Текст книги "На снегу розовый свет..."

Автор книги: Александр Дунаенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Убивать его никто не собирался. Да и насиловать Аляпкину бандиты особенно не рвались. Она даже обеспокоено на песке зашевелилась.

Раздевшийся до семейных трусов, Юрок не мог оторваться от палочки шашлыка. Санёк плескался, фыркал в середине омута. Бригадир Толя нагишом стоял возле Аляпкиной, но у него было ощущение, что он немного поспешил. Получалось, что кроме него никому эти половые игры были не нужны. И как в такой стране не будут проблемы с демографией? Вон, набежали на Русь татаро–монголы, осеменили женское население – и окрепла русская нация. И через триста лет благодарные потомки свергнули ненавистное иго. Да и всякие половцы изрядно потрудились, чтобы ещё одним нашим современникам, скинхедам, не стыдно было за свои арийские черепа…

В общем, было тут над чем подумать и даже пофилософствовать. И по всем статьям выходило, что обратной дороги нет – нужно действовать. Если ты ещё к тому же и патриот.

И, в конце концов, всё разрешилось благополучно. Девицу изнасиловали. Она не то, чтобы очень сопротивлялась – она не сопротивлялась совсем.

Решившемуся, наконец, Юрку, она сказала, когда он взялся раздвигать ей колени: «Вы за это ответите». И отвернула от него лицо, чтобы не смотреть в глаза этому скоту–насильнику. То же самое сказала Аляпкина и бандюге–бригадиру, напомнив ему, что она ещё девушка.

Санёк так и не подошёл и в оргии не участвовал.

А бригадир, после того, как удовлетворил на Аляпкиной свои животные инстинкты, ещё не надев трусов, с мокрым обвисшим членом подошёл к Старкину и спросил: «А, может, ты тоже хочешь? – Иди». Наглец. Ничего святого.

Но, хотя Аляпкина после бандита–бригадира лежала совершенно общедоступная, Гурий Львович не пошёл претворять в жизнь свою недоделанную мечту. Гордо он смотрел в сторону, в даль, за горизонт. Не нужно ему подачек от этих нелюдей.

А нелюди ещё раз искупались, уселись вокруг кучи шашлыков, фруктов и прочей закуски. Выпили несколько бутылок водки, поспорили до хрипоты.

Гурий Львович старался в их сторону не смотреть. Внутренний голос подсказывал ему, что добром всё это не кончится. И дурные предчувствия его не обманули.

На Старкина упала чья–то тень. Он её почувствовал кожей, потому что сразу резко похолодало. Подошла эта морда, этот выродок, бандитский бригадир. Тронул Гурия Львовича за плечо. «Это конец» – подумал биолог. У которого ещё всё могло быть впереди. Сейчас начнут убивать, как свидетеля. Он втянул голову в плечи. Ведь сказано же в Библии: «Не греши. Зачем тебе умирать раньше времени?». А время, по мнению Гурия Львовича, ещё совсем не пришло. Ну, беспокоит слегка простата, но с этим жить ещё можно.

Согрешил: польстился на дуру Аляпкину. И не трахнул, а теперь вот – погибать приходится. Нужно было соглашаться, когда этот отморозок приглашал после себя на Аляпкину. Пойду, если спросят, какое последнее желание. Поживу ещё минут пять лишних. Хотя, не спросят. Не те времена. Замочат, как лишнего котёнка…

Толян ещё раз пихнул в плечо Старкина. В руках он держал бутылку водки и букет из шашлыков: «Мужик, ты это… не обижайся… да и это… она же, в принципе, сама… Она тебе кто?..» Не дождавшись ответа, добавил: «Мы тут новую тачку приехали обмыть… Вот… от нашего стола – вашему столу…». И, не найдя, куда положить свои скромные дары, потому что кругом песок, снова подошёл к Аляпкиной и опустил продукты на скомканное одеяло, прямо между её ещё раскинутых нараспашку ног.

Бандиты ещё немного посидели, поговорили, потом сели в свою серебристую машину и уехали.

