Текст книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3"
Автор книги: Александр Солженицын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]
Изменить отречение на Алексея! – Попытка Государя.
Дневная встреча с Мамá вместо ожидаемой тихой радости успокоения сразила Николая. Едва он вошёл к ней в вагон с холодной ветреной платформы и потянулся обнять её, ища материнского сострадания в несчастьи, уже он был поражён её строгим и даже безжалостным видом. Он не помнил её такой безжалостной, разве когда хотел отставить Столыпина, а она не допустила.
И с первых же слов Мамá уверенно впечатала ему, что он совершил страшнейшую ошибку. Она абсолютно была убеждена, что всё понимала ясно. От большого волнения перейдя на немецкий язык, внушала ему, что он и вообще не смел отрекаться, к этому не было никакой почвы, и уж вовсе не имел права отрекаться за Алексея и не смел перегружать Михаила внезапной ответственностью, от которой сам давно его отучил. И вот – обрушилась вся династия! Он обрушил и погубил дело своего великого отца. И своего деда. И своего непреклонного прадеда.
Боже мой! – всё вновь опустилось и оборвалось в Николае. Только-только стал он возвратно обретать жизненную силу, только-только в ноги его стала возвращаться способность стояния, – и снова одним ударом смято, повалено всё. Он надеялся укрепиться от Мамá, что она поможет ему затянуть душевную рану (а он потом поможет Аликс), – и вот новая рана.
Погубил династию? Он не думал так. Династия – ещё может вернуться, тот же и Алексей, Божьи чудеса неисповедимы. Николай охватывал другую сторону: через своё отречение он искал всеобщего примирения в России, как избежать кровопролития…
А вдовствующая императрица, оком своим и покойного Отца, видела только: он обрушил трон Отца! он обрушил династию! И с ней – Россию!
Но не Россию! но не Россию! – умолял Николай. Боже мой! только-только создалась первая живительная плёнка вокруг измученного сердца – и всё опять раздиралось. Едва-едва он стал выбираться из отчаяния – и снова был ввергнут туда же.
Но даже поговорить, но даже сесть, выслушать, очнуться – были они лишены. На платформе у поезда стояли встречающие – и было бы странно слишком долго к ним не выйти. А дальше – уже был назначен завтрак в губернаторском доме, и нельзя было менять распорядка, надо всем ехать туда. Теперь часа на полтора были закованы их лица, чувства и речь, всё уходило вглубь.
И сухонькая семидесятилетняя старушка, сохранившая и стройность узкой маленькой фигуры, и обворожительную улыбку, обходила строй встречающих, и сын следовал за нею невозмутимо, со светлыми глазами, так что никто не мог проникнуть в трагическое их состояние.
И потом в автомобилях. И потом за завтраком. И при посторонних говорить и улыбаться так, как надо. А в голове – смятенная буря: так что же? так что же теперь?!..
Страшны для нас даже не столько происшедшие события, а – насколько мы в них виноваты: самые мучительные терзания – от своей вины, а не от беды. Теперь Мамá открыла Николаю его вину.
Так – что же теперь?? Боже! Снова разверзлась перед Николаем своя растерзанная, и всё ещё не находимая, но очевидно содеянная ошибка: он – мог бы? он – мог бы остаться русским царём? Он – сам неосторожным поспешным движением сбросил с себя корону?..
Но – как?.. Но что же он должен был делать во Пскове?..
Это – разрывало.
Только после завтрака остались с матерью наедине – и снова в эту боль. И хуже – в долженствование!
Со своей постоянной напряжённой силой убеждения настаивала теперь Мамá, что терзаться – это мало, но он – должен,он – долженпредпринять в исправление! Он – долженвернуть корону себе или Алексею!
О, размозжающий безжалостный долг!.. Но – как это возможно?.. Но ведь это теперь никак не возможно!..
Невозможно себе – значит Алексею. Ведь он даже не пробовал этот шаг. Отчего бы и не удалось? Ведь трон пустует.
