Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Я не обернулся, но отметил.

Денисову я отдал каменную черепаху с переросшим эфирным клювом, и отдал нарочно: случай аккуратный, на твёрдую руку и глазомер, как раз чтобы он показал себя. Древняя, невозмутимая, как валун, черепаха отрастила роговой клюв сверх меры, и теперь он мешал ей есть, загибаясь внутрь.

Денисов работал эфирным напильником, спокойно и сосредоточенно, снимая лишний рог тонкими движениями, по чуть-чуть, сверяясь с контуром. Не суетился и держал черепаху уверенно.

Я краем глаза держал каждое его движение и про себя ставил галочки: угол правильный, нажим дозированный, вовремя остановился, не сточив лишнего. Растёт парень. Месяц назад я бы не доверил ему и стрижку когтей без присмотра, а сейчас спокойно отдал клюв.

А вот краем другого глаза я следил за Ксюшей, и то, что я видел, мне не нравилось. Она сидела за стойкой, привалившись к ней, и смотрела в одну точку перед собой пустым, остановившимся взглядом.

Журнал лежал перед ней раскрытым, ручка валялась рядом, а Ксюша не писала и не двигалась, залипла, глядя в пространство. Когда следующий хозяин подошёл к стойке записаться на повторный приём, она вздрогнула и уставилась на него так, будто он возник из воздуха.

Этого было достаточно. Гиперответственная Ксюша, помнившая клички всех пациентов и даты всех прививок, сейчас не могла записать в журнал одного-единственного человека.

Перед тем как вызвать третьего пациента, я остановил приём и подошёл к стойке.

– Ксюша, – я говорил негромко, но так, что она поняла: спорить бесполезно. – Идёшь в стационар. Ложишься и спишь. Это не просьба, это назначение врача.

– Что? – она вскинулась. – Михаил Алексеевич, нет, я в порядке. А кто карточки будет вести? У нас запись плотная, я не могу…

– Можешь. И будешь, – я мягко, но твёрдо развернул её в сторону стационара. – Ты сейчас работаешь хуже, чем спишь. От тебя на стойке толку, как от меня без кофе. Иди отлежись, это приказ.

– Но карточки…

– Карточки, – я повернулся к Сане, который с интересом наблюдал за сценой. – Шестаков. Надевай халат и бейдж. С этой минуты ты администратор и лицо клиники. Веди журнал, записывай, встречай. Да поможет нам эфир.

Саня вытаращил глаза и расплылся.

– Серьёзно? Я? Лицо? – он уже тянулся к халату. – Так я ж говорил, у меня к этому талант! Ксюх, иди дрыхни, я тут всё разрулю, не переживай.

Ксюша посмотрела на нас обоих, поняла, что сопротивление бесполезно, и, ссутулившись, побрела в стационар. Через минуту оттуда не доносилось ни звука: она уснула, едва коснувшись раскладушки.

Я подозвал Саню с Денисовым ближе, к стойке, и понизил голос.

– Так. Пока её нет, обсудим. Что с ней происходит, по-вашему?

– Это ненормально, – сразу сказал Денисов, серьёзнея. – Я её недолго знаю, но даже я вижу. Она же гиперответственная, до невозможности. За всё переживает, всех помнит. И вдруг отрубается на ходу, лоток роняет, в стенку смотрит. Так не от одной бессонной ночи бывает. Тут либо заболела, либо напугалась сильно.

– Зуб даю, дело не в бессоннице, – Саня говорил уверенно, прилаживая новый бейдж. – Я Ксюху знаю. Она кремень, хоть и неуклюжая. Помнишь, Мих, когда мы химеру сшивали, кровищи было по локоть, а она хоть бы хны, инструмент подавала и не моргала. А тут трясётся вся, как осиновый лист, и врёт, что приснилось. Не-е. Её что-то напугало. По-настоящему.

– Вот и я о том же, – я кивнул. Их наблюдения совпали с моими до точки, и от этого тревога только окрепла. – Запугать Ксюшу – это надо постараться. Ладно. Проснётся, отдохнёт – поговорю с ней по-человечески, без вас, и вытащу, что случилось. А пока работаем. Шестаков, кто там следующий по записи?

– Э-э… – Саня уткнулся в журнал, поводил пальцем. – Тут почерк Ксюхин, я половину не разбираю… А, вот. Барсук какой-то. Перьевой. На осмотр.

