёзным, бронированная сторожевая порода, холка мне почти по грудь, костяные пластины вдоль хребта тускло отливали под лампами.

На таких ставят охрану складов и режимных объектов, и характер у них под стать. Но этот стоял смирно, понурив тяжёлую голову, и при каждом шаге заметно припадал на левую переднюю.

– Третий день хромает, – пояснил Громов, здоровенный мужик под стать собаке. – Думал, ушиб, пройдёт. А он скулит по ночам, лапу зализывает, не даёт трогать. И горячая лапа-то, доктор.

Я уложил пса на широкий стол, успокоил голосом и ладонью на загривке, провёл сканером. Эфирограф высветил картину, в мягких тканях левой передней, глубоко, у самого канала, сидело инородное тело, и вокруг него расплывался воспалённый ореол.

Эфирная заноза. Скорее всего, обломок костяного шипа или осколок брони, загнанный под кожу в драке или о железо, и теперь он гноился, фонил, сбивал течение эфира по каналу лапы и тёк отравой в окрестные ткани.

– Заноза у вас, Громов. Только не простая, эфирная. Инородный осколок засел глубоко, у канала, и пошло восполение. Надо доставать, иначе канал перекроет, и тогда лапа отсохнет. Сейчас займёмся, – сказал я.

И обезболил лапу, развёл шерсть, обработал поле. Работа предстояла тонкая, достать осколок, не задев сам канал, который проходил впритык. У бронированных пород такие каналы залегают глубоко, под слоем уплотнённой ткани, и пробираться к занозе приходилось буквально на ощупь, сверяясь с монитором, где осколок горел маленькой тревожной точкой в миллиметре от золотой нити канала. Заденешь нить и вместо одной занозы получишь перебитый канал, а это уже не амбулаторный случай, это инвалидность зверя.

Я взял зонд и пинцет, склонился над раскрытой раной, где поблёскивал эфирный гель и темнела точка инородного тела, и весь ушёл в процедуру. Правая ладонь, едва зажившая после мангуста, отозвалась знакомой тупой болью на точное усилие, но руки держали ровно.

Громов сопел над душой, дыша мне в затылок, алабай под наркозом дышал глубоко, мир сжался до сантиметра раны и засевшего в ней осколка. Зонд отодвинул край уплотнённой ткани. Темный осколок показался и впрямь обломок чьего-то костяного шипа, засевший боком. Я подвёл пинцет, нащупал грань. Тянуть надо было строго вдоль, чтобы не качнуть осколок в сторону канала.

– Спокойно, родной, – сказал я не то псу, не то Громову, не то себе. – Сейчас.

Я почти подцепил осколок, когда колокольчик над дверью звякнул резко и зло, будто его дёрнули за язык.

– Так. Кто здесь главный?

Голос был громкий, капризный, привыкший, что на него оборачиваются. Я не обернулся, я не мог. Пинцет стоял в миллиметре от канала, и любое лишнее движение руки стоило бы псу лапы. Но боковым зрением уловил вошедшего.

В приёмную ввалился мужчина, упакованный в костюм такой кричащей дороговизны, что рядом с ним даже пальто Гольдмана сошло бы за рабочую спецовку. Лиловый бархат, золотые запонки величиной с фасолину, перстни, платок, лаковые туфли с зеркальным блеском. На холёном лице застыла брезгливость человека, которого заставили дышать одним воздухом с простолюдинами.

– Я Стоцкий, от Гольдмана, – объявил он на всю приёмную, не здороваясь, обмахиваясь ладонью, словно от запаха. – Опоздал, да. Пробки кошмарные, я полтора часа в этой вашей пробке простоял, кошмар. Так, бросайте всё немедленно. Меня нужно принять. Срочно.

В приёмной стало тихо. Очередь, и без того просидевшая лишних полчаса, повернулась к нему вся разом, и в этой тишине копилось дружное недоумение людей, которые ждут честно, по записи, с больными зверями на руках, и вдруг видят, как кто-то с порога лезет впереди всех.

Женщина с переноской поджала губы и прижала к себе переноску. Старик с таксой проворчал что-то себе под нос, и такса согласно тявкнула. Ксюша поднялась из-за стойки, вся маленькая и собранная, и шагнула наперерез гостю с той тихой твёрдостью, которая прорезалась у неё всякий раз, когда задевали клинику или её людей.

– Здравствуйте. Вы на восемнадцать ноль-ноль? – голос её звенел вежливо, но непреклонно. – Вы опоздали почти на час, врач вас прождал и сейчас занят экстренной операцией. Присядьте, пожалуйста, я вас запишу следующим, как только он освободится.

– Девочка, ты кто такая, чтобы меня записывать? – Он смерил её взглядом, в котором она весила меньше пылинки, повёл плечом, оттесняя её с дороги, не коснувшись. – Где врач? А, вон он, в собаке ковыряется. Эй! Да-да, ты!

