Текст книги "Решительный и правый"
Автор книги: Александр Поляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Вот уже второй день станица Елизаветинская гудела митингами. Из окрестных станиц и хуторов съезжались казаки. Прибыли походным порядком и вооруженные сотни, скрывавшиеся в камышах.
Митинг, бурливший вначале на одной центральной площади, раскололся теперь на десятки малых очагов.
К полудню в воскресенье страсти особенно накалились: уже жестоко избили кого-то, грозили винтовками, с минуты на минуту могла вспыхнуть общая междоусобица. И тут на станичную площадь влетели два молодых казачка, скакавших верхом без седел.
– Едут! Едут! – кричали они истошными голосами, покрывая шум.
Разом стих людской гвалт, и все увидели, что с гряды холмов по вьющейся пересохшей дороге течет вниз клуб пыли, впереди него бежит небольшой открытый автомобиль. Машина быстро въехала на площадь и остановилась у самого края толпы, пофыркивая разгоряченным мотором и чадя непривычным запахом горелого бензина. Щелкнули дверцы. Два человека шли прямо на толпу. Люди ахнули, загудели и снова замолкли.
Впереди в полной форме, при всех своих орденах шел, придерживая рукой золотую шашку с алым орденским бантом, командарм Семен Буденный, за ним в кожаной куртке и фуражке со звездой шагал второй, в котором многие узнали председателя ДонЧК Федора Зявкина. Молча расступилась перед ними толпа. Приехавшие шли по узкому человеческому коридору.
Словно убедившись в реальности происходящего, люди снова заговорили:
– Послухаем!
– Гутарить будут!
– Эх! Орел Семен Михайлович!
– Што ему! За бугром небось корпус стоит!
– А энтот из Чека!
– Комиссар.
Буденный и Зявкин поднялись на трибуну. Очередной оратор, молодой офицерик, не закончив своей речи, спрыгнул вниз, в толпу, и будто растаял в ней.
Командарм обвел взглядом лица казаков.
– Здорово, станичники! – Голос его, привычный к командам, звучал зычно. – Слышно меня?
– Давай крой, слышно! – ответила толпа.
– Тут кто-то про корпус сказал, – Буденный поискал глазами в толпе, – ты, что ли? Нет с нами корпуса и ничего другого нет. Вон ваши пятеро, сторожевые, приотстали, спросите их!
На дороге показались возвращавшиеся из дозора верховые.
– Мутят вам головы, станичники, – продолжал Буденный. – Мы уже отвоевались, буржуев за море выкинули, а с вами, хлеборобами, чего нам воевать? Верно говорю: мутят вас, пора уж хлеб убирать, а вы на войну собрались... Полковника Назарова ждете? Нету никакого Назарова в природе. Вот товарищ Зявкин не даст соврать. Подбил вас на это бывший полицейский шпик из Царицына. Он полковника, вашего походного атамана Назарова, убил в прошлом году на Маныче и документы его взял...
Толпа зашумела. Справа от трибуны закипела какая-то свалка, на землю кинули человека – толпа сомкнулась над ним и расступилась. Распростертое тело осталось лежать без движения.
– Прапорщика Ремизова кончили, – крикнул кто-то, – стрелять хотел в Буденного!
– Вот пес!..
– Генерал Ухтомский сам подписал приказ, – говорил Буденный. – Он человек военный, понял: ничего не выйдет. Конная армия в Ростове, а против нее кто устоит! Вот пусть вам казак скажет, он видел Ухтомского, читал приказ.
На трибуну поднялся пожилой казак.
– Верно Буденный говорит, станичники, нету никакого полковника, а есть полицейский. Я ему в рожу плюнул. А генерала Ухтомского мы сами видели. «Складывайте, казаки, оружие, – сказал он, – во избежание дальнейшего кровопролития».
Казак надел фуражку и, махнув рукой, сошел с трибуны.
– Слушай меня, – голос Буденного гремел, как перед атакой, – бросай оружие здесь! – Он указал на небольшое пространство перед трибуной. – Расходись по домам!
Звякнула первая винтовка об утрамбованную землю, за ней вторая, и разом зашумела площадь. Летели на землю карабины, наганы, пулеметные ленты, подсумки с патронами. В разных местах площади обезоруживали сопротивлявшихся офицеров.
Буденный и Зявкин вошли в самую гущу толпы.