* * * *

Толян давно мечтал купить себе крутую машину. Все мечтают. Но у большинства россиян, неизвестно почему, понятие «крутая» несовместно с понятием «отечественная». Неизвестно почему, Толян мечтал о российской марке. Что–то ему в голову втемяшилось, что наши машины больше приспособлены к нашим дорогам, к ним легче доставать запчасти, да они и дешевле. Друг Витя многократно его отговаривал. Что, мол, не будешь ты из–под неё вылазить. Мол, российскую машину уже после покупки нужно ремонтировать. Но Толян на это весьма резонно отвечал: «А руки на что?».

И купил. Машина называлась «Баргузин». Очередное чудо советского автомобилестроения. Одиннадцать штук баксов. Поддержал Толян отечественного производителя. Пригнал машину с завода, засучил рукава, взялся все детали скручивать воедино. В принципе, оказался прав. Где–то что–то подпилил, подбил молотком, что–то подклеил – ничего. Можно ездить. Если раз в неделю гайки подтягивать, то нигде и не гремит. На заводе честно предупреждали: хочешь, чтобы не гремело – это ещё одиннадцать штук. Выходит, Толян на покупке своего «Басурмана» ещё и наварился.

Покупку решил обмыть с друзьями. Пока – просто символически, в узком кругу, бригадой. Бригадой не в смысле бандитами–головорезами–уголовниками, а – обыкновенным рабочим коллективом слесарей–ремонтников с газокомпрессорной станции. Откуда, кстати, деньги на машину взял? Опять–таки, без единого убийства. Уловил момент – продал акции Газпрома, взял в банке ссуду – и громыхающее чудо «Басурман» – «Баргузин» в кармане.

Собрались обмывать, а гулять–то и не с кем. Витёк на сессии. Мастер, Сергей Николаевич, затеял с начальством тяжбу, ему не до праздников. Оставались Юрок, да киповец Санёк.

С утра на работе оформили плановый выезд на газопровод. По дороге заехали в Новоорск, на базарчик, накупили водочки, шашлыков, бананов и свернули к речке. Да, там же, на базарчике, решили постричься. И парикмахерша, желая сделать приятное молодым ребятам, постригла всех «под бандитов». А они и не обиделись. Бандитом, как и проституткой, сейчас быть престижно. Каждый россиянин, которому по разным причинам не удалось достигнуть таких вершин, втайне им завидует.

Вышли из парикмахерской, глянули друг на друга и расхохотались. Особенно походил на крутого громилу Толян: короткая толстая шея, широкие накачанные плечи, кривые, как у Бельмондо, ноги.

И вот в таком виде, на серебристом Толяновском «Басурмане» и свернули друзья к речке. С шиком, на скорости подъехали. На песке Толян красиво затормозил: кто сказал, что на российских машинах тормозов нету?! Подушек безопасности нету, а тормоза есть. Их ещё в аэродинамической трубе продувают.

Толян открыл дверь, стал выходить, когда пыль ещё не рассеялась и тут же, с подножки, чуть не наступил на абсолютно голую девицу. Чуть, блин, не наехали, не задавили. При более внимательном рассмотрении обнаружилось, что девица не одна, а возле – ещё какой–то худосочный мужичонка в сатиновых трусах.

Всё случилось достаточно неожиданно. Наверное, нужно было поздороваться, но вместо этого Толян спросил: «Что? Играетесь?». И улыбнулся доброжелательно. Мужичонка невежливо отвернулся, а рыжая девица от растерянности раздвинула ноги. Почему–то между ног у неё торчала соломинка. Из вежливости, Толян взялся за кончик соломинки и осторожно её вынул и, чтобы как–нибудь разрядить обстановку, дружелюбно провёл ею по гладко выбритому лобку девицы. Она же, как будто спохватившись, торопливо прикрыла себя ладошкой и сомкнула колени так, что это больше походило на неуклюжее кокетство, чем на испуг.

Мужичонка в сатиновых трусах отодвинулся ещё дальше и вовсю изображал из себя человека постороннего.

