Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Можно, но не сейчас, – я кивнул в сторону стационара. – Зверь беспокойный, дёргать его лишний раз не будем. Размером он с откормленного кота, переливается, крылья кожистые, нрав скверный. Таких мутантов я, честно скажу, своими руками ещё не держал.

Денисов наморщил лоб, и я увидел, как у него в голове листаются страницы.

– Крылатый… переливается… – пробормотал он. – Михаил Алексеевич, а я, кажется, догадываюсь! Я когда в академии учился, читал монографии по редким эфирным видам, для общего развития. Есть такой, Экваториальный летун. Хамелеон, который под влиянием эфирного фона отрастил перепонки. Только они обычно с ладонь, не больше! Маленькие совсем!

– А этот, выходит, перерос, – я усмехнулся. – На добрый десяток ладоней.

– Так это же и есть аномалия! – Денисов азартно махнул рукой. – Эфирные мутагены, стимуляторы Синдиката, искусственное наращивание Ядра, мало ли что с ним делали! Базовый вид Экваториальный летун, а дальше его раздули чем-то лабораторным. Михаил Алексеевич, это уникальный материал! Дайте посмотреть, ну пожалуйста!

– Позже посмотришь на свою аномалию, – пообещал я. – Сейчас работа.

Денисов вздохнул так, будто я отнял у него подарок, и поплёлся к стойке, но постоянно косился на дверь стационара, и видно было, что научное любопытство грызёт его, как голод.

Работа не заставила себя ждать. Колокольчик над дверью звякнул, и потянулись пациенты.

Шли они самотёком, по старинке, соседский люд, сарафанное радио, бабушки с переносками и помятыми пакетами «заодно посмотрите». Богатые клиенты питомника «Золотой питомец», которых обещал прислать Гольдман, пока на горизонте не появлялись, и эту встречу я, признаться, не торопил. Прайс на пять им я выставлю, договор есть договор, но сегодня мне хватало своих, привычных, с одной пенсии.

Первым притащили английского бульдога с сыпью по всему пузу. Хозяин, грузный дядька в олимпийке, придерживал пса под брюхо обеими руками и был свято уверен, что собаку «сглазила соседка с третьего». Я уложил бульдога на стол, прошёлся пальцами по складкам, нашёл за ушами и в паху свежие мокнущие расчёсы и выяснил между делом, что корм неделю назад сменили на «премиальный, с ягнёнком».

– Сглаз тут один, – сказал я, – на пачке этого вашего ягнёнка. Аллергия на новый белок. Возвращайте старый корм, складки мажьте вот этим, дважды в день. Приём шестьсот, мазь триста. Девятьсот рублей, и через неделю собака перестанет чесаться об угол серванта.

Бульдог, которому полегчало уже от того, что его перестали тискать испуганные руки, благодарно ткнулся мне мокрым носом в локоть.

«…не чешется… хорошо… добрый дядька… колбаса где?..»

Колбасы у меня для него не нашлось, врать пациенту я не привык, и потому ограничился тем, что почесал его за ухом, обходя расчёсы.

Следом старушка в платочке внесла переноску, из которой враждебно сопело. Внутри обнаружился рыжий перс размером с небольшую подушку, разъевшийся до того, что Ядро у него искрило, а браслет выдавал нестабильность по эфирным каналам. Я навёл сканер, прощупал тугой, как барабан, живот и без труда поставил эфирное несварение, доведённое до искрящей стадии трудами любящей хозяйки.

– Чем кормите? – спросил я, уже зная ответ.

– Так со стола, голубчик, со стола, чем сама, тем и котика, – старушка прижала руки к груди. – Он у меня привередливый, сухой корм не ест. Вчера вот селёдочки под шубой дала, праздник же был.

Кот посмотрел на меня сквозь прутья переноски с видом мученика, и в голове у меня обрывками сложилось его веское мнение о селёдке под шубой.

«…тяжело… пузо… майонез… вкусно было… а теперь плохо… сама виновата…»

– Виновата хозяйка, тут ты прав, – сказал я коту, и старушка охнула, не поняв, к кому я обращаюсь. – Значит так. Сажаем котика на лечебный корм и забываем про стол как про страшный сон. Никакого майонеза. Ферменты вот эти, по таблетке утром. Иначе следующий праздник ваш котик встретит в реанимации.

