Текст книги "Цезарь (др. перевод)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

XXXV

Эти волнения качнули чашу весов в другую сторону и помогли изменить оценку, данную в поспешности убийству Клодия, – мы уже упоминали, что Милон, оценив ситуацию, немедленно вернулся в Рим.

Войдя в город, он снова стал выдвигать свою кандидатуру и начал прилюдно выдавать каждому гражданину, который поддерживал его, по сто асов.

Однако его щедрость не принесла плодов. Убийство Клодия слишком глубоко ранило людские сердца, а из этой раны вытекла ярая ненависть к Милону. Зря пытались защитить его трибун М. Целий, а также Гортензий, Т. Цицерон, Марцелл, Катон, Ф. Сулла. Ничто не смогло усмирить ненависть. Каждый день в комициях происходили все новые и новые волнения. Наконец эти волнения достигли такого накала, что вышел сенатский указ, обязывавший интеррекса, народных трибунов и Помпея, которому, мы напомним, народ отнес фасции, позаботиться о том, чтобы установить порядок в Республике.

Имел ли отношение к этим волнениям сам Помпей? Трудно судить об этом. Правда, нельзя отрицать, что только ему одному они принесли определенную выгоду.

На пятые календы марта интеррекс Сервий Сульпиций объявил Помпея единоличным консулом, и тот немедленно взял в свои руки магистратуру. Добравшись до власти, Помпей понял, что для укрепления своего авторитета ему прежде всего необходимо установить согласие и порядок.

Кто же мутил воду? Те, кто требовал суда над Милоном.

На деле Милон был виноват, вернее, обвинен в том, что заставил убить Клодия. Разве не был Клодий римским гражданином? Конечно же, да. Значит, Милона можно было преследовать и наказать в том случае, если бы было доказано, что он виноват; или же оправдать, если бы была доказана его невиновность. Это неоспоримо.

Итак, Помпей решил обвинить Милона, хотя тот был его человеком и три пода назад Помпей сам его к этому подстрекал.

Через три дня после вступления в должность он потребовал сенатского указа, дававшего ему полномочия организовать два чрезвычайных трибунала без последующей апелляции, которые могли бы судить с большей тщательностью и с большей строгостью, чем обычные трибуналы.

Трибун Целий изо всех сил противостоял созданию подобных трибуналов, но Помпей, чувствуя, что имеет на своей стороне тех, кого не волновало, станет он диктатором или нет, и кто только и ждал, чтобы он восстановил порядок в Риме, заявил, что его не интересует позиция трибунов и что, если придется прибегнуть к оружию для защиты Республики, он именно так и поступит.

Бедная Республика! Она, действительно, нуждалась в защите.

Оппозицию трибунов удалось задушить в зародыше с помощью богатых аристократов. Закон, предложенный Помпеем, был принят, были созваны два чрезвычайных трибунала и сформулированы три обвинения против «зачинщиков смуты»: одно, осуждавшее за насилие, под которым подразумевалось убийство Клодия, поджог курии и базилики; второе – против подстрекателей; третье – о подкупе голосов.

Народ избрал Л. Домиция Агенобарба квестором в состав суда, который должен был разбирать дело о насилии и подстрекательстве, а А. Торквата – в состав суда по рассмотрению дела о подкупе голосов.

Самый старший в семье Клодиев, Аппий Клодий, стал обвинителем в процессе о насилии и подстрекательстве.

Вот обвинение, выдвинутое Аппием Клодием:

«Во время третьего консульства Помпея Великого, единоличного консула, на восьмой день апрельских ид перед квесторами Домицием и Торкватом Аппий Клодий объявил, что обвиняет Т. Анния Милона в том, что на третий день февральских календ по его наущению был убит на постоялом дворе по Аппиевой дороге Клодий. Обвинитель, таким образом, требует, чтобы согласно закону Помпея, Т. Анний Милон был приговорен к «лишению воды и огня».

Это означало ссылку. Известно, что римского гражданина нельзя было приговорить к смертной казни.

