Текст книги "Проскочившее поколение"

Автор книги: Александр Борин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Верховный Суд ничего не спрашивает о Фирсове. Верховному Суду известно, что Фирсов снят с работы и исключен из партии. Верховный Суд полгода занимался делом Фирсова, направил его на новое расследование…

А Борис Иванович никак не может обойтись без того, чтобы опять не помянуть Фирсова. Не бросить в него лишний камень. Не пнуть его побольнее.

Зачем?

Да, конечно, делом Фирсова Борис Иванович заслонялся и продолжает заслоняться. Нет бракоделов – есть только расхитители.

Но ведь понимать должен: сейчас эта ссылка уже не уместна, никак не сработает, не ляжет в строку.

Однако Борис Иванович снова и снова возвращается к делу Фирсова.

Почему? Что его заставляет?

Когда-то, в самом начале, когда на Фирсова только поступила анонимка, у Бориса Ивановича выбор был: либо постараться отстоять Эвира Дмитриевича, сказать вслух всю правду, признать реальное положение вещей на строительстве (как потом попытался это сделать начальник «Союзшахтостроя» Н. И. Алехин), либо же смолчать, отступиться от Фирсова, отдать его на расправу.

Выбор был: либо вспомнить, как когда-то, в трудный час, он, Андрюшечкин, призывал Фирсова, просил его выручить, спасти пусковые объекты, обещал ему полную свою поддержку, уговаривал: «Потомки, Эвир Дмитриевич, тебя не забудут», либо же, наоборот, начисто это забыть, не хотеть помнить.

Выгоднее оказалось: забыть, от Фирсова отступиться.

Это не только позволяло Борису Ивановичу отрицать брак, крупные упущения в вверенном ему хозяйстве. Это вообще раскрепощало его. Во многих отношениях раскрепощало. И, прежде всего, освобождало Андрюшечкина от чувства благодарности к Фирсову, от сознания, что он, Борис Иванович, многим ему обязан.

Ведь если Фирсов – растратчик, преступник, то, значит, нет у него и никаких заслуг – ни перед городом Воркутой, ни перед Борисом Ивановичем Андрюшечкиным лично. И Борис Иванович может тогда забыть, не думать, не тяготиться мыслью о том, что Фирсов, своими усилиями, своей работой, спас не только город Воркуту, но и его, Бориса Ивановича, тогдашнего начальника комбината, тоже избавил от очень крупной, серьезной ответственности: за разрушение котельной, за возможные человеческие жертвы, за новую долгую зиму в городе без тепла, за эвакуацию города.

Вот и получалось, что Борису Ивановичу по всем статьям была нужна, выгодна короткая память.

Чем короче, тем лучше.

Какая все-таки это удобная штука, наша короткая память! От каких только лишних чувств и забот она не освобождает нас. От стыда перед теми, кого мы предали, например. От сострадания к тем, кто из-за нас мучается. От элементарной порядочности, наконец.

«Фирсов снят с работы, исключен из партии», – торопится сообщить Верховному Суду Борис Иванович Андрюшечкин.

Ах, Борис Иванович, Борис Иванович, даже спасая себя, даже защищая свои интересы, надо хоть немножечко позаботиться о том, чтобы слишком уж не подставляться. «Все хорошо, – объясняете вы Верховному Суду, – вместо меня уже наказан Фирсов. Что еще надо?»

Однако вы ведь вполне смело написали такие слова. Совершенно сознательно. Не думая вовсе о том, как они могут прозвучать и чем против вас обернуться.

Почему?

Я вам скажу.

Потому что вы привыкли, Борис Иванович, что в бюрократической переписке бумагу обычно закрывает любая бумага. Все равно о чем. Не имеет значения. Был запрос – пришел ответ. Дело закончено. Привыкли, что слова, написанные в сотнях, тысячах, десятках тысяч бумаг, не имеют иной раз никакого отношения к тому, что происходит на самом деле. Если бы все обстояло не так, иначе, если бы каждое слово в каждой официальной бумаге всегда соответствовало факту, истине, разве затянулось бы на долгие шесть лет это беспрецедентное воркутинское дело?