Перебирали пути. Хотя не находили. Мамá считала, что с самого начала, если уезжать из Ставки, – он должен был ехать в центр своей гвардии, в Луцк, а не в Царское Село. (Упрёк.) И даже сейчас не поздно, гвардия ему верна!!
Но – как теперь выехать? Но это совсем неудобно!
Долго сидели. Путь – не находился. Но и верно же: поскольку никто трона не занял, и никто на него не претендовал – эта задача была не невероятная: возвратить трон Алексею. Алексей-то – не отрекался! Он – законный наследник, которому уже давно присягнула вся армия – и он не отрекался! Да вся армия будет в восторге! – она обожает наследника! И даже, после отказа Михаила, это был вполне естественный шаг – снова к Алексею.
Расстались с Мамá до вечера. Николай остался, обещав ей начать предпринимать. Такой резкий ветер, не поехал на обычную автомобильную прогулку, только ходил по садику, обдумывая.
О, как давила необходимость действия, когда он так надеялся отдохнуть душой! Даже сегодня утром он, кажется, был счастлив – по сравнению с нынешним несчастьем действовать!
И – какдействовать? Как даже – приступить? К кому обратиться?
Единственная связь с миром у Николая осталась – только генерал Алексеев. Только через Алексеева он мог.
А вот как: он и отрёкся через телеграмму, и через телеграмму же можно это исправить! Вот и всё: послать телеграмму главе нового правительства Львову, Государем же и назначенному: о том, что он переменяет своё первоначальное решение и передаёт престол не Михаилу, а Алексею!
Простое и законное перерешение! Раз Михаил не взял – он передаёт Алексею!
Обдумывал ещё, возвращаясь в дом. Несомненно так. Даже это очень просто.
Из пачки чистых телеграфных бланков на столике взял один и написал от руки, князю Львову: что во изменение ранее выраженной воли он передаёт престол всероссийский сыну своему Алексею. И подписал, как всегда прежде: Николай. Николай такой – один, даже и после отречения.
И чем скорей действовать – тем лучше. Послать эту телеграмму – и сразу сознание, что сделал всё возможное.
Без сопровождения, как уже усвоил, и не надевая шинели, а в кубанской черкеске с башлыком, Николай пошёл в здание квартирмейстерской части.
Его никто не ожидал и не заметил, никто не встречал теперь перед зданием, он сам открыл дверь, сам вошёл, – только вздрогнул внутри дежурный жандарм, вскинул честь, – а Николай уже поднимался по лестнице.
Не застать Алексеева он не мог, Алексеев постоянно сидел на своём месте в кабинете и что-нибудь писал. Так и оказалось: сцепив очки с левого уха и наклонясь совсем близко левым глазом к бумаге, быстро писал.
Николай вошёл. Алексеев встал, поправляя очки.
До сих пор даже и нетрудно – а вот сейчас вдруг трудно: этому генералу, им же на это место поднятому, такому привычному, такому милому, ворчливому, и в комнате, где они были вдвоём, с глазу на глаз, – просто протянуть уже написанную телеграмму почему-то оказалось очень неловко.
Николай замялся. Алексеев тем временем обошёл вокруг стола ближе. Недоуменно.
Чувствуя, что улыбается – и совсем не к месту, улыбкой, может быть, жалкой, Николай вынул сложенный вдвое синеватый бланк и протянул Алексееву застенчиво:
– Михаил Васильевич… Я – вот так решил… Я – перерешил… Пошлите это, пожалуйста, в Петроград…
Алексеев взял бланк, развернул, ещё подсадил очки, стал читать. И вдруг, по острому нахмуру его бровей и строгому взгляду – а у него, оказывается, очень строгий мог быть взгляд, – Николаю показалось, что Алексеев гневается.
Такого между ними никогда не было и быть не могло, но сейчас – так показалось. И у Николая сжалось сердце. И он, чтобы смягчить генерала, поспешил первый сказать:
– Я думаю, Михаил Васильич, это будет хорошо. Мы так всё исправим, всё станет на место. Утвердится.
Алексеев смотрел придирчиво-строго из-под несветлого своего лба, постоянно омрачённого думами. И чуть покосил глазами. И очень-очень тихо сказал, так что и скрипучесть голоса не прозвучала:
– Это – никак невозможно, Ваше Величество.