Старушка глубоко оскорбилась за поруганную котейкину диету, но рецепт взяла и деньги отсчитала до рубля.

За стеной у Валентины Степановны как раз вынули из печи первую партию, и в приёмную пополз тёплый бессовестный запах сдобы. Мой желудок немедленно подал голос, напоминая, что с утра в нём была только чашка чая. А внутренний голос строго заметил, что сейчас не время и вообще сдоба, это быстрые углеводы и инсулиновые качели.

Двадцатиоднолетний организм возразил, что одна ватрушка погоды не сделает, тем более Олеся вчера написала, что после смены забежит и принесёт чего-нибудь поесть, так что терпи, Покровский, до вечера. На том внутренний спор и затих, проголодавшись.

Денисову я отдал третьего, для разгрузки, хомяка с подвёрнутой лапкой. Денисов соорудил крошечный лубок из спички и бинта, справился аккуратно и быстро, но всё это время вздыхал и косился на дверь стационара с таким страданием, будто там за дверью прятали все сокровища мира.

Между потоком образовалось окно, минут пятнадцать, не больше, до следующей записи.

– Ладно, страдалец от науки, – я хлопнул его по плечу. – Пошли, покажу тебе твоего Экваториального летуна. Только быстро и тихо.

Денисов просиял, как будто я выдал ему премию, и едва не побежал в стационар.

У клетки он прилип лицом к прутьям, забыв обо всём.

Хамелеон сидел в углу серо-зелёным комком, почти слившись с тенью прутьев, и только вращающиеся глаза выдавали в нём живое. При виде Денисова он напрягся и медленно потёк цветом к настороженному оливковому.

– Невероятно, – благоговейно выдохнул Денисов. – Михаил Алексеевич, посмотрите на структуру крыла! Видите, вот этот сустав, вот характерный изгиб перепонки? Это точно летун, базовая морфология та же. Я вам говорил!

– Похоже, ты прав, – я смотрел на зверя из-за его плеча.

– Но чтобы подтвердить наверняка, – Денисов оторвался от прутьев и обернулся ко мне, в нём проснулся дотошный отличник, – нужно глянуть на чешую брюшка. У летунов там характерный рисунок, мелкие шестигранники в два ряда. В клетке не видно, он же поджался. Михаил Алексеевич, можно его достать? На минуточку, я только гляну и зарисую.

Я посмотрел на зверя. Сидел он смирно, поджавшись, и после ночной возни казался выдохшимся. Соблазн был, лишних пять минут и Денисов отстанет со своими шестигранниками, а заодно и я сам осмотрю незваного гостя как следует, при свете дня, спокойными руками.

Старик внутри буркнул, что присмиревший зверь самый опасный. Молодой возразил, что вчера же я брал эту тварь голыми руками в дыму и ничего, удержал.

Старика я, как назло, не послушал.

– Бери, но держи крепко, – велел я Денисову, протягивая толстые перчатки. – Встань вон тут и не маячь. Если рванётся, не лезь под руку.

Денисов послушно подошел, взял перчатки натянул их на ладони. Я отомкнул замок, приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы он мог просунуть руки. Денисов взял зверя привычно и крепко, левой под шкирку, правой под живот, как я ночью. Хамелеон не сопротивлялся. Он обмяк у него в руках покорной тёплой тушкой, и эта покорность должна была насторожить меня сильнее всего.

Кирилл вынул его и подержал на весу, развернув брюшком к свету.

– Посветите, Михаил Алексеевич, – попросил он. – Вон, видите шестигранники?

Я наклонился, поймал лучом фонаря светлое брюшко, и увидел эти ряды мелких чешуек сам.

– Да-да-да! – зашептал Денисов восторженно. – Вот они! В два ряда! Михаил Алексеевич, это он, точно он, я же гово…

Договорить он не успел.

Зверь, висевший у него в руках безвольной тряпкой, без единого предупредительного движения выдал такой мышечный рывок, будто сквозь него пропустили ток. Всё его тело собралось в тугую пружину и разом распрямилось, выкручиваясь из хвата под немыслимым углом, на какой не способен ни один позвоночник. Перчатки скользнули по гладкой чешуе. Хватка ослабла, и этого хватило.