А коли от всего всегда можно заслониться любой бумагой, коли бумага всегда все стерпит, то и вывод отсюда: все можно, все позволено, все что угодно.

Нет, Борис Иванович, не все. Вы ошиблись. Рассказ мой – тому подтверждение.

Еще до поездки в Воркуту мы, корреспонденты «Литературной газеты», получили приглашение участвовать в пресс-конференции, которую проводил Генеральный прокурор СССР Александр Михайлович Рекунков.

Присутствующие задавали ему вопросы, делились впечатлениями, высказывали свои соображения.

Я тоже взял слово и рассказал об этом воркутинском деле.

О том, что тянется оно уже шесть лет, а конца ему все не видно. О напрасных попытках редакции «Литературной газеты» узнать, когда же все-таки следствие намерено завершить свою работу. О многолетних мытарствах людей, которые не знают за собой никакой вины. От имени редакции «Литературной газеты» я просил помощи у Генерального прокурора.

И тогда в Воркуту вылетел прокурор Главного управления по надзору за следствием в органах МВД Сергей Дмитриевич Замошкин.

Две недели, с утра до вечера, тщательно, скрупулезно изучал он это многотомное дело. Принял решение: затребовать дело в Прокуратуру СССР.

И вот получен ответ.

В редакцию «Литературной газеты»

По просьбе редакции, высказанной в Прокуратуре Союза ССР на встрече с журналистами, проверено с выездом на место уголовное дело в отношении должностных лиц и временных рабочих строительного управления № 4 треста «Печоршахтострой», которое более шести лет не находило своего разрешения в органах внутренних дел Коми АССР.

Установлено, что следствие надлежаще организовано не было, допущены грубая волокита, необъективность, необоснованное привлечение большого числа лиц к уголовной ответственности. Начальник СУ-4 Фирсов и Матюнин были незаконно задержаны, а затем арестованы и длительное время содержались под стражей.

Следствием игнорировалось то обстоятельство, что действия работников СУ-4 были обусловлены создавшейся в семидесятых годах в г. Воркуте критической ситуацией. Причины некачественного строительства в процессе следствия практически не выяснялись, ответственные за него лица не определялись, важные для решения этих вопросов документы своевременно не изъяты. Таким образом, ответственные за некачественное строительство лица остались безнаказанными, а те, кто принимал меры к устранению брака, были необоснованно признаны следователем органов внутренних дел виновными в причинении ущерба… Уголовное дело прекращено в Прокуратуре Союза ССР за отсутствием состава преступления.

Министру внутренних дел СССР внесено представление, в котором поставлены вопросы о наказании конкретных виновных лиц. Работники прокуратур города Воркуты, Коми АССР и РСФСР, не обеспечившие надлежащий прокурорский надзор за следствием и не пресекшие своевременно нарушения закона, строго наказаны в дисциплинарном порядке.

А. М. Рекунков, Генеральный прокурор СССР

Получен был также ответ из министерства внутренних дел СССР. Следователь Э. И. Горшков освобожден от должности и уволен из органов внутренних дел.

Вот и наступил конец этой истории. Справедливость, кажется, все-таки восторжествовала. После шести лет незаслуженных страданий люди начинают приходить в себя. Дай им Бог сил, как говорится.

Но меня преследовала, не давала покоя одна горькая мысль.

А не случись пресс-конференции в Прокуратуре СССР, не довелись рассказать Генеральному прокурору СССР об этом затянувшемся деле, сколько бы еще мы названивали из редакции «Литературной газеты» вполне ответственным товарищам и слышали бы от них вполне спокойный ответ: «Не тревожьтесь, пожалуйста. Дело перспективное, следствие продолжается»?