– Но – почему ж невозможно, Михаил Васильич? – обратился Николай просительно. – Ведь это – моё право, кому передавать престол?
Без обычной предупредительности Алексеев упёрто смотрел из-под нахмура в глаза Николаю. Сказал ещё тише:
– Но оно – упущено, Ваше Величество. Это сделает нас обоих – смешными.
Так он выглядел непреклонно, наброво, так неуговоримо, что Николай не словами, а только глазами решился выразить ему, – пока они близко и прямо смотрели. Глазами выразить тот полуупрёк, который невозможно было полнозвучными словами: «Но ведь и вы же немного во всём виноваты, Михаил Васильич. Давайте же вместе и исправим».
Они стояли молча – и смотрелись. Но Алексеев не моргнул, не смягчился, не отвёл глаз – так и смотрел неуступно, прямо.
А так как словами ничего названо не было, то он мог и не отвечать.
А Николай тоже уже не мог найтись, как ещё. Всё, что он придумал, – вот, он сделал. И теперь искал, куда ему руки деть пустые – опустить, приподнять, взяться за ремень.
Они стояли друг против друга в потерянной паузе, и неизвестно было, как из неё выходить.
Алексеев сказал твёрдо:
– Ваше Величество. Все ваши пожелания относительно Царского Села, и Мурмана, и Англии – я уже телеграфировал главе правительства.
– Спасибо.
– И только одного пожелания, простите, я не счёл возможным сейчас упоминать, по обстоятельствам момента: о возврате в Россию после войны. Сейчас это звучало бы неуместно. А когда подойдёт время, то это само собой…
– Да? – возразил или только хотел выразить возражение Николай. Само собой?.. А всё-таки обидно, почему нельзя сказать о возвращении в Россию.
А с другой стороны – почему они заговорили сейчас об этом, хотя и важном? Произошло затемняющее переключение, и всё неудобнее становилось вернуться к предмету.
Всё неудобнее. А всё – стояли друг против друга. И всё было как будто исчерпано, хоть и уходи, неудобно присесть для разговора. А телеграмма осталась у Алексеева. И хорошо, что осталась.
– Вот так… – сказал Николай, потому что нельзя было совсем ничего не сказать.
– Да… – согласился Алексеев.
С неудовлетворённым чувством, но уже не в силах ничего сделать, Николай шагнул к выходу.
И Алексеев почтительно сопровождал его.
Ниже, на площадке лестницы, ожидал дежурный, подполковник Тихобразов: он пропустил вход Государя и теперь дожидался, чтобы отдать обязательный рапорт.
Государь жестом руки отклонил рапорт и стоял, подглаживая снизу вверх усы двумя пальцами.
И Алексеев стоял, как всегда послушный, руки по швам, в одной – телеграмма.
Ласково-смущённо Государь всё же промолвил:
– Михаил Васильич, так пошлите всё-таки телеграмму.
– Это – невозможно, Ваше Величество, – остро хмурился Алексеев. – Это – скомпрометирует и вас, и меня.
Государь слабо улыбнулся:
– А вы всё-таки пошлите, ну что вам стоит?..
Ещё разгладил усы, большим и средним пальцем. Не дождавшись ответа, протянул генералу руку. Пожал и подполковнику.
И медленно стал сходить с лестницы.
Необычайно медленно, как будто хотел ещё вернуться сказать. Или услышать.
Но ничего не услышав, от середины лестницы пошёл уже без колебаний.
И Тихобразов – за ним.
* * *
За царское согрешение бог всю землю казнит
* * *
426(по «Известиям СРСД»)
КОНЕЦ РОМАНОВЫХ-ГОЛШТИНСКИХ…В ТЮРЬМУ величайшего преступника, атамана разбойничьей шайки! – вот голос народа. Ещё позволяют ему издавать манифесты, и он передаёт нас своему брату как наследие!
ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ ОФИЦЕРАМИ И СОЛДАТАМИ. Российская демократия будет стремиться, чтобы место постоянной армии заняла народная милиция, всеобщее вооружение народа. А в ожидании того – немедленно освободить армию от позорных порядков. Все шаги в этом направлении должны быть сделаны немедленно. Эти первые шаги и есть Приказ № 1.
ОТ СОВЕТА РАБОЧИХ ДЕПУТАТОВ.Граждане! Принимая во внимание, что остановка трамвайного движения сопряжена со значительным неудобством для населения… постановил возобновить трамвайное движение. Население Петрограда приглашается: не препятствовать правильному движению трамвайных вагонов… аккуратно вносить проездную плату… немедленно возвратить ручки на управление вагонов, захваченные в дни восстания…
ТЮРЬМЫ СОХРАНЯЮТСЯ КАК ИСТОРИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ …Отдан приказ о сохранении остатков политической тюрьмы…
Резолюция польских рабочих г. Петрограда.В борьбе с нашим общим врагом – царским правительством, оплотом мировой реакции… для окончательной борьбы возрождённого Интернационала…
…Петроградский комитет Еврейской Социал-Демократической Рабочей Партии (Поалей-Цион)… в помещении гимназии Гуревича общее собрание.
Петроградский комитет Еврейской рабочей партии социалистов-территориалистовприглашает тов. на общее собрание…
Москва.3 марта по Садовой прошла манифестация портных. На знамёнах «Долой самодержавие!», «Конфискация помещичьих земель». Настроение антиоборонческое. Несколько раз провозглашено «ура» в честь возрождения Интернационала.
Ко всем служащим аптек . Текущие события требуют нашего незамедлительного участия… Кому дороги интересы народной свободы… в воскресенье – общее собрание фармацевтов…
К рабочим печного ремесла. Товарищи печники! Настал момент, когда мы должны принять участие в создании нового порядка… Сплочённым выступлением заявим… 5 марта, в театре миниатюр «Теремок»…
Товарищи гладильщицы!Все организуются и посылают представителей в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов принять участие в создании Свободной России. Неужели и теперь мы останемся позади? Соберёмся в женском Медицинском Институте и обсудим наше крайне тяжёлое положение.
ОТСРОЧКА ПАРАДА. Предположенный на 5 марта парад войскам, который должен был явиться торжеством решительной победы… – отлагается.
427Воротынцев с Крымовым на станции Унгены.
Чем ближе к фронту, тем остойчивей и уверенней чувствует себя фронтовой офицер: тут – вся наша мощь, и весь наш дом, подальше от вашей запутанной тыловой жизни. Но в этот возврат Воротынцев не встречал такого успокоения: всё в нём теперь разломилось и никак не соединялось.
А в Унгенах, уже четвёртой своей пересадке, на малом перроне трудно было и в спину не узнать дюжую фигуру Крымова – кажется, не для армии, так тяжёл! Но добирал широтою плеч, а всякая сабля на его боку казалась что-то коротковата.
Сильно обрадовался Воротынцев. Нагнал, взял за руку выше локтя:
– Алексан Михалыч!
Тот обернулся, гулко замычал:
– У-у-у… О-о-о…
Потрясли в рукопожатии.
Бороду – свёл на нет, а усы – большие, набухлые, чёрные.
Хотя оба в одной Девятой армии, но не виделись с осени. Фронт забрал 3-й кавалерийский корпус во фронтовой резерв, в тыл, чтобы тут кормить легче, а дела им сейчас не было.
Лишь на пять лет старше Воротынцева, Крымов, однако, после всех потрёпов выглядел старовато. За эти годы ему досталось. Да как всем нам.
Тогда осенью передавал Воротынцев Крымову приглашение от Гучкова, и кажется, тот ездил в Петроград. И теперь, когда всё так рухнуло со внезапной стороны, сотрясение неуложимое…
– Та-а-ак вот…
Однако Крымов, туша дремучая, не так уж был сотрясён.
– Ну что-о ж, – причмокивал. – Ну что-о ж…
Откуда – куда?
О Петрограде смолчал. Был в Москве. И Киев повидал. К себе в Девятую.
А Крымов – в Яссы, в штаб фронта.