Хамелеон выстрелил у Денисова из рук, как намыленный, мелькнул в воздухе зелёной кляксой и приземлился на стойку с картотекой.

С верхней жёрдочки, где дремал после ночных трудов Феликс, грянул возмущённый клёкот:

– Растяпа! Рукожоп! Классовый враг уходит на свободу! Держи контру, упустишь!

Дальше началась чистая комедия положений, какую в приличных клиниках обходят стороной, а в моей она почему-то приживается.

Хамелеон оттолкнулся от стойки, расправил крылья и неуклюже, но шустро спланировал в приёмную, рассыпав по полу веер медицинских карт. Я кинулся следом, на ходу сдёрнул со стены сачок, которым мы вылавливаем из-под мебели мелкую сбежавшую живность, и ринулся в погоню.

– Денисов, дверь стационара! – рявкнул я. – Закрой, чтоб он назад к пациентам не ушёл!

Денисов рванулся к двери, споткнулся о подставленный стул и красиво, с разворотом, рухнул на четвереньки, проводив зверя только взглядом. Не успел.

А хамелеон тем временем уже сделал круг под потолком приёмной и сел на стену рядом с прейскурантом, и в ту же секунду чешуя его подёрнулась пятнами, повторила цвет обоев, рисунок прейскуранта, тень от шкафа, и зверь попросту исчез. Только что был и нет его, голая стена.

– Где он, где⁈ – Саня выскочил из подсобки со шваброй наперевес, завертелся, ища глазами зелёного монстра, и я махнул сачком в сторону стены:

– Слева от прайса! Он там, на обоях! Не дай ему к окну!

Саня с боевым кличем ринулся на стену, замахнулся шваброй и в последний миг хамелеон сорвался с места, спикировал ему под ноги, а Саня, гася замах, влетел плечом в кулер. Двадцатилитровая бутыль качнулась, ухнула на пол и пошла гулять по приёмной, выплёскивая воду и собирая под себя разлетевшиеся карточки.

– Ах ты ж, – Саня заскользил по луже, замахал руками, удержался чудом.

Хамелеон спикировал на спинку стула, перетёк цветом под дерево, оттолкнулся и метнулся прямо на Денисова, который как раз поднимался с пола. Зверь приземлился ему на плечо, на белый халат, и мгновенно сделался белым сам, слившись с тканью так, что остались видны только вращающиеся глаза, плывущие по халату двумя бешеными бусинами.

– Снимите! Снимите его! – Денисов завертелся волчком, не смея коснуться зверя руками.

Я подскочил, замахнулся сачком, Денисов в ужасе пригнулся, хамелеон спорхнул с его плеча, и сачок со свистом прошёлся по пустому халату.

Зелёная клякса метнулась через всю приёмную и села мне на грудь, на мой собственный халат, и тут же стала белой. Я скосил глаза вниз и не увидел ничего, кроме двух вращающихся бусин, плывущих по моей груди.

– На тебе сидит, командир! – заорал с потолка Феликс, для которого вся эта погоня была явно лучшим зрелищем за месяц. – Сам себя лови! Вот она, диалектика, угнетатель и угнетённый в одном халате!

Я хлопнул себя ладонью по груди, но зверь уже спорхнул. Звонкую оплеуху я отвесил самому себе.

– Окно! Дверь! Всё закрыть! – командовал я, разворачиваясь следом за зелёной молнией. – Ксюша, к двери, чтоб не…

Колокольчик звякнул.

Входная дверь распахнулась, и на пороге возникла дама. Породистая, ухоженная, в светлом пальто, с гладкой укладкой и тонкой папкой документов под мышкой, она вступила в приёмную неторопливо, повела взглядом по щербатым стульям и прейскуранту на стене и чуть приподняла подбородок.

На сгибе локтя у неё восседал белоснежный пудель, подстриженный, как с обложки, в стразовом ошейнике ценой в мою недельную выручку. Дама открыла было рот, чтобы представиться и осеклась.