– Зови барсука.

К обеду поток схлынул, и мы устроили перерыв прямо в приёмной. Валентина Степановна с утра занесла противень пирожков, ещё тёплых, с капустой и с повидлом, и мы с Саней и Денисовым уселись их уминать, запивая чаем. Ксюша спала в стационаре, и будить её к обеду я не велел: сон сейчас был ей нужнее пирожков.

Идиллию нарушила сама Валентина Степановна. Дверь распахнулась, и пекарша влетела в клинику с перекошенным от ужаса лицом, прижимая к груди свою Булочку, жемчужного фенека с огромными ушами.

– Мишенька! Доктор! – запричитала она с порога. – Беда! У Булочки на боку пятно тёмное вылезло, я как увидела, так и обмерла! Это же некроз, да? Эфирный некроз? Я в интернете читала, от него звери за неделю сгорают! Спаси, Мишенька, что хочешь сделаю!

Понятно, пирожки были подкупом.

Саня поперхнулся пирожком. Денисов привстал. Я отложил чай, поднялся и забрал у трясущейся пекарши фенека. Булочка, против ожидания, чувствовала себя превосходно: вертелась, нюхала мои пальцы, стригла огромными ушами и на умирающего от некроза зверя не походила ни единым волоском. На светлом боку у неё и впрямь темнело пятно неправильной формы.

Я наклонился и принюхался. Потом взял со стойки влажную салфетку и осторожно потёр пятно. Тёмное послушно смазалось и побледнело, а под ним открылась чистая жемчужная шерсть.

– Валентина Степановна, – я выпрямился, сдерживая улыбку. – Ваш некроз пахнет черничным джемом.

– Чем? – опешила пекарша.

– Черничным джемом, – я показал ей салфетку с лиловым разводом. – Булочка ваша, видать, обтёрлась боком о противень или о банку. Это варенье, а не некроз. Сейчас домоем, и будет ваша красавица как новенькая.

Повисла секундная тишина, а потом Валентина Степановна расхохоталась, схватившись за грудь, и следом захохотали все: Саня в голос, Денисов сдержанно, я улыбался. Напряжение, копившееся всё утро вокруг Ксюшиной бледности и непонятной тревоги, прорвалось этим нелепым домашним смехом, и дышать стало легче.

– Ох, дура старая, – утирала слёзы пекарша. – Я ж её утром у противня держала, она и влезла мордой в джем. А я-то, я-то перепугалась! Некроз! Мишенька, золотой ты человек, дай я тебя расцелую.

– Лучше пирожков ещё занесите, – отбился я. – Эти уже кончаются.

Успокоенная и сконфуженная пекарша ушла домывать свою Булочку, и едва за ней закрылась дверь, как у меня в кармане завибрировал телефон.

Номер высветился незнакомый, но я уже знал, чей он. Прямой. Тот самый, с матово-чёрной визитки.

– Покровский, – ответил я.

– Михаил Алексеевич, добрый день. Гольдман, – голос в трубке был всё тот же: ровный, неторопливый, узнаваемый с первого слова. – Не отвлекаю?

– Уже отвлекли, – сказал я. – Слушаю вас, Давид Маркович.

– Буду краток. Мне сегодня звонил Стоцкий, – в трубке возникла короткая пауза. – Аркадий Виленович редко бывает чем-то доволен, такой уж характер. А сегодня он был в восторге. Полчаса рассказывал мне, как вы при нём за пять минут отыскали причину, которую до вас проглядели три других фамтеха. И как поставили его на место, что ему, кажется, понравилось даже больше, чем спасённая ласка. А раз доволен Стоцкий, доволен и я.

Я усмехнулся и отошёл с телефоном к окну, подальше от Саниных ушей.

– То есть это был тест, – сказал я. – Вы специально прислали мне первым делом самого тяжёлого из своих клиентов. Сноба, скандалиста. Да ещё, подозреваю, велели ему опоздать?

В трубке послышалось нечто похожее на одобрительный смешок.

– Опаздывать я ему не велел, это уж его собственная привычка, на неё я и рассчитывал. – Гольдман не стал отпираться. – А в остальном вы правы. Считайте это стресс-тестом. То, что у вас золотые руки, я видел на стриме, тут вопросов не было. Но золотые руки есть и у некоторых моих профессоров. Мне нужно было другое. Мне нужно было убедиться, что к золотым рукам у вас прилагаются стальные нервы. Что вы не дрогнете, не рассыплетесь в извинениях, не прогнётесь под чужой гонор и чужие деньги. Стоцкий – лучшая проверка на это из всех, что я знаю. Вы её прошли. Блестяще прошли, Михаил Алексеевич.