Так вместе поедем? Через два часа поезд.
Но из Крымова так просто слова не вытащишь, это надо посидеть, вкуриться.
– Ну, пошли, – буркнул Крымов.
Сохранялось между ними ещё от Пруссии «ты».
А в зальце, занявши удобный угол, у отдельного столика сидел всё тот же рослый Евстафий, и тут же стоял походный не чемодан, но сундучок. Любил Крымов с удобством ездить. В таком сундучке сподручно и провизию уложить, и бутылку поставить, не разольётся.
Евстафий поднялся, отчеканил полковнику честь, осклабился. Узнал.
Буфетец в Унгенах был так себе, но чего-нибудь горяченького послал Крымов принести, а остальное из сундучка.
Кроме тяжести дремала в Крымове – медленность, как будто так он чувствовал, что ничего быстрей матушки-земли делать не надо. Сел попрочней на железнодорожный дубовый диван, достал из кармана большой портсигар с листовым уссурийским табаком и стал сворачивать свою кривую цыгарку.
И Воротынцев вместо своей папиросы тоже попросился свернуть медвежью. Но – прямую. Для цыгарки у него был и фронтовой мундштучок: в столичной поездке он его закладывал в чемодан, а подъезжая к Пруту, опять достал в карман кителя.
В табаке этом оказалась замечательная сладкая крепость.
Офицеры всегда говорили «Государь», только интеллигенты – «царь». Да вот и Крымов, но не как интеллигент, а на правах Ильи Муромца, что ли. Он – как и не на службе императорской, своя отдельная стихия. Судил сожалительно, как о слабом, как и не о старшем:
– А что ж царю было делать, если не отрекаться? За гриву не удержался – на хвосте не удержишься.
– Ну, не на хвосте! Вся реальная военная сила у него была.
Неподвижным сощуром смотрел Крымов куда-то мимо. Ещё затянулся. Выпустил. Присудил:
– Ежели колесо соскочило – значит, плохо было насажено.
– А Михаил?! Как Михаил мог?!
– Вот Михаил, скажи, да… – почмокивал Крымов. И рассердился: – Да что ж они наследника между пальцев упустили? Ведь наши казаки просто плачут. Теперь что ж, всю дорогу развалили, как мост взорвали.
– Ах, был бы Гурка в Ставке в эти дни!
Крымов повёл густыми бровями:
– Вот почему-то ж не Гурку назначили. А выбирать – свобода у них была.
Потянул, подымил:
– И чего во Псков закатился?
На путаную поездку царя не было разумного ответа. Даже и не попробовал обратиться за поддержкой к армии.
Неспешлив Крымов на речь, не щедр. И только теперь дошло до его новости:
– А граф наш Келлер, Фёдор Артёмыч, сегодня саблю сломал.
– Как?
И о своём корпусном командире говорил Крымов тоже чуть не снисходительно, как будто всему был хозяин сам. Но – и одобрительно:
– Провёл один полк под «Боже, царя храни» и объявил: «Никому, кроме Государя императора, служить не могу!» И – сломал.
Даже вздрогнул Воротынцев.
Граф Келлер – такого второго генерала в русской кавалерии нет! Что он выделывал с 3-м корпусом. И как всё умел красиво. Уж если выезжал – то со стягом Нерукотворного Спаса. И с сорока казаками. И у каждого – по четыре георгиевских креста. (А у самого – обе ноги раздробленные.)
– И кому ж теперь корпус?
Ещё подремал насупленно Крымов, дотянул свою козью ножку, погасил:
– Да мне хотят.
И только сейчас! Не выказывая ни гордости, ни смущения, корпус так корпус.
– Вот и вызывают в штаб.
Во-от в какой момент ехал Крымов!
– А кому ж Уссурийскую? – Воротынцев хорошо знал этот больной отрыв офицера от своей природнённой части.
– Кому ж. Врангелю, Петру.
Врангелю? Учились в Академии вместе. Стремительный ум, высоченный рост. Не остался служить по генштабу – сразу в строй.