Домиций задержал Аппия Клодия как обвинителя и Анния Милона как обвиняемого и назначил им явиться перед судьями на шестой день апрельских ид. Таким образом, Милону предоставили десять дней на подготовку к своей защите.

Судебное разбирательство происходило, как обычно, на Форуме, в трибунале претора, находящемся между Виа Сакра и каналом. Оно было назначено на шесть часов утра.

Без преувеличения можно сказать, что с седьмого по восьмое апреля в Риме никто не спал – так запружена была народом площадь, когда из-за Сабинского холма появилось солнце.

На протяжении ночи это море людей поднялось с булыжной мостовой на ступеньки храмов, которые стали напоминать ступени огромного амфитеатра, специально предназначенные для зрителей. Затем с лестниц люди стали забираться повыше, так что вскоре все крыши были заполнены любопытными и напоминали волнующееся под ветром пшеничное поле. Люди расположились на крышах общественной тюрьмы, храмов Фортуны и Конкордии[294]294
  Конкордия (лат. – согласие) – древнеримское божество, олицетворяющее согласие граждан государства, изображалось в виде зрелой женщины, держащей в левой руке рог изобилия, а в правой – оливковую ветвь (иногда чашу).


[Закрыть], на табулярии[295]295
  Табуларий (лат. – архив) – одно из важнейших государственных учреждений в провинции. Позднее в Т. служили императорские вольноотпущенники. Римский городской табуларий был государственным архивом.


[Закрыть], на стенах Капитолия, на базилике Павла, на Серебряной базилике, на арке Фабия и даже на Палатинском холме.

Само собой разумеется, что три четверти зрителей не могли ничего услышать в прямом смысле этого слова, но ведь для римлян, как и для современных итальянцев, видеть – это значит слышать.

В шесть с половиной утра глашатай поднялся на трибуну и объявил имена обвинителя и обвиняемого. И почти одновременно появились и тот и другой.

Ропотом сопровождалось появление Милона, и не потому, что он был убийцей Клодия, но потому, что пренебрег общепринятыми правилами – не отпустил ни бороды, ни длинных волос, хотя, что касается волос, они все равно не успели бы вырасти за десять дней. К тому же одет он был в элегантную тогу вместо грязной и рваной, как полагалось в таких случаях. Он вовсе не старался выглядеть, как было принято в Риме, покорным и жалким перед судьями. Друзья и родственники, сопровождавшие его, являли собой полную противоположность: лица печальны, одеты в лохмотья. У Милона было шесть защитников, впереди шел Цицерон.

Обвинитель, подсудимый и защитники заняли свои места. Затем Домиций попросил принести маленькие шарики, на которых были записаны имена граждан из списков, составленных Помпеем. Бросив шарики в корзину, он извлек затем оттуда восемьдесят один шарик с именами судей. Каждый судья, ожидавший в специально отведенном месте, по мере того как выкликались имена, выходил и усаживался на скамью, если, разумеется, не просил извинения за то, что не может участвовать в судебном процессе по каким-либо причинам.

Сформировав таким образом трибунал, квестор попросил судей дать клятву. Сам он никакой клятвы не давал, так как был не судьей, а судебным следователем, руководителем следствия, сообщавшим о результатах голосования и зачитывавшим приговор.

Как правило, разбор дела начинался с речи обвинителя, затем заслушивались свидетели, созванные им же, но на сей раз суд находился под действием закона Помпея, который обязывал выслушать сначала свидетелей.

Так что сначала говорили свидетели. Их слушание продолжалось с семи утра до четырех часов пополудни. Затем глашатай объявил, что слушание свидетелей закончилось. На эту процедуру ушел целый день.

Толпа начала рассеиваться, когда на трибуну вдруг поднялся Минуций и воскликнул:

– Люди, завтра решится судьба негодяя Милона! Закройте свои харчевни и приходите сюда, чтобы помешать убийце ускользнуть от справедливого наказания!

– Судьи! – крикнул Цицерон в свою очередь. – Вы слышали?