– Ребята, может, и мы поиграем – пошутил Толян, обратившись к товарищам. Но они к предложению отнеслись серьёзно. Санёк стал опять рассказывать о том, что собирается уехать в Израиль, и уже сам себе дома сделал обрезание. Ему сказали, что теперь в Израиль уже не берут всех подряд, только обрезанных. Санёк однажды сильно напился и срезал себе конец наискосок. Показал в синагоге, там сделали компьютерную томографию, сверили со стандартами, (эталон, говорят, лежит почему–то в Париже, под стеклянным колпаком) и самодельную конфигурацию забраковали. Обещали помочь бесплатно, прооперировать повторно, если женится на дочери местного раввина. В настоящий момент у Санька ещё пекло после его эксперимента, и он первым делом побежал окунаться в речку.

Пока Толян пытался уговорить друзей, девица пробурчала: «Вы за это ответите, дураки. Я ещё девушка».

По всему выходило, что отдаваться просто так первым встречным она не хотела, но, видимо, была совсем не прочь оказаться изнасилованной какими–нибудь негодяями. Наверное, её подспудные желания ещё сковывались присутствием онемевшего мужичонки, который, хоть и повернулся ко всему спиной, но был свидетелем.

Юрок же, в принципе, и не прочь был поиграться с голой девицей, которая так неожиданно и так кстати свалилась им всем под ноги. Юрок только–только и вот–вот отправил жену в родильный дом, и ему бы для радостного ожидания совсем бы не помешал этакий, слегка разнузданный, победоносный мальчишник. Но был у Юрка тайный комплекс. Ему казалось, что у него очень маленький член. Кроме него, это больше никому не казалось. Над ним давно посмеивались в бане друзья, и даже супруга, хватив как–то лишнюю пинту пива, вдруг брякнула ни с того ни с сего, что у Юрка там смотреть не на что. За что и получила в пятак тут же, не отходя от кассы. Юрок после такого её замечания недели три стеснялся даже раздеваться при свете в супружеской спальне, а уж про половую жизнь и говорить нечего.

Вот и теперь Юрок делал вид, что не слышит радушных приглашений Толяна. Раскладывал закуски и старался чем–нибудь себя отвлечь от провокаций.

– Слышь, Юрок, – опять позвал Толян – она говорит, что ещё девочка. Не в обиду, – начни ты, чтобы ей больно не было.

Тут бы, конечно, Юрку в самый раз и обидеться. Опять эти гнусные намёки, оскорбления… И, будь он лет на тридцать старше, он бы так и сделал – обиделся бы. Но в двадцать шесть лет кто откажется от голенькой девушки, которая уже лежит прямо для вас на золотом песке посреди солнечного лета? Только покойник. Или тот, кто старше вас лет на тридцать.

А тут ещё этот Толян – и что ему в голову пришло, вот же придурок – наклонился над бритой девичьей тайной и прямо в неё плюнул. Чтобы, значить, облегчить этой мочалке предстоящие страдания. А потом опять наклонился и ещё туда густо высморкался. Забил снаружи соплями всю щель, как зашпатлевал. Обеспечил, так сказать, комфорт подручными средствами. Мымра дёрнулась, как будто ей туда кипятка плеснули. Ничего, нужно привыкать. Потом подобное будет повторяться всю женскую жизнь. Хорошо ещё, что Толян с Юрком друганы, и тот не побрезговал. Понял, что Толян хотел, как лучше. Оно, и действительно, прошло всё потом в соплях, как по маслу. Девица даже ничего и не почувствовала. Она, наверное, так и не поняла, зачем этот бандюга, которого все тут называли Юрок, – зачем он на неё ложился? Вроде как должен был насиловать… Забыл, что ли?..

В общем, за весь трудовой коллектив пришлось отдуваться Толяну.

Девица так, в недоумении, и оставалась лежать с раздвинутыми ногами. А уж Толяну было, что ей показать. Тем более, за друга было обидно. За его однобокую радость. Выпил сейчас рюмашку, после трудов своих неправедных, и сияет, как будто гору перевернул. А гора вон, лежит, и, видать, тайком ухмыляется. Не видала она ещё настоящего мужика.

Картины эротического секса, которые только что прошли перед глазами Толяна, сильно его распалили. Правда, девица, угадав его недвусмысленные намерения, опять повторила свою страшную угрозу: «Вы за это ответите». И настырно добавила: «Я ещё девушка».

