Текст книги "Сумеречная зона"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Александр Лекаренко
Сумеречная зона

Глава 1

Собака подняла голову в темноте – и он это почувствовал. Собака открыла во тьму желтые глаза – и он это увидел. Он понюхал свои руки – они пахли медью, так было всегда перед опасностью.

За пределами стен из красного кирпича, над ржавыми балками, над драной крышей здания, торчавшего посреди заброшенной и загаженной промзоны, восходила луна, но внутри стоял глухой мрак, пронизанный беззвучным сигналом тревоги.

Он сконцентрировался во мраке и уловил движение на залитом лунным светом пространстве, загроможденном строениями с выбитыми стеклами, пустыми складами, грудами мусора и огрызками железнодорожных путей, ведущих в никуда.

Они снова пришли за ним, они приближались. Он бесшумно вскочил на ноги, собака почти беззвучно задрожала горлом рядом с ним.

Глава 2

Воронцов отдежурил сутки, отпатрулировал базар, провел нервотрепную ночь и уже вернул заслуженный стакан, собираясь идти домой, когда зазвонил телефон. и гнусный голос дежурного сообщил, что в промзоне очередное убийство. Деваться было некуда – промзона была его территорией, он злобно швырнул трубку на рогатые рычаги допотопного телефона и с папкой под мышкой угрюмо выполз из опорного пункта, вытолкнув перед собой взашей спавшую в коридоре малолетнюю прошмондовку, задержанную ночью.

После того, как он минут семь отнасиловал свою задрипанную «пятерку», пытаясь схватить искру, он уже завелся так, что когда подъехал к цеху № 11, сам был готов совершить убийство. Цех № 11 условно назывался «транспортным», на самом деле, это была развалюха, без окон и дверей, из которой последний транспорт вытащили тягачом на металлолом лет десять назад. Там уже топтались две тетки в телогрейках и теплых платках, несмотря на конец мая, – сторожихи, судя по ночной экипировке. Опергруппы еще не было, разумеется. Шавки, крутившиеся вокруг теток, визгливо залаяли, сторожихи с подозрением взглянули на его небритую физиономию, но быстро поняли, по глазам, что мент, и одновременно указали пальцами куда-то за руину.

– Там.

Когда он зашел за полуобвалившийся угол, ему стало понятно, почему женщины не пошли с ним и собак не пустили.

На земле лежала бритая голова с выпученными глазами и отчекрыженной чем-то тупым шеей. Тело сидело, привалившись к забрызганной кровью кирпичной стенке, с одной рукой, завернутой за спину, второй руки не было. Вторая рука лежала метрах в двух, он не сразу заметил ее, в довольно высокой уже траве и рядом с ней – ноги в армейских ботинках, торчащие из травы. Сонливость слетела с него, и злость ушла, сознание стало ясным, как после понюшки кокаину, он взял след и сделал осторожный шаг – все, кроме места происшествия, перестало существовать – он был прирожденным легавым и стойку на кровь делал инстинктивно.

За ботинками открылась куча внутренностей, лежащая между раздвинутых бедер, вспоротый живот, грудь и остриженный затылок – этому типу свернули голову за спину.

Третий труп лежал на куче битого кирпича вверх непригодным к опознанию лицом – оно выглядело так, как будто над ним потрудились собаки, ткань джинсов в паху была вырвана, вместе с половыми органами, половые органы отсутствовали. Все трое были одеты в черные джинсы и майки, выглядели спортивно и лет на 25–30, документов или предметов, способствующих идентификации личности, на них не оказалось.

Следов борьбы было полно – но кто с кем боролся? Все вокруг было истоптано и забрызгано кровью, но ни единого следа, пригодного к идентификации, Воронцов не отметил на забитой строительным мусором земле и орудий убийства не обнаружил.