Эти люди, которых Клодий кормил ворованным и добытым казнокрадством, приглашены сюда назавтра, чтобы указывать вам, какое решение следует принять! Пусть эта дерзкая угроза послужит вам предостережением и поможет принять справедливое решение в отношении гражданина, который грудью защищает честных людей от разного рода разбойников и всяческих угроз!

Народ, ворча, разошелся.

XXXVI

Само собой разумеется, что каждая из сторон старалась использовать наступившую ночь в своих интересах.

Красс, на протяжении всего дня не показывавшийся вовсе, с наступлением ночи стал очень активен. Для укрепления позиций он объявил себя на стороне Клодия. Он обошел судей, от которых в основном зависело решение, других же пригласил к себе: раздавал деньги горстями, а заодно всячески превозносил Клодия, словно забыл, что прежде сам его осуждал.

В день, когда должен был быть вынесен приговор, все харчевни города оказались закрытыми, как и рекомендовал Минуций. Опасаясь актов насилия и беспорядков, Помпей окружил Форум войсками, расставил также солдат и на ступеньках храмов – лучи восходящего солнца отражались в доспехах, мечах и пиках. Образовалось нечто вроде кольца из горящего на солнце железа.

В семь утра судьи заняли свои места, и глашатай попросил тишины. После переклички судей тишины в свою очередь попросил квестор. Когда она наконец установилась, насколько это было возможно, учитывая такое скопище людей, слово дали обвинителям. Ими были Аппий Клодий, младший брат убитого, Марк Антоний и Валерий Непот. Они проговорили два часа – ровно столько, сколько им было выделено по закону. Римские трибуналы поступали мудро, в отличие от наших они ограничивали время выступлении.

Милон подсуетился – привез Цицерона в своей лектике. Мы уже говорили, Цицерон особой храбростью не отличался. Накануне его оскорбляла толпа, обзывая разбойником и убийцей, договорились даже до того, будто бы это он науськивал совершить преступление.

– Есть лишь одна порода людей, чуждая и враждебная нам, – говорил он в своей речи в защиту Тита Анния Милона.

Предосторожность, предпринятая Милоном, оправдалась уже тогда, когда они продвигались по улицам города, ну а когда приблизились к Форуму и Цицерон увидел, что он окружен солдатами Помпея, а также увидел самого Помпея в кольце грозной охраны с жезлом командующего в руке на ступенях храма Сатурна, тут он уже не на шутку перепугался.

Когда обвинители закончили говорить, настал черед Цицерона. Он поднялся, провел рукой по лбу, окинул печальным и умоляющим взглядом толпу и судей, посмотрел на свои руки, хрустнул пальцами и наконец начал свое выступление дрожащим, неуверенным голосом, словно его одолевало сильное волнение. С первых же слов сторонники Клодия заглушили его криками.

Тогда Помпей, поклявшийся быть беспристрастным до конца, приказал прогнать возмутителей тишины с Форума ударами меча плашмя, и, поскольку это изгнание происходило не без ругани и сопротивления, было немало раненых, а также убитых. Зато принятые меры помогли установить порядок.

Цицерон продолжил выступление. Но удар был уже нанесен. Несмотря на всю поддержку и аплодисменты друзей и родственников Милона, их выкрики: «Браво! Прекрасно! Великолепно! Восхитительно!», доносившиеся до его ушей, речь его оказалась слабой, неубедительной – одним словом, недостойной его самого.

После Цицерона настал черед «восхваляющих». Восхваляющими были родственники, друзья, покровители, а также обычные клиенты обвиняемого. Каждый выходил и говорил по нескольку хвалебных слов в его адрес, вспоминал то одно, то другое благородное его качество или красивый поступок, воспевал храбрость, моральную чистоту.

Сразу же, как только последний восхваляющий произнес общепринятую формулу: Dixi[296]296
  Dixi! (лат.) – «Я сказал!», т. е. я высказался, сказал все, я закончил.


[Закрыть] и глашатай повторил громко три раза: Dixirunt, перешли к процессу отвода.