Прямо на неё, через всю приёмную, летел переливающийся крылатый монстр, меняющий цвет на лету. За монстром гнался растрёпанный парень в халате с сачком. Сбоку барахтался в луже воды второй парень со шваброй. Третий, в задравшемся халате, поднимался с четверенек. С потолка орала белая сова про классовых врагов.

Дама застыла. Пудель на её руке тоненько, обморочно взвизгнул и попытался зарыться ей под мышку. Та инстинктивно сделала два шага назад выходя из пет-пункта и глядя на происходящее удивленными глазами.

– Простите!!! – Ксюша возникла из ниоткуда, метнулась к двери и захлопнула её прямо перед носом ошарашенной гостьи, едва не прищемив хамелеону хвост.

Зверь, не ожидавший внезапной стены, влетел в захлопнутую дверь, отскочил от неё, как мяч, потерял на миг скорость, направление и оглушенный завис в воздухе, разворачиваясь, выбирая новый курс.

Этого мига мне хватило.

Я прыгнул вперёд и накрыл его сачком прямо в воздухе, у самого пола, прижал обруч к линолеуму всем весом, навалился. Зверь забился в сетке, заскрёб лапами, замолотил крыльями, но сачок держал крепко.

– Попался, – выдохнул я, придавливая обруч к полу обеими руками. – Попался, летун недоделанный. Отлетался.

И тут хамелеон в сетке перестал биться.

Он обмяк, поднял на меня свои огромные шарообразные глаза, и в них стоял человеческий, осмысленный ужас, какого у зверя быть не может. По спине у меня пополз холодок. Зверь открыл пасть.

И заорал.

Заорал во весь голос, человеческим, ясным, захлёбывающимся от ужаса голосом:

– Пустите! Пустите, ироды! Демоны! Убийцы! А-а-а, помогите, люди добрые, убива-а-ают!!!

Глава 8

Все замерли. Саня застыл со шваброй, занеся её для удара, который так и не опустил. Денисов остался на четвереньках, с раскрытым ртом, забыв подняться. Ксюша прижала ладони к щекам и не дышала. С улицы, из-за двери, доносился приглушённый гомон очереди, и от этого, крылатая тварь, орущая по-русски, казалась ещё невозможнее.

– Пустите! Демоны! Убива-а-ают!

Фамтех во мне сорок лет резал, лечил и выхаживал зверей и твёрдо знал, звери не разговаривают. Тело, в которое меня занесло, слышало живой человеческий ужас, идущий из чешуйчатой пасти, и отказывалось в это верить. Победил, как всегда, тот, кто старше. Старик внутри встряхнулся, отодвинул панику в сторону и принялся за работу.

Хватку я не ослабил, прижал обруч плотнее к полу и заговорил с ним так, как говорю с бьющимся на столе зверем, которому позарез надо вкатить наркоз, а он не даётся.

– Тихо. Тихо! Никто тебя не режет. Слышишь меня? Стой смирно, и давай по-человечески поговорим, раз уж ты, оказывается, умеешь.

– Не верю! – зверь забился с новой силой, чешуя под сеткой полыхнула багровым. – Заманите, усыпите и разрежете на опыты! Знаю я вас! Демоны в белых халатах!

– А ну заткнись, ящерица-переросток! – Саня опустил наконец швабру, но не на зверя, а рядом, и грохнул черенком по полу для острастки. – Замолчи, кому говорят, а то и впрямь приложу!

От окрика хамелеон заверещал еще пронзительнее.

– Саня, убери швабру, ты делаешь только хуже, – велел я, не оборачиваясь.

Денисов между тем подполз сбоку, сменил испуг на воркование и затянул тонким голоском, каким уговаривают младенцев не плакать:

– Ну тише, тише, маленький, мы же доктора, мы хорошие, мы тебя пальцем не тронем…

– Врёте! – взвизгнул хамелеон, и я уже мысленно держал его за личность, хоть имени ещё не слышал. – Знаю я это сюсюканье! Усыпите, а потом и зарежете!

Ксюша опустилась на корточки с другой стороны и осторожно просунула палец сквозь ячейку, чтобы погладить дрожащую спинку.

– Успокойся, хороший мой, ну успокойся, мы не обидим…

Её чудо-силы не подействовали. Зверь шарахнулся от её пальца, словно тот был раскалённым, и завизжал на новый лад, перетекая цветом от красного к лиловому, от лилового к чёрному. Три добрых человека и один деловитый врач за минуту перепробовали на нём угрозу, ласку и уговоры, и каждая попытка прибавила ему голосу.