Нашла, чем отпугнуть. Толян ещё больше разбух и окончательно затвердел. Он отбросил все условности и решительно полез на целомудренную пляжную находку.

Но ничего у него не получилось. Правду говорила мочалка: девица она. Сколько Толян себя ни напрягал, сколько ни тыкался в свои сопли и Юркову сперму, а войти внутрь не мог. И девица стала стонать и ёрзать от его безрезультатной агрессии. Улучил Толян минутку, решил глянуть, что же там происходит. И сам испугался. Его самый любимый на организме предмет удлинился, а головка раздулась и достигла размеров величиной с кулак. Было бы в самый раз такой головкой кому–нибудь по лбу съездить, но пытаться её просунуть в женщину…

Мымра торжествующе смотрела на Толяна. У неё на лице, правда, выступили слёзы, но весь вид её говорил: «Девушка я, девушка!», и еще, что уже читалось по ней без всяких текстов: «Вы за это ответите!».

Толян всего несколько мгновений испытывал замешательство. Обнаружить вдруг у себя член длиной с полметра – это ли для мужчины трагедия? Да это праздник, с которым сравниться может только 7 Ноября, День Великой Октябрьской социалистической революции! Да это же второе рождение! А он ещё и стоит, как сосна корабельная!

И такая красота требовала неотлагательного применения. Не скакать же с ним по берегу! Тут вон, кстати, и женщина застыла в ужасе, но всё же и в ожидании. Встретишь настоящего мужчину – тут уж не обойтись без страданий. Видимо, придётся потерпеть. Но что он медлит?

Оправившись, Толян попытался рассуждать трезво: в конце концов, выходит же из женщины целый ребёнок. И Толян опять взглянул на себя: да нет, у него меньше, да и тоньше, чем ребёнок. Подумал: наверное, как у армяна. Не зря же их русские бабы так любят.

Толян представил себя армянином и почувствовал в себе неумолимый кавказский задор и темперамент. Вот ведь: ещё минуту назад чуть он не смалодушничал, чуть не поцеловал эту мочалку! Кто ж их целует! Толян приставил свою новообретённую гордость к болотистой морщине и налёг всем своим весом, напрягся, как штангист и услышал – что–то хрустнуло, подалось. Разошлись–таки, косточки тазика! Девица одновременно застонала и закатила глаза. И тихо непрерывно выла до тех пор, пока Толян не вошёл в неё весь, без остатка, упёршись там, внутри, в желудок, печень, или же в гортань. Водянистые глаза девицы вылезли из орбит, зрачки слегка растопырились. Однако вековые традиции любовных отношений требовали движения не только поступательного, но и возвратного. Следуя этим неписанным правилам, Толян потащил обратно свою корабельную мачту и обратил внимание, что его партнёрша испытывает–таки к нему ответные чувства. Это было заметно по глазам, которые, по мере вынимания сосны, вначале возвратились на место, а потом, видимо, вследствие возникшего вакуума, ушли глубоко в глазницы и даже там расплющились. В дальнейшем, по мере развития отношений, глаза рыжей мочалки так и продолжали в такт размашистым движениям Толяна, то выпучиваться, вылезать из орбит, то делать обратный ход, прятаться в глубине её таинственного черепа. В этих условиях Толяну не испытать мужского оргазма было никак не возможно, что он и осуществил с присущей ему прямотой. Кульминация чуть не стоила девице окончательной потери зрения, потому что её глаза готовы были лопнуть, и только молодость, да, только молодость спасла девушку от ослепления.

Дело в том, что в молодом возрасте роговица глаза обладает эластичностью, и многие стрессовые ситуации не оказывают пагубных последствий на зрение наших юношей и девушек.

К этому лирическому отступлению можно добавить, что Санёк с Юрком, вместо того, чтобы завистливо наблюдать за исходом схватки, всё это время поедали шашлыки с бананами и яростно спорили, какое давление нужно подавать на третий регулятор, если газ идёт по второй нитке. Вот ведь: собрались по случаю покупки новой машины, а о ней ни слова. Выпили по рюмке – и о работе, опять про неё, любимую.