– Ну что, станичники, – сказал, улыбаясь, командарм, – мы ведь в гости к вам приехали. Забыли вы в своих камышах, как на Дону гостей встречают?
Дружным хохотом, от которого спадает с сердца тяжесть, ответили казаки этой немудреной шутке.
Из беседы с командующим Первой Конной армией тов. Буденным[4]41921 год, опубликовано в местной печати.
[Закрыть]
За последние месяцы на территории Северо-Кавказского округа бандитизм расцвел махровым цветом. Еще не так давно генерал Пржевальский пытался совершить налет на Краснодар. В связи с этим командующий Первой Конной армией Буденный принял активное участие в ликвидации последнего выступления кубанских повстанцев.
В беседе с представителями печати тов. Буденный поделился своими впечатлениями о последней боевой страде и о своей поездке на Кубань:
«Когда мы с Украины переехали на Юго-Восток, я тогда же заявил, что бандитизм с каждым месяцем будет разрастаться. Вы спросите меня, почему?
При ликвидации Деникина весь командный офицерский состав Добровольческой армии рассосался по нашему краю и не был изъят в полной мере. На Юг бежала вся буржуазия Севера. Офицерство и буржуазия не могли примириться с утверждением власти Советов на Юге и решили продолжать свое дело. Таковы объективные условия появления бандитизма на территории СКВО. Мои первоначальные предположения в результате оправдались. Открытая в Ростове подпольная организация князя Ухтомского, имевшая, как известно, в городе подпольный штаб, указала нам на связь этой организации с бандами, оперировавшими в Кубано-Черноморской и Терской областях. Князь Ухтомский совместно с генералом Пржевальским подготовляли почву среди казачьего населения для поднятия восстания одновременно на Кубани и на Дону. Восстание приурочивалось к моменту высадки десанта Врангеля на Кубани. С другой стороны, предполагалось... поднять восстание, не ожидая высадки десанта.
Когда организация князя Ухтомского была раскрыта, генерал Пржевальский решил... поднять восстание против Советской власти. Объединив разрозненные бандитские отряды и разбив их по полкам, бригадным и дивизионным соединениям, генерал Пржевальский решил приступить к активным действиям.
Задача этой армии была – взять 20 сентября Краснодар. Пржевальский имел тесную связь с кубанским повстанческим правительством, находившимся в Краснодаре в этот момент. Генерал Пржевальский двинулся с армией с целью отрезать Краснодар с севера, после чего повести наступление для овладения городом. Первая часть его задачи была выполнена. Он разрушил пути и линии железной дороги Краснодар – Кавказская и Краснодар – Тихорецкая.
Доблестные части Первой Конной армии были выдвинуты против генерала Пржевальского. После столкновения с передовыми частями Красной Армии повстанцы отступили за реку Кубань, в район станицы Николаевской. В ночь на 27 сентября армия Пржевальского решила переправиться через реку Белую, в район Белое (22 версты южнее Усть-Лабинской). Ровно в 24 часа доблестная кавбригада вверенной мне армии, подпустив повстанческую армию на 200 шагов, бросилась в атаку. В результате боя было изрублено 250 кавалеристов, 100 человек пехоты. Банды распылились во все стороны... только генералу Пржевальскому с остатками своей армии удалось бежать в горы».
После подавления восстания генерала Пржевальского тов. Буденный посетил 13 станиц, выступал на сходках, горячо приветствуемый казаками, призывал их бороться с бандами...
Поступают сведения и сводки, гласящие о резком уменьшении бандитизма на Кубани.
* * *
Так закончилась история князя Ухтомского, одного из многочисленных представителей древнего рода, на которого Врангель сделал последнюю серьезную ставку. С повстанческим движением, инспирированным из-за кордона, также было вскоре покончено. Большую роль в раскрытии заговора, в подавлении контрреволюционных выступлений сыграли молодые чекисты, бойцы частей особого назначения – коммунисты и комсомольцы.
29-31 декабря 1922 года состоялось заседание Верховного трибунала ВЦИК под председательством Ульриха. Ухтомский полностью признал свою вину. Учитывая его чистосердечное раскаяние, а также исключительную важность отданного им приказа отрядам «Армии спасения России», суд счел возможным сохранить ему жизнь, ограничившись временной высылкой на Север.