Я уже всерьёз прикидывал, не вколоть ли ему успокоительное прямо сквозь сетку, и в этот момент с потолка слетел тот единственный, до кого ни у кого из нас не дошли руки.

Феликс приземлился прямо на смотровой стол, в полуметре от сачка, аккуратно сложил крылья и оглядел бьющегося пленника с видом следователя, которому после долгой смены подвели наконец стоящего фигуранта.

– А ну-ка подайте контру сюда, – каркнул он деловито. – Сдаётся мне, мы с этим гражданином одного поля ягоды. Товарищ главврач, прошу санкции применить методами пролетарского дознания. С кожаными он цацкаться приучен, а со мной этот номер не пройдёт.

Терять было нечего. Ласка, угроза и уговоры провалились с треском, а за дверью густела очередь.

– Санкционирую. Действуй, Маркс, – сказал я и переложил сачок вместе со зверем поближе к сове.

Феликс выпятил грудь, распушился вдвое против обычного, развернул крылья во всю ширь и навис над хамелеоном грозовой тучей. Жёлтые глаза упёрлись в пленника в упор, не мигая.

– Слушай меня сюда, гражданин чешуйчатый, – отчеканил он с расстановкой. – Я тебе не разжалобленные доктора с их мазями и кашкой. Я с тобой нянчиться не подряжался. Не выложишь всё по совести, склюю на месте, и пролетарский трибунал меня полностью оправдает за уничтожение вражеского элемента. Имя! Звание! Цель прр-рибытия⁈

Случилось то, чего не добились ни швабра, ни Ксюшин ласковый палец. Хамелеон сжался в тугой комок, втянул голову в плечи, и крик его оборвался. Зверя, который только что орал в лицо, одна нахохленная сова застращала до заикания.

В мире животных свои иерархии, и сова на этой лестнице стоит куда выше человека с метлой. Я мог бы оскорбиться, но смолчал, результат был налицо, а в моём ремесле результат всегда важнее самолюбия.

– Я… я случайно! – заскулил пленник, заикаясь и не сводя глаз с острого клюва. – Чес-с-стное слово, доктор хороший! Я мимо шёл, форточку увидел открытую, а оттуда едой пахнет. Я и залез, погреться да перекусить. А тут вы всем гуртом набежали с криками, я и струхнул, что на опыты сдадите. Не виноватый я ни в чём!

– Брешешь, контра! – Феликс придвинулся ещё на полшага и плотоядно щёлкнул клювом. – Форточкой он зашёл! Двое суток ты по чужим карточкам шуровал, лазутчик недобитый! Признавайся, кто завербовал, не то перейдём к методам построже, у нас на саботажников управа имеется!

– Правда же! – хамелеон чуть не плакал, по-настоящему, мелко труся всей шкурой. – Клянусь чешуёй своей, не помню я никакой вербовки! Хоть склюйте!

Я опустил ладонь Феликсу на спину и мягко отодвинул его к краю стола.

– Вольно, товарищ следователь. Запугал, и хватит. Дожмём позже, на свежую голову, – сказал я.

Сова недовольно крякнула, переступила с лапы на лапу, но отступила и осталась сидеть рядом. Я присел перед сеткой на корточки, чтобы оказаться со зверем вровень. Хамелеон следил за мной всеми своими вращающимися глазами и явно ждал нового подвоха.

– Слушай сюда, чешуя, – сказал я спокойно, без нажима. – Орать ты мастак, а толку с того никакого, только глотку дерёшь. Предлагаю по-другому. Даю тебе крышу над головой, тепло, защиту от всех демонов разом и миску с едой трижды в день. Взамен ты перестаёшь визжать на всю округу, не громишь мне клинику и живёшь по нашим правилам. Идёт?

Хамелеон долго молчал, переводя взгляд с меня на швабру в углу, со швабры на грозного Феликса, с Феликса снова на меня. В голове у него со скрипом ворочались чужие, вшитые кем-то слова, выискивая в моём предложении подвох и не находя.