После выброса семени Толян как–то обессилел. Если бы не хрипы девицы, с которой он только что породнился, то он бы на ней так и уснул. Но женщина терпеть может только мужчину двигающегося (homo mobile). К какой бы весовой категории он не принадлежал. А вот неподвижный мужчина почему–то вызывает у женщины ощущение, что на ней не просто неимоверная тяжесть, а труп хама. Если представить, что на комиссии Толян медицинские весы надавил до упора, до ста двадцати килограммов, то можно представить ужас девушки, на которой он благодарно обмяк. Она уже хрипела и могла просто задохнуться. И тогда Толян окончательно очнулся, приподнялся, опершись на локти, и в первый раз внимательно посмотрел на предмет своего недавнего сумасшествия. Баба, как баба. Розовые губы полуоткрыты. До сих пор, видать, ждёт поцелуя. Интересно, она кончила? Наклонился, припал к губам. Нет. Никакой реакции. Значит, не кончила. Всё–таки, её постулат, что она была девственницей, мягко говоря, вызывал сомнения. Кроме стонов – никаких признаков. Кто может угадать, отчего женщина стонет – от боли, или от счастья? Ладно, будем думать, что потерпевшая в детские свои годы перелезала через забор. И забор на её девичьем пути попался – ох, какой высокий!..

Толян встал, отряхнулся от песка. Взглянул на себя и опять восхитился. Несмотря на то, что всё закончилось, выдохшийся член продолжал свисать до колен. В голове мелькнуло: может, он таким и останется? Хоть бы остался… Даже тяжело – аж колени подгибаются. Но тяжесть какая–то приятная. Вот ведь: и болтается, и не мешает. А как ходить–то с ним приятно!.. Чувствуешь себя крутым, как депутат с мигалкой.

А мог и нос так, ни с того, ни с сего, вырасти. Был бы хобот. Тоже вроде и толстый, и длинный, а радости, точно, не было бы никакой. Это, наверное, слону радость. Интересно, слон, если у него импотенция.… Да, у них со слонихой в этом смысле есть фантазийные варианты…

И вот почему у слонов крепкие семьи!

Толян подошёл к мужику, который под шумок успел натянуть на себя брюки и продолжал нервно чертить на песке какие–то иероглифы. Толян дружелюбно тронул его за плечо: «Мужик, ты, может, тоже хочешь? Иди, она девка клёвая». Но мужик не оценил широкого жеста. Дёрнул плечом, руку Толяна сбросил. Может, обиделся за что…

Толян пошёл к ребятам, взял несколько палок шашлыку, бутылку водки, вернулся: «Мужик… ты это… не обижайся… Мы тут новую тачку приехали обмыть… Вот – от нашего стола – вашему столу…». Посмотрел, куда бы положить шампуры. Кругом песок. Пошёл опять к знакомой своей девице, которая так и лежала с раздвинутыми ногами на одеяльце. Толян сорвал большой лист лопуха, положил его девице между ног на одеяло, сложил туда шашлыки, водку. Повторил: «Вот… от нашего стола – вашему столу…».

Надел, наконец, трусы. Польза от них получилась незначительная: мужской стыд высовывался из них книзу, как минимум, на банан. Надел на него носок, но, как оказалось, это не выход из положения. Тем более, носок оказался красным. Стал напяливать джинсы – нога в одну штанину с дополнительным органом не умещалась. Вдобавок, органу было больно. Достали из машины спецовку. А наша спецодежда, штаны, в частности, всегда шьются на перспективу, такую, как, например: а вдруг у вас когда–нибудь длинный член вырастет? Вот Толяну случай и представился. В другой штанине осталось ещё место для огнетушителя.

Друзья, правда, то ли шутили, а, может, и всерьёз говорили, что ему летом всё–таки можно ходить просто в трусах, с носком навыпуск. Не прятать такой феномен нужно, а с гордостью его носить. Но проблема разрешилась сама собой. Уже к вечеру, по возвращению домой, Толян почувствовал в своём комбинезоне привычный простор, и, когда его сбросил, то уже не увидел и не нашёл там ничего особенного. Почему–то хотелось заплакать. Было ощущение, что выиграл в лотерейный билет ещё одного «Басурмана», а потом билет этот потерял. Или – будто приснилось, что выиграл…

Бандиты уехали. Гурий Львович не верил, что всё обошлось. Что их с Аляпкиной не покалечили, не убили. Правда, девушка пострадала. Но и она как–то, против ожидания, бескровно.