А через некоторое время в редакцию пришел еще один документ, на этот раз повестка в суд. Те, кто чуть было не погубили город Воркуту и людей, его спасших, обвиняли «Литературную газету» и меня, автора статьи, в клевете. Ни доводов, ни аргументов, ни фактов, опровергающих выступление газеты, в исковом заявлении, конечно, не приводилось, откуда им было взяться, только клокотала злоба.

Слушалось дело в Москве, в Басманном суде, название это тогда еще не стало нарицательным. Истцов представлял один Редькин, главный воркутинский бракодел, а свидетелями на стороне газеты выступали строители, специально прилетевшие из Воркуты, и московские шабашники. Долго суд не продолжался, судьям все очень скоро стало ясно, и истцам отказали. Редькин собрал в портфель бумаги и быстро ушел.

Но мне почему-то казалось, что на том дело не закончится, эта теплая компания не угомонится. Так оно и получилось. Только счеты они свели уже не с автором статьи, а с воркутинским судьей И. С. Кирдеевым, который когда-то отказался пойти на поводу у следствия и осудить невиновных людей.

У Кирдеева умер близкий друг. После похорон, как положено, все отправились к вдове на поминки. Выпили, конечно. И Кирдеев тоже выпил. А тут еще сказалось, наверное, нервное напряжение, волнение, смерть друга он сильно переживал. Короче, почувствовал он себя неважно. Вдова покойного домой его не отпустила, постелила ему в кухне на раскладушке, тем более следующий день был выходным. А через несколько дней в райком партии пришла анонимка: в стране, мол, идет антиалкогольная компания (было тогда такое сумасшествие), а наш судья напивается, не зная меры, демонстрирует тем самым непартийное поведение. «Сигнал», видимо, ждали и потому немедленно дали ему ход. Назначили громкое персональное дело. Кирдеева из партии исключили, а следом, понятно, убрали и из судей.

Узнал я об этом не сразу, а к тому времени, как узнал, Кирдеев из Воркуты уже уехал, найти его я не сумел. И долго еще у меня оставалось ощущение, что, не рассказав в газете, как расправились с судьей, я так и не поставил в этой позорной истории последнюю точку.

Преступление против правосудия

Как-то в моем редакционном скворечнике, гордо называвшемся кабинетом, раздался телефонный звонок. Звонивший представился следователем республиканской прокуратуры. Со многими прокурорскими работниками я был знаком, встречался, изучая те или иные дела, но фамилия того, кто был сейчас на проводе, мне ничего не говорила. Тоном, не терпящим возражения, он предложил мне завтра в десять утра быть у него: «Пропуск вам заказан». «А в чем дело?» – спросил я. «Придете – узнаете». Ну что ж, в десять, так в десять, даже любопытно.

«Скажите, – спросил он, когда я пришел к нему, – что побудило вас написать об адвокате Хачатурове?» Я удивился: «Не понимаю». «Ну, сигнал был какой-нибудь, читательское письмо?» – «Да, совершенно верно, было читательское письмо». – «Чье?» – «Его же, адвоката Хачатурова». – «Мы бы хотели с письмом ознакомиться». Это уже принимало совсем неожиданный оборот. «А зачем? – спросил я, – не объясните?» – «Когда ознакомимся, тогда и объясним». – «Нет, – сказал я, – письмо я вам не дам. Если у вас есть законные основания, тогда можете произвести в редакции выемку документа». – «Хорошо, – сказал он, – воля ваша».

Назавтра этот следователь явился к нам в редакцию. «Вот», – он протянул бумагу. В ней было сказано, что мне надлежит передать в распоряжение республиканской прокуратуры читательское письмо, послужившее поводом для написания А. Бориным статьи в защиту адвоката Хачатурова. «Ну что вы, – сказал я, – так не пойдет. А где официальное постановление о выемке документа, где приглашенные понятые? Без этого я не могу». Он с интересом посмотрел на меня. «А вы знаете, что постановление о выемке может быть вынесено только после возбуждения уголовного дела? Или вы хотите, чтобы по факту вашей статьи мы возбудили дело?» – «Да, – подтвердил я, – именно этого я и хочу». – «Хорошо», – сказал он.