– Жрать… взаправду дадите? – выдавил он наконец. – И не зарежете во сне? – он сглотнул и обмяк в сетке, разом растеряв весь боевой запал. – Тогда согласен.

– Позывной! – тут же встрял Феликс, не упуская случая. – Как звать контру⁈

Зверь подумал, помялся и ответил тихо, едва ли не стесняясь:

– Паскаль. Меня так звал один. В белом халате.

Имя для крылатого мутанта, явившегося с ночной помойки, нелепое донельзя, человеческое, книжное, из тех, что носят учёные мужи на старых портретах. Я отметил эту нелепость как ещё один след того места, откуда зверь взялся, и копать не стал. Не время и не место.

– Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, – сказал я Ксюше, стоящей рядом. – Каши с витаминами, и не жалей.

Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. – Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, – доложила она.

– Спасибо, Ксюш. – Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. – Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.

Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.

Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.

– Всё, граждане, цирк окончен, – я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. – Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.

Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.

Я присел рядом с увлечённо хлюпающим кашей Паскалем и Феликсом, который, устроившись рядом с моим локтем, наблюдал с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.

Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.

– Теперь по-тихому, без публики, – сказал я. – Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?

Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.

– А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.

Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.

Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.

Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.

И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.

Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.

За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.

– А карточки? – повторил я мягче. – В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.

Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.

– Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.

Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.

Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.

Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.

«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»

Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.

– Ладно, – я поднялся с табурета. – С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.

Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.

Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у меня заныло под лопаткой. Клетку придётся переставить от того угла подальше, к самой двери. И ширму проверить. Сегодня же, не откладывая.

Додумать я не успел. Дверь стационара распахнулась от пинка, и внутрь ворвался растрёпанный Саня с пунцовым лицом.

– Миха, там полный швах! – выпалил он. – Иди скорей, орут как резаные! Тётка какая-то разоряется, на всю улицу слыхать, очередь уже оборачивается!

Из приёмной и впрямь рвался визгливый женский голос, перекрывавший общий гул.

– Так, Паскаль, – я обернулся к нему. – Доедать будешь в клетке. Полезай давай.

Зверь, разомлевший было над пустой миской, подскочил, и шкура его мигом пошла тревожными серыми пятнами.

– В клетку⁈ – он попятился назад. – Не пойду! Я в коробке насиделся на три жизни вперёд, там темно и страшно! Не запирайте, доктор, я смирный буду, тихий!

– На капризы у меня сейчас времени нет, – я аккуратно подхватил его за шкирку. – Выбор простой. Либо сам, по-доброму, идёшь в клетку, а я позже даю тебе две миски. Либо передаю тебя тут на ночь под личный надзор товарища Феликса.

Феликс, уже на своей жёрдочке очень выразительно щёлкнул клювом и разминаясь переступил с лапы на лапу.

Паскаль перевёл взгляд на сову, сглотнул, и весь его бунт сдулся за одно мгновение.

– Лучше уж решётка, – пробормотал он убито и сам, понуро волоча хвост, заполз в распахнутую клетку, прихватив с собой пустую миску, как единственное нажитое имущество.

Я притворил створку и повернул замок до половины, оставив зазор. Обошлось почти без боя, и то ладно.

В приёмную я вылетел на полном ходу, на ходу одёргивая халат.

Посреди зала, в светлом пальто и с белоснежным пуделем на согнутой руке, стояла та самая холёная дама, перед носом которой Ксюша во время погони захлопнула входную дверь. Она вернулась, боевой дух в ней кипел через край. Ксюша жалась за стойкой, бледная, прижимая к груди папку с бланками, и беззвучно открывала рот, силясь вставить хоть слово в эту лавину.

– Хамство! – звенела дама, потрясая безупречной укладкой. – Неслыханное, возмутительное хамство! Со мной за всю мою жизнь так никто не смел обходиться! Я требую жалобную книгу!

– Так мы же извинились, – почти со слезами выговорила Ксюша. – Честное слово, я сразу извинилась, я же не со зла…

– Засуньте свои извинения куда подальше! – отрезала дама. – Мне нужен Покровский! Мне его рекомендовали как лучшего в городе, я тащилась сюда через все пробки! Зовите хозяина, живо!