Старкин отбросил свою пишущую хворостинку, встал. Ноги не повиновались, но педагог чувствовал за собой какой–то долг пойти, утешить Аляпкину. Ведь это он привёз её сюда, на этот пустынный речной бережок. А потом… Она же понимает – он ничем не мог ей помочь. Полез бы защищать – уже, может, и обоих в живых–то не было.

Гурий Львович подошёл к потерпевшей, которая продолжала лежать с растрёпанными рыжими волосами и с шашлыком на листе лопуха между ног. Сел рядом. Аляпкина шевельнулась и тоже села. Оба молчали. О чём тут разговаривать? Парой часов раньше меж ними маячила перспектива каких–нибудь близких отношений. А на пути к ним – вступительные игры с намёками, взглядами, прикосновениями. Она, Аляпкина, хоть и дура, но всё же женщина. Ей тоже всё это предварительно надо. А теперь – какие уж тут намёки. Сидит рядом голая девица, изнасилованная двумя мужиками, обляпанная с ног до головы соплями и спермой. А он, когда над ней глумились эти варвары, сидел рядом и делал вид, что ничего не замечает, что его это не касается.

Виноват, мадам, виноват. Виноват – прощения нет. Гурий Львович осторожно полуобнял тёплую Аляпкину за плечи и чуть привлёк к себе. Она как–то доверчиво, будто ища запоздалой защиты, подалась к нему, прижалась.

И тут, к своему удивлению, Гурий Львович ощутил, что в нём зреет желание. Совсем как бы неуместное при данных обстоятельствах. После всего пережитого в этом было что–то противоестественное. Плоть разбухала, твердела, грозила разорвать внутреннее сатиновое бельё. Доставать её сейчас и показывать Аляпкиной, перед которой только что размахивали такими же похабными предметами распоясавшиеся бандиты, казалось кощунством. Она сейчас так ему доверилась, прижалась… Наверное, даже простила его за минуты слабости и малодушия, а он… Нет, он не будет этого делать, – сказал себе Гурий Львович, одновременно поглаживая Аляпкину по голым плечам и прижимая к себе. Нет, он её не обидит, повторил себе педагог Старкин и, продолжая одной рукой обнимать Аляпкину, другой провёл по её волосам. Аляпкина не напряглась, не обиделась. Напротив, она как–то ослабела, откинула голову назад и закрыла глаза. А губы её, помятые и потрескавшиеся от бандитского насилия – губы приоткрылись. И тело изогнулось так, что прямо к носу Гурия Львовича придвинулись круглые, подрагивающие от своей упругости девичьи груди с напрягшимися розовыми сосками. Они окончательно вывалились из своего полулифчика. И – не стерпел Старкин – припал жадным ртом к соску, к тому, что ближе, и который торчал прямо в его сторону. А девица, дура Аляпкина, не отстранилась, не шарахнулась. Она обеими руками обхватила голову Гурия Львовича и сильнее её к груди прижала, да так, что он чуть не задохнулся. Нужно ли говорить, что после этого Старкин потерял над собой всякий педагогический контроль. Вернее, он на него плюнул. Торопясь, судорожно Гурий Львович стал расстёгивать ремень на своих брюках, рванул его так, что лопнула натуральная китайская кожа, и вдребезги разлетелся замок–молния. Всё, что было необходимо для предстоящего будущего, само вырвалось из штанов, и Гурий Львович опрокинул Аляпкину, жёстко ухватил её за груди, закрепившись таким образом на местности, и с плеском и с очевидным хрустом воткнул окоченевший член под бритый лобок. В первые секунды он даже не обратил внимания на ту природную особенность Аляпкиной, что глаза её обладают удивительным свойством то вылезать из орбит, а то – прятаться, уходить вглубь. Некогда было Гурию Львовичу следить за такими мелочами, не до того. Он двигался в Аляпкиной резко, яростно, ненасытно. Как будто в первый раз. И, как будто, в последний. Было как–то непривычно плотно и это возбуждало ещё сильнее. Старкину казалось, что с каждым движением он становится в Аляпкиной чуть больше, и ещё больше (хотя – куда уже больше) – твердеет. Такое вечно не могло продолжаться – тут уже никуда не денешься – крыша у Гурия Львовича съехала окончательно, и он разразился мощным выбрасыванием семени в раскалённое то ли от страсти, то ли от безжалостного трения, лоно Аляпкиной. Вылилось с полведра. Может, чуть меньше. Как биолог, Старкин понимал, что так не бывает, но факт был налицо. И на лице Аляпкиной, и на животе. И шашлык, что был у девушки сложен между ногами, тоже пострадал. (Гурий Львович, по вредной мужской привычке, хотел предохранить Аляпкину от нежелательной беременности и, хотя с некоторым запозданием, член из неё вынул). Но семя, против обыкновения, не ограничилось двумя–тремя струйками, а продолжало мощно пульсировать ещё минут пять, покрыв всё тело Аляпкиной сопливой киселистой массой. Кого–то, быть может, от такого зрелища и вырвало бы, но Старкин ощутил себя могучим суперменом, демиургом, хотя уже и ослабленным неизвестной ему доселе страстью. Он снова повалился на мокрую, скользкую Аляпкину и, не обращая внимания на сплошные сгустки и слизь, стал осыпать поцелуями её плечи, губы, волосы, грудь… И у него снова возникло желание. Видимо это почувствовала и Аляпкина, которая в самозабвении под Гурием Львовичем заизвивалась, скользя бёдрами ему по гениталиям. Очень продвинутая оказалась девственница. Теми же бёдрами она услышала новое отвердение члена Гурия Львовича, но не испугалась, а схватила его мокрого, ослизлого, своей мокрой ладонью, сделала несколько ласкательных движений, будто пыталась доить и потянула к себе, привычно уже раздвигая ноги…