В статье, о которой шла речь, рассказывалось о том, как 4 февраля 1985 года старший следователь Сочинской прокуратуры Хасан Ахмедович Нунаев, сопровождаемый двумя работниками милиции, на улице, возле юридической консультации, задержал адвоката Рафаэля Ивановича Хачатурова. Ему было объявлено, что он подозревается в получении 2500 рублей от некоего гражданина Ш. Т. Дукояна. Часть названной суммы адвокат, дескать, взял себе, а другую передал судье Э. И. Чуприне. За это судья Чуприна, председательствуя в процессе над Дукояном, обвиненным в сопротивлении работнику милиции, приговорил подсудимого всего лишь к одному году исправительно-трудовых работ. Хачатуров все категорически отрицал. Никаких денег у Дукояна он не брал и никому их не передавал.

7 февраля арестованный Хачатуров запишет в своей тетрадке (обычная школьная тетрадка в клеточку, своеобразный тюремный дневник, который Хачатуров вел день за днем):

«7 февраля. Я потребовал очной ставки с Дукояном. Нунаев объяснил мне, что сейчас очная ставка нецелесообразна, так как Дукоян пока еще ни в чем не сознался. Но у них есть свои методы, показания из Дукояна они все равно выбьют, и будет лучше, если я сам все расскажу. „Тебе все равно сидеть“».

Из заявления Ш. Т. Дукояна

«В феврале 1985 года меня несколько раз допрашивал следователь Нунаев в отношении адвоката Хачатурова, говорил, чтобы я подписал, что дал ему деньги для передачи судье Чуприне, который якобы за эти деньги дал мне всего один год исправработ. Я отказался дать такие показания, потому что никаких денег Хачатурову я не давал… Тогда на одном из допросов присутствовавший, как он назвал себя, работник МВД несколько раз меня ударил. При этом Нунаев сказал ему: „Не бейте Дукояна, у него цирроз печени…“ В изоляторе временного содержания меня держали 36 суток».

(Справка: в отличие от следственного изолятора изолятор временного содержания (ИВС) лишен целого ряда необходимых бытовых условий. Здесь нет прогулок, ограничен рацион питания, не выдается постельное белье. Даже лишние сутки находиться здесь – тяжкое испытание для заключенного. Поэтому закон устанавливает, что держать заключенного в ИВС разрешено не более трех суток. В исключительных же случаях, когда дело происходит в отдаленной местности, где нет путей сообщения, срок этот может быть продлен, но не более чем до 30 суток. Город Сочи расположен, как известно, не на краю земли, и пути сообщения здесь есть. Однако Нунаев объяснит потом – цитирую: «Дукоян сам просил меня держать его в таком изоляторе, он говорил, что здесь ему лучше».)

…Меня держали, – продолжает Дукоян, – без пищи и прогулок, зная, что я болен… Я написал заявление о том, что отказываюсь от следователя Нунаева, но он тут же, при мне, порвал это заявление… 21 марта Нунаев сказал мне: «Если ты напишешь явку с повинной, я завтра же отпущу тебя домой». И я под диктовку Нунаева написал «чистосердечное признание» на имя прокурора Климова, где оговорил адвоката Хачатурова и судью Чуприну. Нунаев велел, однако, поставить дату не 21 марта, а более раннюю: 30 января.

Нунаев объяснит потом: «Признание Дукояна было для меня совершенно неожиданным. Кто такой Хачатуров, я вообще не знал… Однако при составлении „чистосердечного признания“ Дукоян спрашивал меня, как ему написать то или иное слово либо сформулировать то или иное предложение, и я ему в этом действительно помогал».

«Чистосердечное признание» Дукояна нуждалось, разумеется, в подкреплении, и в деле имеется «протокол проверки показаний Дукояна на месте». В нем подробно записано, как в присутствии понятых А. В. Шитова и Б. К. Маркеловой Дукоян показал на месте, где и каким образом передавал он взятку адвокату Хачатурову. Однако вахтер общества «Аврора» Шитов и пенсионерка Маркелова объяснят потом, что никуда они не выезжали и ничего не видели. Следователь Нунаев пригласил их к себе в кабинет и сказал, что нужно подписать какой-то протокол. Они подписали.