– Покровский перед вами, – я подошёл к стойке и встал рядом с Ксюшей, плечом чуть впереди, заслоняя её от обстрела. Голоса я не повысил и заискивать не стал. – Слушаю вас. Что произошло?

Дама смерила меня взглядом, отметила молодое лицо, потёртый халат, стоптанные ботинки, и подбородок её взлетел ещё на пару сантиметров.

– Что произошло⁈ Ваш персонал захлопнул дверь у меня перед самым носом! Выставил вон, будто я попрошайка с паперти! Я требую личных извинений, от вас, немедленно, иначе я этого так не оставлю и пойду куда следует!

– Извинений не будет, – сказал я.

Дама задохнулась. Дар речи вернулся к ней не сразу, такого ответа ей, похоже, не доводилось слышать ни разу за всю обеспеченную жизнь.

– Что… да как вы…

– У нас была экстренная ситуация, – продолжил я, не давая ей набрать обороты заново. – С операционного стола сорвался аномальный, агрессивный зверь и заметался по приёмной. Мои сотрудники захлопнули дверь по одной-единственной причине, чтобы эта тварь не выскочила на улицу и не вцепилась в вас или в вашу собаку. Так что извинений вы от меня не дождётесь. Зато сказать моим ребятам спасибо вам бы стоило, за то, что ваш любимец сейчас сидит у вас на руках целый, а не едет с разорванным горлом в реанимацию.

Перемена вышла мгновенной. Спесь схлынула с холёного лица, уступив место опасливому почтению, какое надменные люди питают только к тем, кто их совершенно не боится. Дама прижала пуделя к груди и нервно оглянулась на дверь.

– Так он… сбежал? Этот ваш зверь? Он что, опасен?

– Да что вы, гражданочка! – немедленно высунулся из-за стойки Саня, до глубины души довольный таким поворотом. – В нашем пет-пункте отродясь никто не сбегал! У нас безопасность, уровень Альфа! Спецклетки усиленные, охрана круглосуточная, всё чин по чину!

– Именно, – кивнул я. – Зверь обезврежен и надёжно заперт. А теперь давайте всё-таки займёмся вашим питомцем. Раз уж вы ради него тащились через весь город.

Дама, окончательно растерявшая боевой запал, бережно опустила пуделя на смотровой стол.

Песик дрожал крупной частой дрожью, он был кудрявый, выстриженный под самый строгий выставочный канон, с пышными помпонами на лапах и хвосте. Дрожал он, впрочем, не только от пережитого испуга.

– Он у меня пузико чешет не переставая, – пожаловалась хозяйка уже совсем иным голосом. – Я думала, это на нервной почве, он впечатлительный мальчик, чемпион всё-таки, голубых кровей.

Я перевернул пуделя на спину, придержал ладонью грудку, развёл кудряшки на животе. Кожа под белой шерстью была сплошь, будто маком, осыпана мелкой красной крапинкой. Я взял лупу, поднёс настольную лампу ближе, всмотрелся.

«…зудит… горит… чешется… сними это с меня… плохо…»

Жалоба пришла ко мне ясной волной, без слов, чистым собачьим страданием.

– Нервы тут совершенно ни при чём, – сказал я, разгибаясь. – Вопрос. Вы его в груминг-салоне стрижёте? В дорогом, модном?

– Естественно, в самом лучшем, – дама поджала губы. – «Шарм де Пари», я только им и доверяю.

– Вот вам и весь «Шарм». Они для блеска и фиксации укладки используют эфирный воск. Удобно, шерсть лоснится, держит форму, на ринге смотрится дорого. Беда в том, что у пуделей на этот воск сплошь и рядом контактная аллергия, и кожа отвечает вот такой сыпью. Ваш мальчик не нервничает. Он чешется, потому что ему по-настоящему, физически нестерпимо зудит под всей этой красотой.

– Боже мой, – дама прижала наманикюренные пальцы к губам. – А я-то его ругала за то, что обои дерёт…

Я тем временем провёл над пуделем сканером, больше для очистки совести, и браслет показал то, чего я не ждал увидеть, тонкую, едва уловимую нестабильность по сердечному эфирному каналу. Я прогнал ещё раз, медленнее. Картинка повторилась. Скрытая эфирная тахикардия, ранняя, слабая, но вполне настоящая.