– Рад соответствовать.

– Соответствуете, – в голосе его прибавилось чего-то, похожего на удовлетворение. – Поэтому слушайте дальше. Стоцкий был первым и, считайте, пробным. Теперь к вам пойдут настоящие. Люди серьёзные, с серьёзными зверями и серьёзными деньгами. Готовьтесь. И ещё раз: вы меня не разочаровали. Это дорогого стоит, но я разочаровываюсь часто, имейте это в виду.

Он попрощался и положил трубку, как всегда, первым, не дожидаясь ответных любезностей.

Я постоял у окна, глядя на улицу, на фасад «Здорового Ядра» через дорогу, и переваривал. Картина складывалась всё отчётливее. Гольдман вёл крупную игру и подходил к ней основательно: проверял меня сразу на два умения.

Скальпель и характер. Руки и хребет. Убедился, что есть и то, и другое, и только теперь открывал шлюзы. Что ж. Проверку мы прошли, клиенты пойдут, деньги пойдут, до ремонта рукой подать. Игру я принимал.

Только одна мелочь не давала мне покоя на этом радужном фоне. Бледное Ксюшино лицо и её отведённые глаза.

Ксюша проспала почти три часа и вышла из стационара к середине дня заметно посвежевшей: тени под глазами поредели, взгляд прояснился, движения вернулись в норму. В клинике как раз настало затишье, очередной поток прошёл, следующий ещё не подтянулся, и я решил, что момент настал.

– Шестаков, стой за стойкой. Денисов, если кто придёт, начинай без меня, – я кивнул Ксюше на стул в углу хирургии, подальше от двери. – А ты садись. Поговорим.

Она села, сразу насторожившись, и принялась теребить край халата.

– Михаил Алексеевич, я правда уже в порядке, выспалась…

– Ксюша, – я сел напротив, близко, глядя ей в глаза. – Рассказывай. Всё, с самого начала. И давай без «мне приснилось» и «душно было». Я тебя насквозь вижу, ты же знаешь. Тебя ночью что-то напугало по-настоящему. Что?

Она открыла рот, чтобы снова отговориться, встретила мой взгляд и сдалась. Плечи у неё опустились.

– Вы будете смеяться, – тихо сказала она. – Или решите, что я с ума схожу.

– Не буду и не решу. Говори.

И она рассказала. Про то, как легла спать, как Шипучка разбудила её среди ночи тычком в нос, как чуяла чужого. Про тихий, осторожный шорох в приёмной. Про то, как взяла стойку для капельниц и вышла в темноту, как крикнула «кто здесь», как включила свет, а там пусто. Про то, что в наглухо закрытой клинике, кроме неё и зверей, не было ни души.

– Я всё проверила, Михаил Алексеевич, честное слово, всё, – закончила она почти шёпотом. – Закрыто наглухо. Войти неоткуда. Вот я и решила, что у меня от усталости галлюцинации. Зачем вас зря дёргать среди ночи из-за моих глюков? Я и промолчала.

Я слушал и не улыбался. Мне не было ни капли не смешно.

– Ты не сумасшедшая, – сказал я, когда она замолчала. – И не галлюцинировала. Шипучка тоже галлюцинировала? Мимик кислотой в пол плюнул на воображаемого гостя? Нет. Если зверь чует чужого, значит, чужой был.

Ксюша смотрела на меня расширившимися глазами, и в них облегчение мешалось с новым испугом: одно дело собственная мнительность, и совсем другое – реальный чужой в запертой клинике.

– Но дверь же заперта была…

– Вот это меня и беспокоит больше всего, – я поднялся. – Заперто наглухо, а кто-то ходил. Так не бывает без объяснения. И объяснение мне нужно найти.

До того как строить версии, я решил исключить простое, как вчера учил Денисова. Вышел из хирургии.