Согласно обычному закону, отвод делался перед защитительной речью и слушанием свидетелей, но закон Помпея, под властью которого вершился процесс, позволял заявить отвод после защитительной речи и слушания свидетелей.

Это было преимуществом как для обвиняемого, так и для обвинителя: они уже знали судей и могли наблюдать за их реакцией во время слушания дела.

Обвинитель и обвиняемый отводили каждый по пять сенаторов, пять всадников, пять трибунов казначейства, в итоге – тридцать судей, так что их число сокращалось до пятидесяти одного.

Разумеется, отвод производился не без криков протеста.

Затем судьям раздавали таблички, натертые воском, каждая шириной в четыре пальца, чтобы они могли записать на них свое решение. Те, кто были за оправдание, писали букву «А», сокращение от Слова absolvo (оправдываю, освобождаю); те, кто против – букву «С», от condemno (осуждаю); желавшие остаться нейтральными писали «N» и «L», то есть non lignet (не ясно).

Это «не ясно» показывало, что ни вина подсудимого, ни его невиновность не были в достаточной мере доказаны, чтобы судья мог высказаться окончательно и справедливо.

Судьи кидали таблички в урну, приподнимая тоги, чтобы можно было видеть их руку, табличку же держали, повернув надпись к ладони.

Лишь один судья проголосовал, держа табличку надписью к народу, и произнес громко:

– Absolvo.

Это был Катон.

Во время голосования друзья и восхвалители Милона наводнили амфитеатр зала суда и, припадая к ногам судей, целовали им колени, пока те писали на табличках свое решение.

В это время пошел сильный дождь, и тут некоторые из близких Милона в знак покорности и смирения стали брать грязь и пачкать ею лица, что, как им казалось, непременно должно было повлиять на судей.

Наконец пришло время подсчета голосов. Результат оказался следующим: тринадцать голосов за оправдание Милона, тридцать восемь – за осуждение. Тогда поднялся квестор Домиций и печально и торжественно скинул в знак траура тогу. Затем в гробовой тишине прозвучали его слова:

– Получается, что Милона необходимо сослать, а имущество его распродать. В итоге приказываем лишить его воды и огня!

Услышав приговор, толпа разразилась радостными криками и шквалом аплодисментов. Так сторонники Клодия выражали свое торжество.

Затем квестор закончил процесс следующими словами:

– Можете удалиться!

Красс задержался и попросил показать ему таблички. Их следовало показывать в открытую, чтобы каждый гражданин мог собственными глазами убедиться, что подсчет голосов произведен правильно. Поскольку таблички не подписывались, они никого не компрометировали.

Но Красс решил проверить свои подозрения: он раздал судьям, которых подкупил, таблички, покрытые красным воском, в то время как остальные были покрыты воском натурального цвета. Таким образом он смог узнать, сколько судей сдержали свое слово, а сколько нет.

В тот же вечер Милон выехал из Рима в Марсель. Там он получил текст речи Цицерона, записанный дословно его секретарями. Он прочитал речь за столом, с аппетитом поедая морского петуха. Прочитав, вздохнул и отправил следующий безыскусный ответ знаменитому оратору:

«Если бы Цицерон говорил на процессе то же, что написал, то Линий Милон не ел бы сейчас морского петуха в Марселе».

XXXVII

Мы уже, кажется, упоминали, что миллионы Габиния не давали покоя Крассу. И ведь верно: Габиний вернулся в Рим, ограбив Иудею и Египет. Он хотел затем отправиться в Ктесифонт[297]297
  Ктесифонт – ассирийский город на левом берегу Тигра, зимняя резиденция парфянских царей.


[Закрыть] и Селевкию[298]298
  Селевкия – название ряда городов, основанных Селевком I, наиболее известные – город на Тигре (Вавилония), к югу от Багдада, столица парфянских царей; город в Сирии, город в Киликии.


[Закрыть], чтобы разжиться и там, но всадники, обозлившиеся на то, что он все забирал себе, а им ничего не давал, написали письмо Цицерону.