Одной стороной промзона примыкала к бывшему спальному району, а ныне никогда не спящему и очень криминогенному месту, где бурный капитализм сочетался с постсоветской нищетой. Другой стороной она переходила в бывшие колхозные, а ныне, черт знает кому принадлежащие и почти не обработанные поля, из-за которых голодное село жадно смотрело на Огни Большого Города. Посередине находилось, никем не мерянное, количество гектаров сумеречной зоны, где могло произойти и постоянно происходило все, что угодно. Когда-то здесь была угольная шахта, самая глубокая в Европе, самая старая в регионе электростанция, построенная бельгийцами в 1905-м году, самый большой в Европе хлопчатобумажный комбинат и камвольно-прядильная фабрика. Теперь осталось несколько подозрительных складов посреди трущоб и несколько цехов, превращенных в крепости, где местные рабыни под присмотром угрюмых кавказцев шили трусы и майки с надписью «Адидас». Особая, криминальная препаскудность этого места состояла в том, что в щелях между территориями сдохших предприятий, застряли развалюшные поселки на пару десятков хибар каждый, где доживали свой век старожилы этих предприятий, давая приют своим безработным детям, пропившим квартиры, непутевым внукам и каждому, кто мог расплатиться за ночлег бутылкой водки.

Опросив сторожих, которые ничего не видели и ничего не слышали, а на трупы наткнулись случайно, привлеченные лаем собак, Воронцов понял, что раскрыть по горячим следам не удастся, остыл и сел у холодных трупов с сигаретой в руке. Ему было очевидно, что работы здесь – не меряно, что начинать надо с установления личностей убитых, что искать надо в городе, а не бороздя носом свалку, и что все это – дело завтрашнего дня, а сегодня надо дождаться опергруппу и свалить по-тихому спать, под предлогом отработки территории.

Он хорошо знал, что работает метод, а не класс, поэтому и был классным сыщиком. Он хорошо знал, что думать излишне, что в сыске работает принцип туннельного видения, поэтому и был успешен. Он умел идти последу, без экспромтов, не срезая ни единого угла – и почти всегда доставал лисицу в ее норе. Он хорошо знал, что гении не совершают убийств, что нет человека, способного выдержать профессиональный допрос, что не раскрываются только те убийства, которые не хотят раскрыть, поэтому и раскрывал те из них, которые считал нужным раскрывать. Самым профессиональным было не работать вообще. Если бы не свидетели, он бы, не задумываясь, скрыл трупы, чтобы через пару-тройку месяцев, пообщавшись, не гоня волну, с теми, кто мудро именовался агентурой, – блядьми, приблатненными и нарками, – предъявить своему начальству убийц вместе с подванивающими потерпевшими. Или предъявить только трупы, если будет розыскное дело по без вести пропавшим, а убийц не будет. Какое-то из дел оказывалось раскрытым в любом случае, а сыщик мог раскрывать карман для получения заслуженной конфетки. Воронцов нисколько не собирался натягивать эту мокруху на себя – в районном угрозыске была «убойная» группа, и он знал, что начальник распишет это дело на нее. Но все, что происходило на его, Воронцова, территории, было его делом, и здесь существовал тонкий, психологический момент. От того, кто проявит активность с первых шагов расследования, зависело и то, кто потянет на себе основной его груз. Активист, немудро собравший в своих руках начальные концы разных линий работы, будет вынужден, плюясь и чертыхаясь, ползти по этим линиям до конца, и никто ему помогать не станет. Поэтому следовало дождаться, пока ребята замкнут на себе инициативу, а затем воспользоваться промежуточными результатами их работы. Здесь была зона особого внимания, а не пространство американского детектива, где сыщик бьется головой об стенку оттого, что кто-то перехватил у него работу, здесь бились головой об стенку оттого, что надо работать самому. Но Воронцов набил уже достаточно шишек, чтобы выучить стандартные ходы, научиться работать эффективно – и научиться получать кайф от полученного результата. Поэтому он спокойно сидел на солнышке рядом со спокойно лежащими трупами, покуривал и ждал, ни о чем не думал, не строя никаких планов и точно зная, что под поверхностью его безмятежного сознания, некто бодрствующий уже начал свою работу на результат.

Глава 3

Он внимательно рассмотрел небритую морду этого типа, приехавшего посмотреть на результаты его работы и опустил бинокль. Морда ему не понравилась – у типа были пустые глаза, неаккуратная плешь и седоватая щетина. Ему был хорошо известен этот тип людей – старый легавый пес, умеющий работать. Приехав на место, тип сделал именно то, что сделал бы он сам на его месте, не суетился и не делал лишних движений. Теперь, ждет опергруппу. Пусть ждет – ничего им не раскрыть. Пусть он не успел убрать за собой, – Герта сцепилась с бродячими собаками, и поднялся шум. Убитые были никем. Нельзя найти того, кто убил никого. Он отошел от амбразуры окна и спокойно отправился спать, точно зная, что недремлющий голос пробудит его в случае опасности.