– Так. Шестаков и Ксюша. Бросаем всё, обыскиваем клинику. Всю, целиком, от черного хода до вентиляции, – я уже шёл к стационару. – Ищем две вещи. Первое: не пропало ли что. Деньги в сейфе, оборудование, лекарства, бланки. Второе, и это важнее: не остался ли тут кто. Если дверь заперта изнутри, а кто-то ночью ходил, то, может статься, он отсюда и не выходил. Сидит где-нибудь и сейчас. Так что смотрим внимательно, по углам, под столами, в шкафах. Осторожно.

Искали мы основательно, почти час. Я прошёл стационар, заглянул за каждый вольер, проверил купол за ширмой, шкафы с инструментом и кладовку с расходниками. Саня облазил приёмную, подсобку, перевернул всё под стойкой, сунулся даже в короб вентиляции. Ксюша пересчитала бланки, лекарства и сверила сейф. Я проверил пожарный ход изнутри и снаружи, осмотрел замок входной двери, окна, шпингалеты.

Ничего не пропало: сейф в целости, полтора миллиона на месте, бланки Гознака все до единого, оборудование, лекарства, расходники – всё по описи. И никого не нашлось: ни человека в шкафу, ни следов взлома на дверях и окнах, ни царапины на замках. Клиника была пуста и заперта так же надёжно, как ночью. Будто и вправду ничего не было.

– Чисто, Мих, – доложил Саня, отряхивая от пыли колени. – Я везде полазил. Ни души, ничего не тронуто. Может, Ксюхе и правда показалось?

Ксюша виновато сжалась.

Но я смотрел на эту идеальную пустоту, на запертые двери, на нетронутый сейф, и чем чище всё выглядело, тем меньше мне это нравилось. Профессиональный вор, который проникает в наглухо запертое помещение, ничего не берёт и бесследно уходит, пугает сильнее любого громилы с монтировкой. Потому что громила хочет денег, а этот хотел чего-то другого.

– Не показалось, – я обвёл их взглядом. – Ксюша слышала, Шипучка чуяла. Был кто-то. А раз ничего не взял и не наследил, значит, приходил не за деньгами. И вот это мне совсем не нравится.

– А за чем тогда? – спросил Саня.

– Не знаю пока. Осмотреться. Понять, что у нас где лежит. Подготовиться к чему-то. Или, – я понизил голос, хотя посторонних не было, – узнать, что мы прячем.

Ксюша побледнела, метнув взгляд в сторону стационара, где за ширмой стоял купол. Я едва заметно качнул головой, и она прикусила язык.

– Давайте по фактам, – продолжил я. – У нас в сейфе полтора миллиона. В стационаре кое-что, чего быть не должно и что стоит дороже сейфа. А в городе у нас завелось врагов на небольшую армию. Якубс и Флаберович, которым мы испортили заказную статью и которые потом стояли в своём окне с такими лицами, что я их до сих пор помню. Комарова, которая затаилась, но никуда не делась. Я в призраков не верю и в совпадения тоже. Кто-то залез к нам ночью с непонятной целью. И я хочу знать кто.

– И что делать будем? – Денисов подался вперёд.

– Ловить, – я невесело усмехнулся. – Раз он повадился ходить по ночам в запертую клинику, мы его в этой клинике и встретим. Устраиваем засаду. Сегодня же ночью.

День мы дотянули до закрытия в обычном режиме, чтобы со стороны всё выглядело буднично, а вечером, проводив последнего пациента, занялись подготовкой.

Денисов мялся у вешалки, снимая халат, и видно было, что он хочет что-то сказать и не решается. Наконец собрался.

– Михаил Алексеевич. Мужики, – он виновато потёр шею. – Вы только не подумайте чего, я всей душой за засаду и вообще… но у меня сегодня вечером никак. Совсем. У меня свидание. С девушкой. Мы месяц назад договорились, в кои-то веки оба свободны выпали, она ждёт, я обещал. Если сегодня сорву, она меня…

– Кирилл, – я поднял руку, останавливая поток оправданий. – Брось. Свидание – это святое. Иди.

– Точно? – он явно мучился. – Может, я перенесу, дело-то важное…

– Дело важное, а девушка важнее, – отрезал я. – С призраками мы и втроём управимся, тут толпа ни к чему, скорее наоборот. Иди на свидание, причешись только, а то взъерошенный, как из стационара. И не вздумай завтра являться с виноватой рожей, это приказ. Свободен.

Денисов благодарно закивал, повеселел, наскоро попрощался и убежал, на ходу приглаживая волосы. Я проводил его взглядом без тени осуждения. Парень последние недели пахал как проклятый, ни одной жалобы, заслужил вечер для себя.