Рассказывая эту историю, я стараюсь не делать преждевременных выводов и не поддаваться поспешным эмоциям. Есть факт, есть документ, есть дело – вот и давайте из них исходить. Если к работе журналистов применимо это слово, то цель моя – попытаться провести расследование одного уголовного расследования.

Из тюремного дневника Р. И. Хачатурова

14 февраля

Этапом отправили из Сочи. Наручники, конвой, сторожевые собаки. На вокзале полно знакомых. Старался не смотреть им в глаза.

4 марта

Этапом – обратно в Сочи.

27 марта

Вызывали на допрос. Я опять потребовал очной ставки с Дукояном. Нунаев сказал, что пока он его выпустил, но позже обязательно проведет очную ставку. Сказал, что обвинение мне будет предъявлено 3 апреля.

28, 29, 30, 31 марта, 1, 2, 3, 4 апреля

На допросы не вызывали, обвинение не предъявлено.

5 апреля

Написал заявление начальнику изолятора временного содержания о том, что незаконно нахожусь здесь более трех суток. Объявил голодовку. Требую сообщить об этом прокурору Климову.

6 апреля

На допрос не вызывали.

7 апреля

Снова этап. Опять наручники, конвой, собаки. Голодовку прекратил, так как надо беречь силы.

26 апреля

Сегодня закончился установленный законом срок содержания меня под стражей. Потребовал предъявить решение Прокуратуры РСФСР о продлении этого срока – иначе опять объявлю голодовку.

27 апреля

Вызывали к врачу. Тот уговаривал не объявлять голодовку, так как это считается нарушением режима и меня могут посадить в карцер. Я уступил.

3 мая

Предъявили подписанную Нунаевым бумагу о том, что срок содержания меня под стражей продлен Прокуратурой РСФСР до 26 июня. Я потребовал показать мне подлинный документ.

14 мая

Сегодня опять доставлен этапом в Сочи. Вызывали на допрос. Я отказался давать показания, пока не предъявят мне подлинное постановление.

В деле есть протокол этого допроса от 14 мая.

Следователь Нунаев:

«Вам официально разъясняется, что срок содержания вас под стражей прокурором РСФСР продлен до 26 июня 1985 года. Будете давать показания?»

Обвиняемый Хачатуров:

«Нет, не буду, пока не предъявите это постановление. Кроме того, еще раз требую очной ставки с Дукояном».

Следователь Нунаев:

«Следствие разъясняет вам, что следственные действия, в том числе очные ставки, будут проведены исходя из следственной тактики».

«Официальное разъяснение» следователя Нунаева о том, что прокурор республики продлил срок содержания Хачатурова под стражей до 26 июня 1985 г., – откровенная и беззастенчивая ложь. Нет и никогда не было такого продления. Когда Нунаева спросят потом, зачем в официальном протоколе он написал явную липу да еще скрепил ее своей подписью, Нунаев ответит: «А я не сомневался, что такое продление будет». Не сомневался в этом, очевидно, и прокурор города Сочи Климов. Зная, что срок содержания Хачатурова под стражей истек и по закону нельзя больше держать его в тюрьме ни одного часа, Климов так отвечал на многочисленные жалобы жены Хачатурова в самые высокие инстанции: «Указанные вами факты являются надуманными. Расследование дела ведется в пределах закона»; «Вина Хачатурова… доказана полностью. Расследование по делу ведется в соответствии с законом»; «Уголовное дело по обвинению Хачатурова расследуется в пределах закона. Оснований к изменению меры пресечения Хачатурову в настоящее время не имеется».

Получается, значит, лгал не только следователь Нунаев, лгал вместе с ним и прокурор Сочи Климов. И ложь эту тоже невозмутимо скреплял своей подписью.