Глава 4

Прихватив бутылку, Воронцов ехал домой через базар и тут снова увидел пришмондовку, которую выкинул из опорного пункта утром, надеясь, что после полученного внушения она откочует куда-нибудь подальше с его территории. Теперь она снова что-нибудь украдет или наладится спать под киоском, ее снова приволокут на опорный пункт разъяренные торговцы или сторожа, и ему снова придется разбираться с этим говном. На вид ей было лет четырнадцать, но могло быть и двенадцать и шестнадцать – черт их разберет, этих беспризорных. Проблема с ними состояла в том, что почти у каждого была где-то берлога, где сидела мать-пропойца, но будучи насильственно воссоединенными с семьей, он через час, снова оказывались на улице и на шее у опера-территориальщика. А если берлоги не было, то их следовало везти в детприемник, который находился за 120 км в другом городе, на что у опера по несовершеннолетним не было ни желания, ни времени, ни транспорта. Поэтому райотделовская практика шла по такому пути – ты задержал, ты и возись. Пока беспризорник находился на улице или его мутузили на опорном пункте, он был никому не нужным мусором. Но в стенах райотдела вместе с ним возникал фактор ответственности, его нельзя было посадить в «обезьянник», нельзя было выставить в коридор, нельзя было выгнать на улицу, но надо было поить, кормить, водить в туалет, куда-то пристраивать на ночь и вообще куда-то пристраивать. Если это была беспризорница, то вместе с ней возникали еще и половые проблемы, официально опер не мог ее даже обыскать. Между работой на улице или на опорном пункте и работой в райотделе была гигантская разница, и дурак, взваливший себе на шею хомут, притащив беспризорника в контору, без всяких перспектив на раскрытие служил посмешищем для всего райотдела и мог не рассчитывать на сочувствие. Больше всего на свете Воронцову хотелось сейчас выпить и завалиться спать, но проблему следовало решать здесь, сейчас и персонально, пока его напарник Дядык еще не приполз на опорный пункт и не наделал глупостей. Дядык был безотказным человеком, хорошим исполнителем и хорошим собутыльником, но опер из него был так себе, поэтому следовало возблагодарить Господа за то, что вовремя Дядык приходил только на общую сходку в райотделе, а до опорного пункта добирался не ранее, чем решив все свои дела в городе и на базаре.

Матерно выругавшись, Воронцов пнул тормоз и, заранее зверея, выскочил из машины.

Девка попыталась было улизнуть, но он сноровисто ухватил ее за грязные патлы и под одобрительными взглядами торгашей, поволок к ободранной двери опорного пункта.

Второй раз она попыталась удрать, когда он доставал ключи, но Воронцов так дернул ее за волосы, что чуть не порезал себе пальцы и, распахнув дверь, пинком отправил в темное, воняющее окурками, потом и блевотиной нутро.

Первое, что он сделал в кабинете, – это влепил ей здоровенную оплеуху, отчего она свалилась на линолеум цвета дерьма, мелькнув ногами в рваных колготах.

– Что же это ты делаешь, дрянь?! – он собрал в кулак у ее горла серую, грязную майку и рывком вернул в вертикальное положение. – Ты что здесь болтаешься, ты чего не урыла отсюда? – Он швырнул ее на драный дерматин дивана образца 37-го года. – Ты знаешь, что я делаю с такими, как ты? – Дыша ночным, ментовским перегаром, он навис над ней, зная, что глаза его белеют. Все это было давно отработанной мизансценой конторского театра масок. – Я отвожу таких, как ты, за город и закапываю в посадке, чтобы не срали на моей территории! – Он влепил ей еще одну оплеуху, и в мутном свете голой лампочки, красно-желтая маска клоуна проступила на ее лице, в затхлом воздухе повис запах страха. Вдруг ее губы расползлись, как в клоунской ухмылке, из крепко зажмуренных глаз, обведенных белыми кругами, потоком хлынули слезы, и она разрыдалась в голос, некрасиво распяливая рот. Воронцов опешил. Это не были слезы прошмондовки, которые текут, как вода из крана, это не была наигранная истерика уличной лахудры, – это был горький плач тяжело обиженного ребенка. У Воронцова задрожали руки. Он растерянно посмотрел на них и спрятал за спину. У него не было детей, и он не любил детей. Но он понимал, что сделал сейчас что-то нехорошее, неправильное. А делать нехорошее было не по его правилам, он не мог жить без самоуважения. От стыда, от непонимания, как овладеть ситуацией, он разозлился еще сильнее – на себя, на весь этот проклятый мир, в котором приходится бить детей, и заорал: – Заткнись! – Потом, злобно хлопая дверцами шкафов, он разыскал покрытую пылью бутылку с остатками «Шартреза» и сделал то, что по его понятиям было самым уместным – набулькал в стакан и сунул девчонке в руки.