Цицерон, всегда готовый обвинять, немедленно обвинил Габиния. Однако на сей раз он поторопился. Габиний был человеком Помпея и, по всей вероятности, воровал не только для себя одного.

Помпей отправился к Цицерону и начал убеждать того, что Габиний – самый честный человек на белом свете и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, его следует всемерно поощрять и защищать.

Цицерон понял, что совершил ошибку, и поспешил ее исправить. Он, прекрасно понимая, что собой представляет на деле этот «честный» Габиний, даже своих друзей пытался убедить в его порядочности.

Почитайте его письма: он сетует на свою профессию, пытается иронизировать в свой адрес, изредка, разумеется, и выражает надежду, что рано или поздно ко всему привыкнет.

– А что поделаешь? – восклицает он. – Попытаюсь привыкнуть… Желудок закаливается!

Именно эту часть света, которая не досталась Габинию, Ктесифонт и Селевкию, страстно мечтал завоевать Красс. Это страстное желание совершенно затмило его ум, и не не заметил подстерегавшей его опасности.

И слухи, и то, что наблюдал Помпей собственными глазами, подтверждали, какую угрозу и опасность таит в себе кавалерия скифов, которая, как и у сегодняшних мамелюков, набиралась из купленных рабов. Их стан находился в Верхней Азии, в империи селевкидов, присоединивших к себе Месопотамию, Вавилон, Гирканию[299]299
  Гиркания – область в северо-восточной части иранского плоскогорья, к северу от Парфии.


[Закрыть] и бог весть что там еще.

Эта монархия, естественно, феодальная, была основана царем Арсаком[300]300
  Арсак – 1) основатель Парфянского царства и династии Арсакидов (250 г. до н. э.); 2) имя пяти царей Армении (150 г. до н. э. – 428 г. н. э.).


[Закрыть] за двести пятьдесят лет до нашей эры, а царем ее в то время, о котором мы повествуем, был Ород I.

Наверняка известно было одно: парфянцы представляли собой опасного противника – и люди, и кони у них были закованы в железо, а оружием служили стрелы, самое грозное вооружение во время атаки и еще более убийственное во время отступления, когда они метали их назад, через левое плечо.

Перед отправкой Красс написал Цезарю, прося вернуть ему сына, который у того служил.

Цезарь ответил, что не только вернет сына, но и отдаст приказ, чтобы его сопровождали тысяча отборных всадников и отряд галлов, уверяя, что галлы – самые лучшие после римлян солдаты в мире, а порой бывают даже и лучше римлян.

Таков был Цезарь: втянутый в жуткую войну, он посылал в Рим по пять миллионов ежегодно, чтобы поддерживать там свою популярность, с легкостью одалживал два легиона Помпею и три тысячи воинов Крассу.

При выступлении Красса из Рима произошел настоящий бунт. Катон яростно сопротивлялся войне с парфянами.

– Зачем идти войной против людей, ни в чем не повинных да еще связанных с Римом договором? – говорил он.

Атей, народный трибун, встал на сторону Катона. Он объявил, что не позволяет Крассу начинать поход.

Видя, что Рим взбудоражен, Красс обратился к Помпею. Он просил проводить его до городских ворот, прикрывая своей популярностью.

Возможно, Помпей, единственный из римских полководцев, чаще других имевший дело с парфянами, если не считать, конечно, Лукулла, должен был бы убедить Красса отказаться от этой затеи. Но Помпей знал, что Цезарь просидит в Галлии еще примерно лет пять, и уже представлял себе Красса в Месопотамии, а сколько лет он там пробудет – ведомо только богам. Таким образом, получалось, что он, Помпей, оставался в Риме один из триумвиров. В интересах Помпея было удалить Красса из Рима, как удалили в свое время Цезаря. Оставшись в одиночестве, он мог спокойно ждать, пока диктатура сама не свалится ему в руки.

И он отправился к Крассу помочь тому выбраться из Рима. Все улицы, ведущие к дому Красса, были запружены народом. Многие из собравшихся были готовы воспротивиться, помешать его походу.