Нарушая закон, люди чаще всего таятся и прячутся. Я не слышал, чтобы кто-нибудь прилюдно давал взятку или воровал при большом скоплении народа. Следователь Нунаев и прокурор Климов, нарушая закон, действовали, однако, совершенно открыто. Не таясь. У всех на виду. Почему? Не потому ли, что считали свои действия вполне обычными и нормальными и рассчитывали, что и начальство тоже расценит эти действия как норму? И ведь не ошиблись, оказались правы! Заместитель прокурора Краснодарского края, старший советник юстиции Е. М. Басацкий – жене Хачатурова: «Сообщаем, что Хачатуров к уголовной ответственности привлекается обоснованно». Прокурор Краснодарского края, государственный советник юстиции 3-го класса Б. И. Рыбников (письмо это написано уже после того, как прокуратура республики отказалась продлить срок содержания Хачатурова под стражей): «Вина Хачатурова в организации взятки гр-ном Дукояном Ш. Т. доказана. Мера пресечения – содержание под стражей избрана с учетом характера совершенного преступления».

Законным и обоснованным прокуроры объявляли не то, что действительно разрешено законом, а любые поступки и действия, совершаемые следствием.

Освобожденный ценой «чистосердечного признания», Дукоян на воле пробыл совсем недолго, что-то около месяца. С санкции прокурора Климова следователь Нунаев опять берет его под стражу.

Дукоян в это время находится в больнице: перелом ноги. В тюрьму его доставляют на костылях.

На первом же допросе Дукоян сделал заявление: следователь Нунаев обманул его, а потому он, Дукоян, отказывается от своего «чистосердечного признания», никакой взятки адвокату Хачатурову он не давал. Это заявление – сокрушительный удар по следствию: кроме «чистосердечного признания» Дукояна, у следствия нет против Хачатурова никаких улик.

Поступок Дукояна Нунаев объясняет исключительно пагубным влиянием на него адвоката. К тому же на Дукояна могли повлиять и родственники Хачатурова. Назначается очная ставка между Дукояном и отцом Хачатурова. Вот как описывает тот ее подробности: «Дукоян отказался давать какие-либо показания, сидел и молчал… Когда очная ставка была закончена и Дукоян на костылях пошел к двери, Нунаев сильно ударил его кулаком по шее. Дукоян не удержался на костылях и упал… Нунаев несколько раз ударил его ногой…»

Через пять дней на Дукояна в камере ИВС натравливают служебную собаку. По этому поводу в деле собрана подробнейшая документация. Рапорт милиционера Костенко: «Арестованный Дукоян неоднократно нарушал режим содержания… Я взял служебную собаку… и встал у двери». Дежурный ИВС Горбунов: «…У собаки сработал рефлекс, и она с лаем заскочила в камеру, втащив за собой милиционеров…» Нунаев: «Никаких указаний о применении собаки я не давал… Я видел у Дукояна порванные брюки и швы на теле, однако медицинского освидетельствования не назначал, так как это было бы превышением моих полномочий». Медицинское освидетельствование Дукояна проведено было только через десять месяцев. Эксперт отметил: «Два рубца в области левого коленного сустава, явившиеся следствием рвано-ушибленных ран… Могли быть причинены… зубами собаки…» (Справка: В МВД СССР редакции «ЛГ» разъяснят, что использование служебной собаки в камере изолятора категорически запрещено…)

Однако даже сейчас, когда события развернулись так круто, когда в ход пошла служебная собака, дело это все еще считается рядовым и вполне обычным. Таково отношение к нему не только следователя Нунаева и прокурора города Сочи Климова. Прокурор Краснодарского края, государственный советник юстиции 3-го класса Б. И. Рыбников тоже, судя по всему, не видит большой крамолы, если собака в тюремной камере разорвет ногу заключенному. В официальном документе прокурор края объяснит потом, что собака в отношении Дукояна применена была «с целью пресечения неповиновения».

Полное единство следствия и надзирающих за ним прокуроров по-прежнему остается главной, основополагающей чертой изучаемого нами дела.