– Пей! – Она схватила стакан от страха и, повинуясь окрику, но пить самостоятельно не смогла, и ему пришлось поддержать посудину за донце. Потом он сел напротив нее на полуразвалившийся стул и спросил. – Ты откуда, вообще, здесь взялась?

– Из больницы.

– Из какой больницы?

– Из психиатрической.

– А как ты туда попала?

– Из детприемника.

– А как ты попала в детприемник?

– Менты привезли?

– Почему привезли?

– Бродяжничала.

– Почему бродяжничала?

– Жить негде. Бабка мужика привела, бьют.

– А родители?

– Мать уехала куда-то, отца нет.

Он порылся в карманах, достал грязный носовой платок и сунул ей в руку.

– На, вытри сопли. А почему тебя выкинули из больницы?

– Я сама ушла.

– Почему ушла?

– Плохо там.

– В приемник пойдешь?

– Нет! – Она сжала кулаки и стиснула их между колен. – Нет.

– А куда пойдешь?

– Не знаю.

– Ладно, пошли.

– Куда?

– Пошли, говорю!

– У тебя вши есть? Сифилис, триппер, туберкулез? – спросил он ее в машине.

– Нет. А куда …

– Тогда так. Сейчас мы поедем ко мне домой. Там поешь и переночуешь. Сейчас я хочу спать, и у меня нет времени возиться с тобой. А завтра я что-нибудь придумаю. Но если ты украдешь что-нибудь и убежишь, пока я сплю, я тебя под землей найду. Понятно?

– Понятно.

Глава 5

Все начиналось достаточно невинно – с записи голосов. По утрам или по вечерам, переходя от сна к бодрствованию, он слышал голоса. Это могли быть голоса киноперсонажей или радиодикторов. Они звучали, как в записи на магнитной ленте, с тембром, интонациями в таких деталях, которые не удерживало его бодрствующее сознание, – оказывается, в его голове был жучок, фиксирующий все, что весьма удивляло и веселило его поначалу. Затем, очень постепенно, через эти голоса, как через помехи, начал пробиваться голос, сообщающий что-то важное, но он не мог расслышать, что. Прошло много времени, прежде чем он научился вычленять этот голос, и был немало разочарован, осознав, что голос просто монотонно перечисляет и описывает события его жизни. Однако, настроившись на эту волну, он уже не мог отключиться, а однажды, с великим изумлением, услышал о событиях, которых не было. Но они наступили, не вскоре и не сразу, а как бы плавно перетекая в реальность через щель между сном и явью, – тогда он понял, что голос, проскочив настоящий момент, пересказывает события будущего. Однако и это понимание оказалось не окончательным – со временем он осознал, что голос мог комментировать и даже показывать картинки событий, которые не относились и никак не могли относиться к его жизни. Со временем ему стало очевидно, что это не один голос, а несколько голосов, некоторые из которых могли лгать или сообщать вещи, которые никак его не касались. Но с этим можно было научиться управляться так, как управляются с настройкой радиоприемника – и он научился. Так он управлялся, прослушивая симфонические оркестры из ниоткуда, сомнительные пророчества и чтение текстов на незнакомых, но красивых языках, прерываемое вспышками эротических программ, пока ранение в голову, неучтенное никакими голосами, раз и навсегда не выключило эту ерунду, враз настроив его на правильную станцию. Теперь ему не было нужды крутить ручку – четкий, командный голос дал всегда правильные указания и предупреждал об опасности. Но и опасность стала постоянной – Они узнали о том, что Голос обрел плоть, они явились из тех пространств, где Голос вел ною одинокую борьбу, Они были демоны, одержимые враждебными голосами, и нацелились на тотальное уничтожение. Но Они плохо знали его, эти твари, незнакомые с искусством войны. Они не знали, что человек – искуснейший из демонов смерти, а он сам – лучший из всех. Поэтому он сживал их со свету во тьму, двигаясь во тьме, как тень, – искусно, жестоко и беспощадно.