Остались втроём: я, Саня и Ксюша. Ксюша, переодевшаяся в домашнее, мялась посреди приёмной, и на лице у неё проступало прежнее сомнение.

– Михаил Алексеевич, Саня… – начала она нерешительно. – А вдруг мне всё-таки почудилось? Ну, правда. Вы сейчас из-за моих, может, глюков всю ночь спать не будете, караулить непонятно что. А там пусто окажется, и я опять виноватая выйду. Может, по домам, а?

– Ксюша, – я повернулся к ней. – Слушай меня. Даже если это окажется мышь под полом, сквозняк в трубе или ветка по стеклу, мы всё равно должны знать точно. Неизвестность хуже любого вора. И одну я тебя тут на ночь не оставлю, ни за что, хоть ты тресни. Так что мы остаёмся. Втроём. И разбираемся.

Ксюша посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнула благодарность пополам с виной, но спорить она больше не стала.

Дальше начался спектакль.

Около десяти вечера мы устроили громкие, нарочито шумные проводы. Распахнули входную дверь, и я во весь голос, чтобы слышала вся улица и кто угодно на ней, объявил:

– Всё, по домам! Устал зверски, поехали уже. Ксюша, закрывайся как следует, до завтра!

– До свидания, Михаил Алексеевич! – звонко откликнулась Ксюша. – Саня, пока!

Мы с Саней вышли на крыльцо, потоптались, переговариваясь о всякой ерунде, а за нашими спинами Ксюша демонстративно, с нарочитым лязгом, провернула в замке ключ на два оборота. Для любого наблюдателя картина была однозначной: рабочий день кончился, врач с помощником ушли, девушка заперлась внутри одна.

Мы с Саней неторопливо двинулись по улице, свернули за угол, прошли ещё немного и нырнули в тёмный проулок, огибающий здание сзади.

– Куда мы, Мих? – шёпотом спросил Саня.

– На рабочее место, – я достал из кармана связку ключей и нашёл нужный, потёртый, на отдельном колечке. – Панкратыч после ремонта отдал мне дубликат от пожарного хода. На всякий случай, говорит, мало ли что, я твой арендодатель, должен иметь доступ. Вот и пригодился случай.

Задняя дверь, пожарный выход, пряталась в нише со двора, в темноте, невидимая с улицы. Я вставил ключ, медленно, придерживая, провернул, и дверь подалась почти беззвучно, только петли тихо вздохнули. Мы скользнули внутрь, в тёмный коридорчик, ведущий прямо в стационар, и я так же осторожно запер дверь за собой изнутри.

Ксюша ждала нас в темноте стационара, и когда мы возникли из коридора, едва не подпрыгнула, прижав руку к груди.

– Ой. Это вы. Напугали.

– Свои, свои, – шепнул я. – Всё, теперь тихо. Располагаемся и ждём.

Мы устроились в приёмной, за стойкой регистрации, в самом тёмном углу, откуда просматривалась вся комната, а нас видно не было. Свет не зажигали. Я положил рядом увесистый разводной ключ из ящика с инструментом, на случай, если призрак окажется из плоти и крови. Ксюша прихватила свою стойку для капельниц. Саня вооружился шваброй и страшно этим гордился.

И мы стали ждать.

Ждать в темноте и тишине оказалось делом муторным.

Первый час тянулся бесконечно. Глаза привыкли к полумраку, разбавленному полосой фонарного света из щели в жалюзи, и очертания приёмной проступили: стойка, стулья, кулер. Город за окнами постепенно затихал, шаги и машины на улице редели. В стационаре изредка возились во сне звери. Всё было спокойно. Слишком спокойно.

Второй час давил на нервы сильнее первого. Сидеть неподвижно, вслушиваясь в каждый звук, выматывает почище физической работы. Ксюша рядом со мной то застывала, то нервно перебирала пальцами. Саня держался дольше, чем я ожидал, но к середине второго часа сопение его стало подозрительно ровным, а потом из угла донёсся тихий, переливчатый храп.

Я молча ткнул его локтем под рёбра. Храп оборвался, Саня дёрнулся, прошептал «а, что, я не сплю, я бдю» и снова уставился в темноту.

– Во сколько это было вчера? – выдохнул я Ксюше на ухо, едва слышно.