Незаконно отсидев в тюрьме 53 дня, освобожденный только по настоянию прокуратуры республики, Хачатуров на свободе пробыл совсем недолго, всего восемь дней. На девятый день его опять арестовали. Произошло это так. Хачатуров написал заявление на имя прокурора города и прокурора края. Подробно, пункт за пунктом, адвокат проанализировал все нарушения закона, сделанные следствием.

Секретарю прокурора города заявление это было вручено в 14 часов 05 минут (есть соответствующая отметка). Через несколько часов дом Хачатурова окружила милиция: «Рафаэль Иванович? Вызываетесь для беседы».

Стоял жаркий летний вечер. На Хачатурове – легкая белая рубашка и белые брюки. Он спросил: «Это опять арест? Мне переодеться?» – «Что вы! – сказал милиционер. – Через час будете дома».

В тот вечер Хачатуров домой не вернулся. Не пришел он и на следующий день.

Была суббота. Прокуратура не работала. Жена Хачатурова бросилась в милицию: «Умоляю, мой муж у вас?» Ей ответили: «Имеем распоряжение не давать вам никакой информации». В понедельник жена Хачатурова записалась на прием к прокурору Климову. Когда ожидала в очереди, к ней подошла женщина, шепотом спросила: «Вы жена адвоката? Час назад я видела вашего мужа в хирургическом отделении больницы, весь в крови».

Из тюремного дневника Хачатурова

23 июля

После моего повторного ареста события развивались следующим образом. Я понял, что жалобы писать бесполезно. Необходимо привлечь внимание к делу каким-то другим способом. Переломил оловянную ложку и острым концом пропорол себе живот. Рана неглубокая. Но крови было много. Возили на операцию. После этого в камере держали в наручниках. Не снимали их даже во время подачи пищи. Сегодня этапом отправили из Сочи.

Из постановления прокурора г. Сочи В. С. Климова

«Хачатуров полностью изобличен в совершении тяжкого преступления… Меру пресечения в виде подписки о невыезде… изменить на заключение под стражу»…

Одновременно прокурор города утвердил и обвинительное заключение. О том, что адвокат Хачатуров брал деньги для передачи судье Э. И. Чуприне, речь теперь уже не шла. Пришлось ограничиться версией попроще: «Получив от Дукояна взятку якобы для передачи судье, Хачатуров фактически присвоил эту сумму».

Назавтра прокурор города дело Дукояна и Хачатурова отправил в суд. Этим, собственно, и объясняется та легкость и свобода, с которой прокурор Климов мог игнорировать позицию прокуратуры республики, посчитавшей, что Хачатурова нельзя дальше держать в тюрьме. Нельзя – пока числится он за прокуратурой, пока он «ее арестант». Но с того самого часа, с той минуты, когда передан он суду, все ограничения и сроки больше не действуют. За судом арестант числиться может сколько угодно, неограниченно. Очень удобный прием, позволяющий человека, не признанного еще по закону преступником, месяцами держать в тюрьме.

Исследуемая нами история очень поучительна. Не каждый раз случается, чтобы вот так, все вместе, были собраны и сфокусированы воедино самые разные приемы и методы фальсификации уголовного дела. Чаще приходится сталкиваться лишь с отдельными, гораздо более скромными ее элементами. Но оттого именно, что здесь, в этом сочинском деле, представлена почти вся палитра неправомерных действий следователя, и видны они очень ясно, выпукло, как на ладони, дело это, мне кажется, вполне достойно не только газетной полосы, но и по праву могло бы занять свое место на страницах какого-нибудь вузовского учебника: в назидание, так сказать, будущим юристам.