Уволившись из армии, он некоторое время перемещался по воюющему постсоциалистическому пространству, постреливая то здесь, то там, пока не осел в этом городе в должности начальника охраны небольшой, но вполне процветающей фирмы. Однако расцвет сменился увяданием, в чем он усматривал происки врагов, и владелец фирмы, постепенно увольняя персонал и распродавая имущество, сначала понизил его до сторожа, а потом и вовсе забыл о нем, бросив в никому не нужном здании, расположенном в заброшенной промзоне. Бывший начальник охраны не особенно печалился по этому поводу – его ничуть не удивляла человеческая подлость, и ничуть не беспокоило собственное будущее – он жил в настоящем моменте, располагая собственной крепостью, деньгами за свою и чужую кровь и всем временем во Вселенной в придачу.

Глава 6

Воронцов утюжил территорию, не рассчитывая на успех, но осознавая полезность такой работы, – имена, адреса и подписи опрошенных пойдут в оперативно-поисковое дело, а чем толще ОПД, тем мягче буфер между сыщиком и его начальством. Чтобы иметь-возможность работать по-настоящему, нужно было уметь создать пространство для маневра, умение показать было не менее важным, чем умение делать, шоу-бизнес проник во все сферы жизни, и настоящее действо всегда разворачивалось между картонно-бумажных декораций. Воронцова давно уже перестала раздражать рутина, он хорошо понимал, что если бы сыщику платили только за результат, то ни один сыщик не отработал бы своего хлеба и не стал бы работать за хлеб, не имея возможности выжать каплю масла из этой рутины. Рутина, никчемная, сама по себе, была горючим, на котором работала машина сыска, всегда дающая результат, а некоторой доля коррупции – смазкой для этой машины, без которой машина превращалась в мясорубку, смазанную кровью. Самые мерзкие палачи от ментовки, которых Воронцов знавал в своей жизни, были идеалистами и бессребрениками, полагающими, что вор должен не сидеть в тюрьме, а болтаться на виселице. Никто из них не был сыщиком, они были дилетантами, зеркальным отражением беспредельщиков преступного мира, не играющих по правилам от неумения работать. Воронцов научился принимать правила игры, существующие в сумеречной зоне, в которой он жил, где закон слошь и рядом оказывался беззаконием, где надо было валять дурака, чтобы не оказаться в дураках, и где нарушение закона было правилом игры. «Живешь сам – давай жить другому», – вот было основное правило, которого он неукоснительно придерживался. Он всегда бил первым, никогда не целовал блядей, никогда не спорил с начальством, никогда не нарушал слово и никогда его не давал. Раскрывать преступления, было его работой, а не делом его жизни, – поэтому он и раскрывал их. Он был пьяницей, циником и мздоимцем, как и все сыщики, он играл по правилам, установленным со времен Каина, в игре без правил, называемой жизнью, он утюжил свою территорию, плевал на все остальное, не делал лишних движений и точно знал, что, отутюжив, пойдет и выпьет пива с водкой в подвальной забегаловке у армянина Арутюна.

Он опросил уже с десяток лиц и морд, стороживших какие-то подозрительные склады или слонявшихся за заборами из колючей проволоки, или угрюмо выглядывающих из-за стальных дверей цехов с решетками на окнах, за которыми стучали швейные машинки белых рабынь, – «не видел, не слышал, не знаю», – привычно записывал он, – фамилия, имя, отчество. Закон молчания был законом этих мест, но ментам не хамили и не врали без нужды, менты здесь работали жестко. Половина этих Ивановых, Кириченко и Брегвадзе могла оказаться Сидоровыми, Шматко или Бен Наделами – ну и что? Бумажки ложились в папку, в памяти откладывались лица, лица запоминали лицо мента – вот, что было важно. Лица говорили больше, чем языки, пальцы, ставящие подпись, говорили больше, чем лица, подпись значила больше, чем паспорт.