– Примерно… сейчас, – так же беззвучно ответила она. – В это самое время Шипучка меня и разбудила, – она помолчала и совсем сникла. – Михаил Алексеевич, тихо же всё. Никого. Я правда зря вас тут держу всю ночь. Простите меня, дуру. Глюк это был, точно глюк.

– Зато проверим наверняка, – шепнул я. – Это всегда лучше, чем гадать. Посидим ещё полчасика и пойдём по до…

Я не договорил.

Потому что в этот самый момент тишину распорол звук.

Шурх. Скрип.

Тихий, осторожный, крадущийся, и шёл он изнутри, из приёмной, прямо перед нами, в нескольких метрах от нашего угла, из темноты, которую я только что обводил взглядом и в которой никого не было.

Ксюша вцепилась мне в руку обеими ладонями, ледяными, и я почувствовал, как её колотит. Глаза у неё в полумраке стали огромными. Она беззвучно, одними губами, выдохнула мне в лицо:

– Не может быть… опять…

Я медленно, не издав ни звука, перехватил разводной ключ поудобнее…

Глава 6

Шорох повторился. Уже ближе.

На этот раз он шёл уже от середины приёмной, ближе прежнего, и в нём была та же крадущаяся осторожность, от которой волосы на загривке вставали дыбом. Кто-то двигался в темноте в нескольких шагах от нас, медленно, по чуть-чуть, и не подозревал, что его ждут.

Я застыл, превратившись в одно сплошное ухо. Сердце колотилось где-то в горле, и я усилием воли держал дыхание ровным и тихим, хотя тело требовало вскочить.

За долгие годы в операционной я научился одному: в решающий момент паника – худший советчик, а спокойствие – лучшее оружие. Сейчас решающий момент настал. Призрак, которого ночью ловила бедная Ксюша, призрак, в которого я почти не поверил и в которого пришлось поверить, был здесь, в трёх метрах от меня, реальный, дышащий, шуршащий в темноте.

И он не знал, что мы не ушли.

Преимущество внезапности было на нашей стороне, и терять его глупым движением я не собирался.

Саня рядом со мной мирно посапывал, привалившись к стойке. Полночи в засаде доконали его, и в самый ответственный момент мой грозный помощник видел десятый сон. Будить его требовалось так, чтобы он не подскочил с боевым кличем и не выдал нас с потрохами.

Я, не сводя глаз с темноты, медленно завёл руку, нашарил локтем его бок и толкнул, коротко и сильно. Саня всхрапнул, дёрнулся, спросонья качнул стул, и тот опасно скрипнул ножками по полу.

Я мгновенно зажал ему рот ладонью и прижал палец к губам. Саня заморгал в темноте, осознал, где он и что происходит, и закивал под моей ладонью: понял, молчу.

Только тогда я убрал руку.

В ногах у Сани заворочался Пухлежуй. Дремавший весь вечер и особо не отсвечивавший, он проснулся, поднял лохматую голову и тут же уловил повисшее в воздухе напряжение. Только понял он его по-своему: раз хозяева не спят, крадутся и волнуются, значит, пришли гости, а их полагается встречать. Пухлежуй радостно заёрзал, намереваясь облизать пришедшего.

Этого нам не хватало.

– Пухля, – выдохнул Саня одними губами, схватив пса за морду, – место. Охраняй базу. Тихо.

Пухлежуй обиженно выпустил воздух, не гавкнув, посмотрел на Саню укоризненно, всем видом показывая, что его лишили законного праздника, и нехотя осел обратно, переползя поближе к ногам Ксюши. Ксюша молча положила ему ладонь на загривок, успокаивая.

Я наклонился к обоим, к Сане и Ксюше, и шепнул едва слышно:

– Идём аккуратно. Держимся центра зала, спина к спине. Саня справа, я слева. Ксюша, ты сзади, со светом наготове. По моей команде врубаешь.

Мы поднялись из-за стойки и двинулись в темноту.

Я шёл первым, выставив перед собой разводной ключ, готовый к чему угодно. Саня крался следом, перехватив швабру наперевес, и в полумраке физиономия у него была такая воинственная, что в другой момент я бы рассмеялся.

Мы обогнули стойку с двух сторон, медленно, прислушиваясь к каждому собственному шагу. Шорох доносился откуда-то спереди, от шкафа с картотекой или из-за кулера, разобрать в темноте было невозможно.