И вот тут я медленно поднял глаза от алабая. Пинцет с зажатым осколком из руки не выпустил, пальцы остались твёрдыми, но дар речи у меня и впрямь отнялся от этой простой, ничем не замутнённой наглости. Человек опоздал на сорок пять минут, ввалился в клинику, где врач стоит по локоть в открытой ране живой собаки, отодвинул плечом моего сотрудника и теперь тычет в меня пальцем через всю приёмную.

– Вы опоздали на сорок пять минут. Я занят. Передо мной пациент на столе, открытая процедура. Сядьте и ждите своей очереди, – строго обозначил я.

Индюк побагровел. Краска поднялась от тугого воротника вверх, залила щёки, и лицо исказилось от возмущения, как у человека, которому впервые в жизни отказали.

– Ждать⁈ – взвизгнул он. – Я сказал – принять сейчас! Ты что, оглох⁈ Ты вообще понимаешь, кто я и от кого⁈ Принимай немедленно, деревенщина!

Глава 4

Я не дрогнул и не ускорился от слов богача. Пинцет стоял где стоял, в миллиметре от золотой нити канала, и крик Стоцкого значил для моих пальцев не больше, чем уличный шум за окном. Я довёл движение, которое начал, медленно потянул осколок вдоль, не задевая нить, и тёмный обломок костяного шипа вышел из раны и я положил его в лоток. Только после этого я разогнулся.

– Я повторю один раз, – сказал я, не поворачиваясь всем телом, лишь скосив на него взгляд. – Вы опоздали на сорок пять минут. Передо мной на столе собака с открытой раной. Сядьте, выпейте чаю, дождитесь, пока я закончу. Это не просьба.

Индюк побагровел ещё гуще, до свекольного, и затрясся.

– Чаю⁈ Вы предлагаете мне чай⁈ Да вы знаете, сколько стоит моё время⁈ Я – Аркадий Виленович Стоцкий! Меня к вам прислал сам Гольдман, а вы заставляете меня сидеть в этой… в этой будке и ждать, пока вы возитесь с дворнягой! Принимайте немедленно, я сказал!

Я бросил на него один взгляд. Тот самый, которым в прошлой жизни осаживал ординаторов, вздумавших спорить у операционного стола, и родственников, требовавших скандала вместо лечения. Взгляд подействовал на мгновение, Стоцкий поперхнулся, но гонор пересилил, и он снова открыл рот.

Договорить ему не дала Ксюша.

– Аркадий Виленович, вас же Аркадий Виленович зовут, да? – Она возникла у него под боком, вся улыбчивая, с журналом записи наперевес, и затараторила так, что вставить слово стало некуда. – Я вас сразу по осанке определила, вы человек явно непростой, сразу видно. А пальто у вас итальянское? Нет, ну я же вижу, что итальянское, у нас тут абы кто не ходит. Вы присаживайтесь вот сюда, на лучшее место, у окна, тут вид, тут чистенько. А зверя вашего как зовут? Ой, а кто у вас, ласочка? Породистая, наверное, у такого солидного мужчины абы какой не будет…

Пока индюк, сбитый с яростного разгона этим потоком, недоумённо моргал и соображал, хвалят его или заговаривают, к делу подключился Саня.

– Аркадий Виленыч, а правда, что в этом сезоне лиловый снова в моде? – Саня подкатил с другого боку, на ходу придвигая стул. – Я ж по костюму вижу, вы человек со вкусом, не то что эти, в сером ходят. Вот объясните мне, простому, чем бархат от велюра отличается, а то я всё путаю…

– Велюр… велюр совершенно иная фактура, – машинально начал Стоцкий, разворачиваясь к Сане, и сам не заметил, как из обличителя превратился в лектора. – Это распространённое заблуждение, путать их. Бархат имеет ворс плотный, короткий…

– Ой, а покажите ещё раз запонки, я таких сроду не видела! – встряла Ксюша с другого фланга, и Стоцкий послушно повернулся к ней, выставляя манжету. – Это что, настоящее золото? И камешки настоящие? Аркадий Виленович, вы прямо как из журнала, честное слово. У нас тут таких гостей не бывает, у нас всё больше с дворнягами да хомяками…

– Натуральные сапфиры, разумеется, – приосанился Стоцкий, окончательно забыв, зачем кипятился. – Под заказ, у одного ювелира на Большой Морской…

Они перебрасывали его, как мячик, от Сани к Ксюше и обратно, не давая ни секунды на то, чтобы вернуться к скандалу. Саня восхищался костюмом, Ксюша запонками, оба ахали в нужных местах, и распушившийся от лести индюк отвечал то одному, то другому, всё больше теплея, больше веря, что попал к людям, которые наконец оценили его по достоинству. Пока этот ватный волейбол шёл своим чередом, я спокойно зашил алабаю рану, наложил повязку и закрепил лапу.

– Готово, Громов, – я выпрямился, разминая поясницу. – Осколок достал, канал цел. Швы снимем через десять дней, пока обрабатывать вот этим, два раза в сутки. Бегать запретите неделю.