Быть на виду и видеть всех, как и на сцене, было правилом работы на территории, где ментовсвое лицо значило больше, чем ментовская ксива, и где надежно работало, известное всем ментовское правило «веди себя прилично и мы тебя не тронем», никто не мог отказаться от подписи, спрятать за спину руки в синих перстнях зоновского календаря, нарвавшись на паспортную проверку.

Так, содержательно беседуя и неспешно переползая между кучами мусора от забора к забору, Воронцов добрался до ограждения из великолепной, оцинкованной сетки, высотой метра в три, и немало подивившись, отчего ее до сих пор не сперли. Ему было известно, что за ограждением находилась когда-то фирма с оптимистическим названием «Плюс», но плюс уже давно съежился, перейдя в минус, и тихо увял – створки ворот охватывала цепь, толщиной в руку, которая уже успела проржаветь, так же, как и амбарный замок на ней. Он качнул замок и сразу понял, почему сетку не унесли – из-за угла приземистого, бетонного здания вылетел доберман, здоровенная зверюга и хорошо откормленная, значит, там кто-то был. Собака затормозила у ворот и молча уставилась на него желтыми глазами. Воронцов усмехнулся – ему показалось, что тварь с ненавистью кривит черные губы, – совсем, как его бывшая жена. Он дернул цепь, но собака не подняла суматошный лай, который мог бы привлечь хозяина, а только ниже пригнула голову и задрожала горлом, из-под верхней губы выползли длинные, белые клыки. Он сунул руку под полу пиджака, собака мгновенно метнулась в сторону и зигзагом ушла на пятьдесят метров от заграждения – за пределы прицельного выстрела пистолета. Воронцов удивленно присвистнул – такая тренировка стоит немалые деньги, и такую собаку никто не бросит издыхать за проволокой. Он вспомнил изгрызенное лицо трупа и медленно потянул из кармана пачку сигарет – это становилось интересным.

Рядом со зданием «Плюса» находилась квадратная башня непонятного назначения, но все называли ее «элеватор». Насколько Воронцов знал, фирма ее никак не использовала. Но что можно было знать наверняка об этой фирме и об этом месте? Возможно, там и был элеватор когда-то – в верхнем части кирпичного сооружения, высотой метров и семьдесят, торчал кусок чего-то, похожего на наклонный коридор, остальное валялось внизу, на захламленной территории «Плюса». «Блеск и нищета куртизанок», – подумал Воронцов, обходя периметр в сопровождении собаки за сеткой и на безопасном расстоянии. Блестела оцинкованная сетка, блестели глаза твари, бесшумно переходящей из ген и развалин на свет солнца, бетонная коробка «Плюса» казалась относительно новой – все остальное было тлен и нищета. Там уже успели вырасти деревья, никаких следов пребывания людей, никакого движения не просматривалось. Сетка ограничивала территорию с грех сторон, с четвертой она была замкнута старым бетонным забором, основательно запутанным «колючкой», за забором тянулось заросшее сорняками поле, за полем – лесной массив.

Воронцов прикинул расстояние отсюда до места преступления – выходило, около километра. Не рядом, но и не слишком далеко. Мог ли тот, кто кормил собаку и приглядывал за остатками «Плюса», что-то видеть или что-то слышать? Мог, если бы убийство произошло днем, и если бы забрался на башню. Собственно, «элеватор» доминировал над большей частью промзоны, но кому пришло бы голову туда лезть? Могла бы черная тварь за проволокой оставить следы своих зубов на одном из тел? Могла, если бы кто-то специально выпустил ее из-за ограждения, но здесь было полно и других собак, в том числе и сторожевых. Мог ли хозяин собаки быть как-то причастен к преступлению? Мог, так же, как и любой другой из насельников промзоны, если только не сидел в это время дома, за десять километров отсюда, и не пил пиво перед телевизором. В общем, побеседовать со сторожем было интересно, но не настолько интересно, чтобы, рискуя задницей, лезть через ограждение или продолжать слоняться вокруг под припекающим солнцем, как будто уже и не пора пить пиво и как будто ему и не предстоит слоняться здесь и завтра, и через год, и до скончания дней своих.

Воронцов затоптал окурок, помочился под забор и, блестя лысиной, побрел прочь – заканчивать день в подвале у Арутюна.