Всё повторилось ещё раз. И ещё несколько раз. Потом они, обнявшись, оба уснули и проснулись, когда уже солнце клонилось к закату…По пробуждении Старкина ожидало открытие. Что–то мягкое, тёплое и длинное лежало у него между ног. Вначале Гурий Львович его потрогал, а потом решился посмотреть. Его изумлению не было границ. Член у него вырос. Он стал длинным и толстым, как у соседского ишака. Как биолог, как материалист, Старкин понимал, что такого не бывает и такого не может быть. Хотя, в известном смысле, это и приятно.

Аляпкина следила за взглядом Гурия Львовича, за его рукой и тихо улыбалась. Педагог даже застеснялся и попытался прикрыть ладонью свой откровенный стыд. Ему это, естественно не удалось. Нужно было три, четыре ладони. Аляпкина приложила свою… Нужно ли рассказывать, к чему это привело? Член медленно налился кровью, раздражённый, поднялся и встал, как кобра, покачиваясь, готовый к броску. Тогда встала и Аляпкина с растрёпанным лифчиком, поверх которого слегка обвисали груди, уже неоднократно побывавшие в любовной переделке. Лифчик тут был уже явно ни к чему. Аляпкина дотянулась до застёжки на спине, ловко её сковырнула и отбросила корсетное изделие в сторону. Отряхнула с себя песок и, расставив ноги, оказалась над Гурием Львовичем, прямо над коброй. Старкин двадцать лет был женат, а ни разу не видел женщину вот так, снизу. Тем более, голую. Да и себя с таким членом он видел впервые. Ах, как он снова напрягся, отвердел, как стал вертикален!.. Вот какую вертикаль власти установить бы в России! И нанизать на неё олигархов! Вот был бы порядок!..

Аляпкина руками раскрыла, раздвинула себя внизу и слегка наделась, присела мокрыми, обляпанными семенем губами, на глянцевую головку растревоженной кобры. Качнулась несколько раз, так, что теперь от счастья глаза закатились у Гурия Львовича и медленно, с опаской, со стоном во всю его длину или высоту, опустилась до основания, и вся змея благополучно в ней скрылась.