Но впереди шел Помпей. Он подходил к недовольным, мягким голосом уговаривал их, просил успокоиться и посторониться. При виде человека, которому сопутствовала такая слава, при виде этого баловня судьбы даже самые ярые и раздраженные отступали, а самые крикливые смолкали.

Люди расступились, и Красс с Помпеем прошли. Но вдруг путь им преградил трибун Атей. Он шагнул к Крассу и, протестуя против войны, потребовал, чтобы тот отменил свою кампанию.

Но Красс, убедившись, Что Помпей поддерживает его, продолжал идти. Тогда Атей приказал судебному исполнителю арестовать его. Судебный исполнитель положил руку на плечо Красса, собираясь арестовать его именем народа. Тут поспешно приблизились другие трибуны и, осудив грубое вмешательство Атея, позволили Крассу продолжить путь.

Но Атей рванулся вперед, спеша поскорее добраться до городских ворот, через которые должна была пройти армия, поставил там пылающую жаровню на треноге и, когда Красс подошел, воскурил фимиам и начал произносить страшные, приводящие в трепет заклятия и призывать на помощь каких-то ужасных, никому не ведомых богов. Это произвело сильнейшее впечатление на римлян.

По поверьям, ни один человек после такого ритуала не мог избежать смерти, он обязательно умирал в течение трех лет. И почти всегда уводил с собой в могилу неосторожного прорицателя, призвавшего в помощь эти темные адские силы.

Атей был до такой степени раздражен, что упомянул в своем проклятии не только Красса, но и самого себя, и даже армию, и город Рим, священный город!

Красс прошел сквозь дым адских курений, сквозь проклятия трибуна и прибыл в Брундизий. Море было бурным после зимних ветров, однако он так торопился навстречу смерти, что не пожелал ждать хорошей погоды. Словно сам рок подталкивал его своей железной рукой. Он приказал поднять паруса и во время плавания потерял много кораблей.

Наконец его флот причалил в Галатии, теперь он продолжил свой путь уже по суше. После двух-или трехдневного марша он повстречал царя Дейотара[301]301
  Дейотар (?−40 г. до н. э.) – царь Галатии, сторонник Рима в войнах с Митридатом, союзник Помпея в гражданской войне, подзащитный Цицерона.


[Закрыть], по приказу которого строился на этом месте новый город.

Позже мы увидим, как Цицерон будет защищать в одной из своих речей этого царя.

Дейотар был уже стариком.

Красс подошел к нему и шутливо заметил:

– О, царь! Как это решился ты начать строительство на двенадцатом часу своей жизни?

Царь Галатии взглянул на Красса, которому было за шестьдесят и который, будучи абсолютно лыс, выглядел на все семьдесят.

– Да и ты, храбрый воин, – ответил он, – не слишком-то рано вышел на войну с парфянами!

Ну что поделаешь с варваром, у которого такая точная и острая реакция?

Красс продолжал свой путь. Добравшись до Евфрата, он построил мост и переправил войска на противоположную сторону. Он занял несколько городов в Месопотамии, причем без особых хлопот – они добровольно сдались ему.

Правда, в одном городе, где гарнизоном командовал некий Аполлоний, ему все же оказали сопротивление и перебили около сотни его людей. Это было первое препятствие на пути Красса. Он впал в ярость, бросил против этого городка всю свою армию, взял его штурмом, разграбил, жителей продал в рабство, а себя объявил императором.

Затем, поскольку в захваченных им прежде городах осталось в гарнизонах около семи или восьми тысяч солдат, в том числе тысяча всадников, он вернулся назад и разбил зимний лагерь в Сирии, чтобы ждать сына, который, как мы помним, направлялся из Галлии с подкреплением от Цезаря.

Это первое, в чем обвиняют Красса военные историки его эпохи. По их мнению, он должен был неотступно идти вперед, захватить Вавилон и Селевкию, неизменно враждебные парфянам, не позволять врагу отступить и подготовиться к контрудару.

Но у Красса были свои планы – ведь он предпринимал не классическую военную кампанию, а выгодное дельце.