ВЛАДЕЛЕЦ «МЕДВЕДЯ»
Мирный грекНет, не такой представлял себе Саша чекистскую работу. Разве это дело – ловить спекулянтов и мелких валютчиков, «воевать» с беспризорными, доказывая им очевидную истину, что чистые рубахи и носы куда как привлекательнее их лохмотьев и замурзанных физиономий! И хотя он хорошо знал народную мудрость, что наперед батьки в пекло лезть не следует, но терпению есть предел: когда же настанет его долгожданный час?.. «Может, это произойдет сейчас», – подумал он с тоской и надеждой, когда ему сообщили о вызове к заместителю начальника Донского ГПУ. Саша вошел в кабинет Калиты с тем подчеркнуто озабоченным выражением лица, которое бывает у очень молодых людей, старающихся казаться старше и солиднее. Он уже участвовал в нескольких операциях, выходил на врага один на один, и ему так хотелось, чтобы его товарищи, а тем более начальники увидели в нем «вполне зрелого, закаленного чекиста».
Ему нравился деловитый, суровый скрип кожанки, вкус махорки. По утрам он старательно брился. Бритва была старая, вся в зазубринах – кожа нестерпимо горела, а на глазах выступали невольные слезы.
– Черт, дерет, – говорил он вслух соседу по койке. – Новую купить, что ли?
Калита про бритву, конечно, ничего не знал, – в этом Саша был уверен – и поэтому принял улыбку начальника как вступление к длинному доверительному разговору.
Однако Калита был немногословен. Это обстоятельство разочаровало и вконец смутило Полонского: а он-то думал, что сегодня ему поручат чрезвычайной важности, особо сложное и опасное дело!
– Вещичек, надеюсь, у вас немного, – сказал Калита. – При нашей работе – вы, наверное, заметили – чем их меньше, тем лучше.
– Так точно, – ответил Саша. – Лишняя обуза.
– Ну вот и хорошо, – улыбнулся Калита. – Раз такое дело, сегодня же перейдите из общежития на частную квартиру. Хозяйке представитесь как студент Донского университета. Это и будет твой «первый курс», ведь ты хотел поступить в Донгосун, – то ли всерьез, то ли шутя продолжал Калита. – Она предупреждена. Обедать будешь в ресторане «Медведь». Никакого шерлокхолмства: осмотрись, и только. Подробно проинструктирует тебя Бахарев. Вечером снова ко мне. Пока все.
На том и закончилась эта беседа.
Сменив кожаную куртку на унылое бобриковое пальто, а великолепные галифе на узкие «нэпманские» брючки, Полонский отправился на свою новую квартиру. В Братском переулке он быстро нашел одноэтажный каменный особняк. Открыла ему немолодая женщина с высоко взбитыми, как на старинных миниатюрах, седыми волосами.
– Александр Петрович? – спросила она, близоруко всматриваясь в лицо Полонского выпуклыми, блекло-василькового цвета глазами.
– Да... – Он несколько смутился. Честно говоря, несмотря на кожаную куртку и галифе, его никто до сих пор не величал еще по имени-отчеству. – Вообще-то, просто Саша.
– Меня зовут Анной Ивановной, – она протянула ему маленькую сухую руку. – Ваша комната уже приготовлена.
Новое жилье поразило Полонского обилием совершенно лишних вещей. В его комнате каким-то чудом уместились кровать, письменный стол, книжный шкаф, диван, несколько мягких кресел и стульев.
«Черт его знает, – подумал Саша, – буду жить как нэпманский сынок». Вспомнив, что надо сказать какую-нибудь приличествующую случаю любезность, он, сделав оживленное лицо, повернулся к хозяйке:
– После общежития особенно дорог домашний уют. Я как-то уж стал отвыкать от всего этого... – Он рассеянно повел вокруг себя рукой и почувствовал, что по-мальчишески неудержимо краснеет.
Саша вспомнил полутемную, пропахшую плесенью и столярным клеем комнатушку, в которой он вырос. Она казалась ему тогда самой замечательной на свете, просторной и даже светлой. Ведь это был свой дом.
– Рада, что вам понравилось. – Анна Ивановна улыбнулась. – Утром я буду готовить чай и, если хотите, еще что-нибудь. Вечером тоже. А где вы намерены обедать?
– В столовой.
– Студенты, между прочим, предпочитают ресторан «Медведь». Там можно приобрести талоны на удешевленные обеды или питаться в кредит. Талоны практичнее, они дают право на дополнительный ужин. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь... Это ваш, – хозяйка протянула Полонскому ключ. – И учтите, я не отношусь к числу тех строгих дам, которые сердятся, когда их квартиранты возвращаются домой слишком поздно.