Исходных условий для фабрикации уголовного дела требуется, мы видим, совсем немного. Во-первых, нужен источник ложной, но полезной следователю-фальсификатору информации. Лучше всего роль эту выполнит человек, уже уличенный в совершении какого-то преступления, а потому сознающий свою зависимость от следователя. Во-вторых, необходима достаточная свобода рук, свобода действий, когда задержание, арест, освобождение из-под ареста, в нужный момент и на определенных условиях, следователь использует для оказания давления на своего подследственного (метод кнута и пряника). И, наконец, такой следователь должен знать, быть уверен, что любое его действие будет поддержано, оправдано и узаконено прокурором. А иначе за фальсификацию уголовного дела лучше и не браться, ничего не выйдет.

Судебный процесс над Дукояном и Хачатуровым состоялся в городе Туапсе: сочинским судьям Хачатуров дал отвод. В своем определении суд отметил, что следствием допущены «существенные нарушения уголовно-процессуального закона». Хачатуров незаконно находился под стражей. «Дукояну были причинены телесные повреждения, имеющие следы укусов собаки». Вина обвиняемых объективными данными не подтверждена. В общем, это определение – прямой обвинительный акт в адрес следствия.

Но вот какое обстоятельство. Удаляясь в совещательную комнату для вынесения определения, судьи имели заявление Хачатурова. Он писал в нем, что никакого преступления не совершал, что в тюрьме находится незаконно, что его отец здесь, в туапсинской больнице, лежит с инфарктом – не выдержал старик свалившегося на него горя. Об оправдательном приговоре в заявлении речь не идет. Хачатуров, конечно, знает сложившуюся судебную практику. «Прошу вас, отправляя дело на доследование, – пишет он, – с учетом состояния моего здоровья и здоровья моего отца избрать мне мерой пресечения подписку о невыезде. Если мне будет в этом отказано, вынужден буду покончить жизнь самоубийством, не дожидаясь справедливости и законности в этом сфабрикованном деле».

На доследование суд дело направил. Меру пресечения, однако, не изменил, Хачатурова оставил под стражей.

Почему?

Судья Галина Георгиевна Назарова, председательствовавшая на том процессе, рассказывает, как тяжело шел процесс, как один за другим рушились все доводы обвинения, как негодовал следователь Нунаев, которого суд счел нужным допросить в качестве свидетеля, как был вызван в качестве свидетеля и сам прокурор города Сочи Климов. А потом? Какие только усилия не предпринимала прокуратура, чтобы отменить определение суда! Его оставила в силе судебная коллегия Краснодарского краевого суда, но прокурор края Б. И. Рыбников принес протест в порядке надзора. Он писал в нем, что, установив незаконные действия следствия, суд мог вынести в его адрес частное определение, но не возвращать дело на доследование. (Фабрикуя уголовное дело, очень важно поскорее сбыть его с рук, переложить всю ответственность на плечи суда. Следствию известно: свои возможности оно уже полностью исчерпало, никаких новых фактов добыто больше не будет, потому что их не было и нет. Доследование – напрасная трата времени.) Президиум краевого суда отклонил, однако, и протест краевого прокурора.

– Галина Георгиевна, – спрашиваю я, – почему все-таки не изменили Хачатурову меру пресечения, оставили его в тюрьме?

Долгая пауза.

– Разрешите мне не отвечать на ваш вопрос, – говорит Г. Г. Назарова.

Из письма в редакцию «ЛГ» члена Краснодарского краевого суда В. М. Калачева

За 18 лет работы судьей я позволил себе вынести немало оправдательных приговоров. Вот чем это кончилось. Однажды в 7 часов утра ко мне домой явились работники прокуратуры, милиции, понятые и предъявили постановление на обыск, подписанное прокурором города. В нем указывалось, что они ищут… порнографические журналы и фильмы, видео– и радиоаппаратуру… Через два часа такой же точно обыск был учинен в помещении краевого суда, в моем служебном кабинете… Разумеется, ничего предосудительного они не нашли, но цель их состояла в другом: показать свою власть и силу непокорному, непослушному судье.

Последний этап изучаемого нами дела интересен, мне кажется, тем, что он показывает, какие изощренные приемы и методы находит следствие в ситуации, из которой выхода, казалось бы, уже нет: надо отступить, поднять руки, признать свое поражение.