Я сделал ещё шаг. Линолеум скрипнул под ногой.

И шорох мгновенно стих.

Только что в темноте кто-то двигался, осторожно и непрерывно, и вдруг настала мёртвая тишина. Ни звука, ни шевеления, ни вздоха. Будто всё, что издавало этот звук, разом обратилось в камень.

Я замер, вслушиваясь до звона в ушах, обшаривая взглядом черноту приёмной. Ничего. Тёмные очертания мебели, полоса фонарного света из щели в жалюзи, и больше ничего.

Мы простояли так с минуту в глухой, ватной тишине, и сквозь неё я отчётливо понимал: нас слышат. Кто бы это ни был, он затаился ровно тогда, когда мы двинулись, а это значило, что он нас засёк и теперь выжидает, прячется, играет в кошки-мышки

И вот это бесило меня сильнее всего. Я не для того просидел полночи в засаде в собственной клинике, чтобы ползать в потёмках за невидимкой, который слышит каждый мой шаг.

Хватит.

– Всё, – сказал я в полный голос, и звук собственного голоса резанул по ушам после долгой тишины. – Игра окончена. Ксюша, свет!

Щёлкнул выключатель.

Приёмную залило резким люминесцентным светом, мгновенно, до последнего угла. Я зажмурился на долю секунды и распахнул глаза, готовый броситься на того, кто обнаружится.

Приёмная была абсолютно пуста.

Стулья на местах, стойка на месте, кулер, шкаф, вешалка. НИКОГО!

Я крутанулся на месте, оглядывая всё разом: входная дверь заперта на два оборота, ключ в скважине. Окна за жалюзи целы, шпингалеты задвинуты. Из стационара тянуло свежим воздухом через открытую форточку, и там, за дверью, мирно спали наши пациенты. В приёмной, залитой светом, не было ровным счётом никого, кроме нас троих и сконфуженного Пухлежуя.

Мы стояли посреди ярко освещённой пустой приёмной, трое взрослых людей, вооружённых гаечным ключом, шваброй и стойкой для капельниц, и чувствовали себя довольно глупо. Саня поскрёб затылок и озвучил то, что вертелось у всех.

– Мих. А может, мы того? – он понизил голос. – Втроём разом галлюцинацию словили? Я слыхал, так бывает, когда люди долго на нервах. У нас же полтора ляма в сейфе, давит на психику-то. Я вот, например, второй день про этот сейф думаю не переставая.

– Трое здоровых людей не сходят с ума одновременно и одинаково, – отрезал я. – И собаки не сходят. Шипучка чуяла, Пухлежуй сейчас слышал, мы трое слышали. Звук был. Значит, и тот, кто его издавал, тоже был. Просто прячется он так, что мы его не видим даже при свете.

– Это как? – Саня завертел головой. – Тут спрятаться-то негде, всё на виду.

– Оптическая маскировка, – я медленно обвёл взглядом приёмную. Искать гостя глазами было бесполезно, и теперь я прикидывал другое: как до него добраться. – Бывают петы, которые умеют сливаться с фоном не хуже зеркального хамелеона, только в разы сильнее. Стоит у стены, подстраивается под цвет и фактуру, и ты смотришь прямо на него, а видишь только обои. Или человек с маскирующим артефактом, такие тоже встречаются, дорогие и редкие, но встречаются. Так что не спеши списывать на психику.

Чтобы проверить версию, я решил пустить в ход нос, раз глаза спасовали.

– Саня, буди ищейку. Пухлежуй у нас кто? Нюхач или нет? – сказал я.

Саня приосанился.

– А то! Еще какой! – он присел к Пухле, потрепал его по загривку и махнул рукой в сторону приёмной. – Пухля! Работа! Ищи, дружок, ищи! Чужой! Фас по-тихому!

Пухлежуй вскочил, преисполненный важности момента. Наконец-то от него требовалось дело, достойное настоящего «охотничьего» пухлежуя. Он уткнул нос в пол и азартно затрусил по приёмной, шумно нюхая вдоль плинтуса, под стульями, у стойки, за кулером.

Хм, в этот раз даже без моего допинга справлялся. Какой молодец. Развивается потихоньку.

Сопел он так усердно, что слышно было, наверное, на улице. Обошёл круг, другой, сунулся за шкаф, встал столбиком, азартно вздыбив холку, и Саня уже подобрался, готовый к броску. Но Пухлежуй с торжеством выудил из-под шкафа закатившуюся туда позавчера баранку, гордо принёс её Сане и сел, ожидая похвалы за ценную находку.