У них у обоих уже не было сил заниматься любовью. И поэтому Аляпкина, оставляя внутри себя напряжённого Гурия Львовича, наклонилась, прилегла, прижалась голыми грудями к его груди, и опять неверному мужу сделалось хорошо. Так, как не случалось никогда раньше.

Уже в сумерках им захотелось есть, они вспомнили о еде. Со смехом стали искать пожалованные им бандитские шашлыки. Полузасыпанные песком, разбросанные вокруг шампуры с кусками мяса показались невиданным деликатесом. Гурий Львович подсовывал своей подруге лучшие куски, сдувая и отряхивая с них песчинки. Открыли и водку, и отпили по глотку прямо из горлышка…

* * * *

С того жутко–памятного дня в семейной жизни Гурия Львовича произошёл радикальный надлом.

Во–первых, по возвращении из поездки, Гурий Львович пошёл мыться в ванную, и жена, Снежана Игнатьевна, как обычно, зашла помыть ему спинку. Намылив мочалку, она было уже и принялась за это рутинное занятие, как вдруг… Вообще, Снежана Игнатьевна все двадцать лет совместной жизни с мужчиной Гурием Львовичем, старалась избегать смотреть туда. О детородном предмете супруга она имела мысленное представление. Нет, ну конечно, обстоятельства иногда всё–таки ставили её в ситуацию, когда жизненная правда представала перед ней в своей вопиющей наготе. Куда от этого убежишь, если уж выходишь замуж, но сеансы эти носили вынужденный, если не сказать – подневольный характер и ничего, кроме неприятного осадка в чистом сердце Снежаны Игнатьевны, не оставляли. Говорить же о том, что она, например, как иные извращенки, хотела бы вывесить в спальне портрет мужниной гениталии во весь рост – такого не могло случиться с ней, нормальной советской учительницей, и под расстрелом.

И вот, значит, занесла Снежана Игнатьевна руку с намыленной мочалкой над спиной Гурия Львовича – и – чуть мочалку не выронила. Сдавленно вскрикнула остановившимся лицом: – Гуря, откуда у тебя это такое?

А дело в том, что, как у Гурия Львовича в тот день член вырос, так больше в прежнее, общечеловеческое своё состояние, и не вернулся. И – Не знаю, – честно ответил супруге Гурий Львович, – и стыдливо потупил глаза. А в ванной у него между ног (которые, между прочим, какой были обыкновенной длины, такой и остались) – в ванной между его ног колыхался в мыльной воде член, как минимум, кавказской национальности, а то и вовсе от какого–нибудь Луция, которого, за величину совокупительного органа, назвали Золотым Ослом.

Орган Гурия Львовича, помимо воли хозяина, почувствовав на себе изумлённый взгляд Снежаны Игнатьевны, благодарно на это отреагировал: зашевелился и стал выползать из ванны, толстея и поворачивая вправо и влево любознательную головку. Всё это выглядело бессовестно и нагло. К собственному ужасу, впервые за все годы кристальной и непорочной половой жизни, в голове Снежаны Игнатьевны мелькнуло, и даже на пару секунд задержалось, ослепив, ненормативное слово «Хуй!!!». Снежана Игнатьевна с отвращением швырнула в воду мочалку и с криком: – Фу! Какая гадость! – вылетела из ванной.

Гурий Львович был огорчён лишь отчасти. Его не удивило поведение Снежаны Игнатьевны. Внутренний голос подсказывал, что теперь перед Гурием Львовичем все дороги открыты, все пути. И любая красотка теперь ему по плечу.

Уже на другой день он подкараулил Аляпкину по дороге в клуб и без особого труда уговорил её заглянуть с ним в пустующую баню, которая работала только по пятницам и в субботу. И Аляпкина даже не спросила, зачем, только на пути к бане всё твердила: «Да ну, неудобно, а вдруг кто увидит…». После пятого свидания ей уже было всё равно, где, на чём и как. Вот сказал бы ей Гурий Львович, чтобы средь бела дня встала Аляпкина перед конторой на четвереньки раком и ждала его, запрокинув на голову свою цветную юбку – так на минуту не задумалась бы! Встала бы ещё с утра. Наверное, это была любовь. Что без денег делает тебя богатым.