Анна Ивановна снова улыбнулась, и Полонский понял, что ему попалась действительно понятливая хозяйка.
Окинув критическим взглядом величественно возвышавшуюся кровать, Саша, не колеблясь, устроился на диване.
Наконец-то он при деле, и инструктировать его будет сам Бахарев. Федор Михайлович и Борис – его кумиры. Это Борис познакомил его как-то со своей связной Раей, бесстрашной и умной девушкой, которая выполнила сложное поручение чекистов, не имея никакого опыта в подобных делах. Знакомство было мимолетным. Больше говорил Борис – о князе Ухтомском, о бандах Пржевальского... Где она сейчас, он не знал... А впрочем, что это он?.. Ему доверили серьезное дело... Но сон, как назло, не шел. В комнате было тепло, тишину позднего вечера не нарушали ни говор прохожих, ни лихие выкрики извозчиков, хотя переулок находился рядом с главной улицей; в такое время сюда вряд ли кто пойдет или поедет – незачем, да и небезопасно. В Ростове еще бродило немало всякого темного люда, случались и вооруженные грабежи, и убийства.
Но заснуть не удалось. И Саша в который уже раз снова мысленно перенесся в кабинет начальника Донского ГПУ Федора Михайловича Зявкина.
А происходило там следующее...
Федор Михайлович говорил тогда о нэпе. И хотя многое в его речи Саше было хорошо известно, он слушал с чувством человека, делающего для себя важное открытие. Молодой чекист как бы заново вглядывался в жизнь и начинал понимать, что она, оказывается, невообразимо сложна. Но эта сложность теперь все менее воспринималась им как хаотическое нагромождение разрозненных фактов, случайных совпадений – в ней проступали черты закономерного процесса. Все то, что порою смущало и тревожило, – пестрая, грубая изнанка нэпа: ночные клубы и бары, воровские «малины» и фешенебельные рестораны, нэпманы и короли «черного рынка», контрабандисты и валютчики – все это представилось ему грязными пятнами мазута, расплывающимися на поверхности огромного чистого моря, в глубине которого властвуют мощные необратимые течения.
В России был нэп. Основы этой политики, сменившей политику военного коммунизма, разработал Ленин. Нэп был введен для строительства социализма. Иного выбора не было.
Начальник ДонГПУ заговорил о небывалой разрухе. Стены его кабинета словно вдруг раздвинулись: и молодые, и убеленные сединами чекисты явственно увидели недавнее прошлое. Шел 1918-й, болезни косили людей, в гулких заводских цехах гуляли морозные сквозняки, в крестьянских избах, как сто, как пятьсот лет назад, жгли лучину. В разрушенных городах люди ютились в хибарках из досок и фанеры...
На разоренной земле звучали траурные марши, над человеческими толпами плыли присыпанные нетающим снежком гробы, у огромных братских могил склонялись боевые знамена – хоронили бойцов революции, замученных, расстрелянных, повешенных интервентами и белогвардейцами.
Весной 1919-го круг жизни и смерти, казалось, замкнулся: Советская Россия удерживала лишь незначительную часть своей территории...
В памяти Зявкина вставали и оживали перед слушателями лица товарищей, вместе с которыми они дрались на фронтах гражданской войны, мерзли и голодали, – запавшие щеки, плотно сомкнутые рты, обведенные нездоровой тенью глаза.
В октябре 1919 года в Ростовской тюремной больнице умер его товарищ, подпольщик Порфирий Серый. Скончался от пыток. Перед смертью он написал письмо, которое друзья сохранили до прихода красных: «Я чувствую, как смерть сжимает мне горло... Я уже знаю, да и сам чувствую, что мне не видеть тех светлых, хороших дней, за которые я отдал свою жизнь. Да, наконец, это и не так важно. Важно чувствовать себя честным человеком, на совести которого осталось лишь одно, это то, что я очень мало сделал для блага революции, для народа, для укрепления Советской власти на Дону... Я умираю. Да здравствует партия!»
Он был совсем еще юноша...
Новый мир начинался на голом месте. Он был охвачен муками, которые нельзя было бы вынести, если б они не были муками рождения самого справедливого строя на земле.
– Новая экономическая политика, – продолжал Федор Михайлович, – уже принесла свои плоды. На ее путях началось восстановление народного хозяйства. Это факт, который вынуждены признать даже наши враги.