– Это не то, дурила, – простонал Саня шёпотом. – Ну ищи ты чужого, чужого ищи! Не баранку!

Пухля непонимающе моргнул, выронил баранку, снова сунулся носом в пол, прошёлся ещё кружок, потерял запал и в итоге уселся посреди приёмной.

Сел, озадаченно наклонил голову, чихнул и виновато постучал хвостом по полу, глядя на Саню снизу вверх: прости, хозяин, ничего не нашёл, тут и пахнет-то только нами, хлоркой да вот баранкой.

– Эх, ты, ищейка, – вздохнул Саня и забрал у пса баранку. – Позорище ты охотничье, а не нюхач.

– Не его вина, – я смотрел на растерянного пухлежуя и складывал в голове новый кусок картины, и складывался он скверно. – Пухлежуй честно отработал, я видел. Просто следа нет. Понимаешь, Саня? Совсем нет. Любой зверь, любой человек оставляет запах. А тут пёс прошёл по всей комнате. Это значит одно: наш гость пользуется блокиратором запаха, хорошим, профессиональным. Такие штуки на дороге не валяются и стоят как крыло самолёта.

Я обвёл взглядом своих, и веселья на лицах поубавилось.

– Давайте сложим, что у нас есть, – я говорил негромко, рассуждая вслух, как привык рассуждать над сложным пациентом. – Первое: его не видно. Даже при полном свете, в пустой комнате, где спрятаться негде, мы его не нашли. Значит, оптическая маскировка, и хорошая. Второе: его не берёт нюх Пухли. Значит, есть блокиратор запаха, причём профессиональный. Третье: он услышал нас в полной тишине и затаился ровно в нужный момент. Значит, слух острый и реакция отличная. И четвёртое: он проник в наглухо запертую клинику, дважды, не оставив ни царапины на замках. Сложите всё вместе. Что получается?

– Получается… – Саня поскрёб затылок. – Призрак какой-то.

– Получается подготовленный профессионал с дорогим снаряжением, – поправил я. – Призраков не бывает, Саня, я в них не верю ни одной косточкой. Зато специалисты по тихому проникновению существуют на свете и стоят дорого, как чугунный мост. Невидимка, который не оставляет следов, слышит каждый наш шаг и ходит сквозь запертые двери, – это не случайная крыса и не заблудившийся пет. Это профи. И нанимают таких профи не для того, чтобы стащить блошиный ошейник. Пришёл он сюда не случайно и не за мелочью.

Вымотанная Ксюша опустилась на свой стул за стойкой администратора. Она машинально обвела взглядом рабочее место, привычное до последней мелочи, и вдруг застыла.

Я заметил, как переменилось её лицо. Усталость схлынула, брови сошлись, взгляд заострился. Она медленно протянула руку и взяла со стойки стопку медицинских карт.

– Михаил Алексеевич, – голос у неё был странный. – Подойдите. Пожалуйста.

Я подошёл.

– Что там? – спросил я.

– Карточки, – она держала стопку перед собой, глядя на неё, как на улику. – Я их каждый вечер, перед уходом, складываю в алфавитном порядке. Каждый. Вечер. Без исключений, это у меня уже на автомате. Вчера сложила, как всегда. Сверху должен лежать «Алабай Громова», на букву «А», – она подняла на меня глаза. – А сейчас сверху «Корги Смирновых». Буква «К». Карточки переложены.

Саня заглянул через плечо и пренебрежительно хмыкнул.

– Да брось, Ксюх, – махнул он рукой. – Ты ж сама вчера никакая была, не выспалась, замоталась. Сунула как попало, а теперь паникуешь. С кем не бывает.

– Со мной не бывает, – Ксюша произнесла это так, что Саня осёкся. Тихо, но с железной, ледяной уверенностью, какой я у неё ещё не слышал. – Шестаков, я могу забыть поесть. Могу забыть, какой сегодня день. Но я. Никогда. Не путаю. Карточки. Это единственное, что я делаю одинаково каждый день уже два месяца. Если сверху лежит «К» вместо «А», значит, кто-то их перебирал. Рылся в них. Стоял вот здесь, за моей стойкой, и листал наши карты. Несколько минут назад.