Евстафий с буфетной девкой накинули скатерть, доставили честный малороссийский, навороченный овощами и заправленный салом борщ. Крымов с Воротынцевым сняли фуражки, пересели есть. Выпили по рюмке, сундучного.
У Крымова – поредели волосы. Всё та же крутая голова, крутое лицо, выражение грозное. А выдаётся чем-то, что покачнулась прежняя сила.
У Воротынцева болело теперь не только сегодняшнее, но отзывалось в прошлогоднем осеннем. И не удержался спросить: а как же тогда с Гучковым? чем у них кончилось?
Да, зимой в Петрограде разговаривал Крымов и с Гучковым отдельно, и с ними со всеми, у Родзянки на квартире. Так уже и выговаривали вслух – «переворот», но Родзянко запретил: я присягал, не в моём доме! А думцы вкруговую все решали: губит царь Россию, щадить его нечего.
И по открытой речи Крымова – теперь явно увидел Воротынцев, до чего ж он сам повернулся с той осени.
– И я, Алексан Михалыч, почти ведь так думал…
Крымов-то и был фигура для такого дела, да! Какой же генерал решится дивизию самовольно снять с фронта, и хоть судите меня, а были бы кони кормлены! Как дивизию вывел из войны, так мог бы и…
Но…
– Что Гучков тогда предлагал – не нашеэто дело. Он по разгону борьбы смешал свой план с кадетским, больше для Англии.
Но уж Крымов если двинулся – его тоже легко не переостановишь:
– Обещал я ему. В конце февраля. И отпуск так приготовил. Но пока прособирался, а у них там что – уже?.. Вот те на. Так теперь Гучков сам в правительстве – чего к нему и ехать? Там уже сами справились.
Спра-вились? О, если бы.
– Алексан Михалыч! Но ведь самый разгар войны. А немец дремать не будет и времени на устройство не даст.
– А что? – урчал Крымов. – Чем их правительство хуже другого? Вот Гучков сейчас за дело возьмётся, поразгонит разную бездарь из армии… Я думаю – как раз сейчас можно многое направить…
– Если бы! Но как бы – трикрат не упущено! Там, в Петрограде, говорят, офицеров всех разоружают, а то убивают.
– Ну! Ну! – не верил. – Сам-то не был, откуда знаешь?
– В Москве офицеры рассказывали, прямо с поезда!
– Вздо-о-ор. Офицеры тут при чём? Манифестации? Два дня попоцелуются, разойдутся, начнётся работа. Ерунда-а.
Да, тут можно крепко сидеть, на железнодорожном диване. И действительно, кто ни глазом этогоещё не видел – как можно поверить?
Да Воротынцев и сам главного не видел. Но вспоминая свой кривой шат, брод по Москве, по Киеву:
– Там – ни на что не похожее, имей в виду. И все воинские команды перестают действовать, как если б у тебя руки отмякли. Сейчас вся сила наша осталась – только Действующая армия, здесь. Конечно, если армия повернётся и только дунет – безпорядка этого как нет. Но отречение, и Михаил – лишают нас… Мы тоже стали как будто никто. Не законней этого правительства.
– Ерунда-а, – побуркивал Крымов. – Осво-оится и это правительство. Не в один день.
– Ты бы видел! Ты бы видел, как идут целые воинские части с красной простыней на поклон в их бедлам!
– Два дня побегают – уложится.
Налупился Крымов борща и пока что опять закуривал кривую.
Но чем больше разогнана крупная масса – тем трудней её остановить. Как когда-то с Карпат катились.
– Пойми! – отговаривал Воротынцев. – Если всё вот так загремит – то это хуже, чем войну бы проиграть. Вот, дай я тебе всё расскажу.
Ладно, слушала глыба дремучая.
Но ни в чём не убедился. Что Мрозовский и штаб Округа растерялся – так шляпы, г…ки, кто там и есть? А в Киеве? – так вроде и вообще ничего не произошло.
Спокойно причмокивал новый командир 3-го кавалерийского корпуса. И такая сила была в этой тяжёлой, несдвижной фигуре, что передавалось: да уж армии-то ничего не грозит! С какого пугливого глазу?..