Зявкин помолчал, потирая пальцами подбородок. В кабинете сидели чекисты, прошедшие школу суровой борьбы, люди, роднее и ближе которых у него не было... Самым молодым в этом товариществе был Полонский, и начальник ДонГПУ на мгновение задержал на нем взгляд. Саша напрягся, приподнял угловатые плечи. И если бы он мог знать, о чем подумал тогда Федор Михайлович, наверное, покраснел бы не меньше, чем сегодня, при разговоре с хозяйкой. «Мальчишка, ах, мальчишка, – мысленно улыбнулся тогда начальник ДонГПУ. – Скажи ему слово: «Повернуться, кругом!» – скрипнет кожей и ринется в самое пекло. Наверное, спит и видит схватку с контрабандистами. Все как в хорошем боевике – погоня, перестрелка, схватка – и мажорный финал: сам Бурд – начальник разведки – благодарит его за помощь...»
Саша вспомнил тогда первую свою беседу с Федором Михайловичем.
– А я тебя жду, – сказал, протягивая ему руку, Зявкин. – Мы решили тебя зачислить к нам в ГПУ.
Саша от неожиданности вскочил со стула и пробормотал:
– Я же учиться хотел...
– Знаю. Но пока садись – и никаких возражений. Сейчас я тебя ознакомлю с городом. – И Зявкин разложил на столе большую карту.
– Не надо, – застенчиво ответил Полонский, – у вас и без меня много дел. Город я знаю. В 1919 году я здесь жил у дяди и работал в железнодорожных мастерских.
– А что же ты там делал? – удивленно спросил Зявкин.
– Как что! Работал учеником слесаря. Готовил инструмент, очищал станки от грязи, а иногда мастер доверял разносить листовки.
– Это какие еще листовки? – еще больше удивился Зявкин.
– Ваши, Федор Михайлович, я ведь хорошо помню, на них была подпись: «Секретарь подпольного Темерницкого комитета РКП (б) Ф. Зявкин».
– Вот оно что! Да ты, я вижу, обстрелянный... чистил от грязи станки и разносил мои листовки. Ну ничего... Пока снова придется убирать грязь... Уберем, тогда придем в аудиторию Донского университета и все до одного будем по-настоящему учиться – уже не по моим листовкам, а по книгам Ленина.
– Между прочим, Федор Михайлович, к нам в мастерские заглянул как-то Леня Погорелов, как потом я узнал, подпольщик и ваш хороший знакомый. Они тогда такой тарарам белым устроили где-то в районе железнодорожной станции Филоново!
– Ну, ну, было такое дело, – с улыбкой ответил Зявкин. – К слову, лет ему было совсем немного, почти твой ровесник. В Чека работал. Да тебе это известно...
– ...Начнем с очевидного, – продолжал тем временем Зявкин. – Развитие нормальной жизни в стране тормозят валютчики, контрабандисты, спекулянты. Мы их ловим, но в наши сети пока попадает мелкая рыбешка. Надо брать «королей» – организаторов экономических диверсий. Нужно наглухо перекрыть каналы, по которым золото уходит за границу... Золото... – Он коротко взмахнул правой рукой. – Я думаю, не нужно говорить, в какой мере оно необходимо государству. Каждый грамм его на учете. Между тем мы никак не можем обнаружить следов золота, похищенного из Донского банка еще в 1919 году. По нашим сведениям, за границей его нет. Скорее всего оно где-то здесь. Где? – Он снова помолчал, подчеркивая значительность вопроса. – Донком партии считает, что в наших силах дать точный, исчерпывающий ответ. Мы должны оправдать это доверие. Сейчас уже можно считать несомненным, что в городе действует хорошо организованная и законспирированная шайка валютчиков и контрабандистов. Кое-какие нити в наших руках. Интересные показания дал Невзоров – Мудрый, которого задержал товарищ Полонский. По словам этого Мудрого, грек Марантиди усиленно скупает на черной бирже червонцы. На них большой спрос за границей. Речь идет об очень значительных суммах, по существу, это экономическая диверсия, подрывающая нашу денежную реформу. Показания Невзорова подтверждаются данными нашей разведки...
Да, Марантиди... – медленно сказал тогда Зявкин. – Мелкоту брали, матерого проглядели... (Бурд кивнул головой.) Нужно кончать. – Он повернулся к своему заместителю. – Товарищ Калита сейчас доложит нам план операции...
