Текст книги "Дьявол ночи (СИ)"

Автор книги: Александр Dьюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Элуканте машинально кивнул. Чародейка скромно потупила глазки, застенчиво крутя носком туфельки.

– Ах да, перед отъездом не забудьте подмести за собой, как хорошо. Да не мне вас учить. Засим откланиваюсь, – Паук действительно карикатурно поклонился и повернулся к деканусу. – Было приятно вас снова видеть, магистр Элуканте, – сказал он серьезно и быстро добавил, усмехнувшись: – Знаете, а ведь мы скоро встретимся с вами вживую. В Собрании рассматривается вопрос о вашем возвращении… хотя, – он резко осекся, – не берите в голову. Для вас это все равно станет потрясающими неожиданными новостями, – хитро улыбнулся призрак, прищурив правый глаз. – Ну, – коротко и решительно выдохнул он, – я поше

И исчез на полуслове.

Интермедия

Переполох, устроенный в Тарак-Мутаби, о котором с утра заговорили в порту, а к вечеру – и во всем городе, уже на следующий день объявили проверкой боеготовности гвардии мукарибов, которую личные рабы султана с успехом не прошли. Никого особо это не удивило: мукарибы давно зарекомендовали себя не с лучшей стороны, поэтому султан и перевел их в основном на гарнизонную службу от греха подальше.

Старые войска, закостеневшие в своей избранности и исключительности, давно не могли на равных соперничать с дисциплинированными, организованными на ландрийский манер еще отцом Сулейман-Яфара полками регулярной армии. Поражение и бегство мукарибов при Хардж-Абале в последней кабиро-имперской войне наглядно показало их боевую эффективность. Служба в гвардии расценивалась не как долг перед Альджаром, султаном и государством, а как способ нажить состояние и пробиться на высокие должности при дворе. Простые гвардейцы через одного занимались вымогательством, разбоем и пособничеством шамситским бандам, а высшие чины – торговлей, предпринимательством, продвижением ближайших родственников по службе, расхищением полковой казны на строительство личных дворцов и политическими интригами. Например, мавту-мукариб был самым крупным и известным ростовщиком Шамсита и использовал подчиненных, чтобы выбивать долги и устранять конкурентов.

События в Тарак-Мутаби стали последней каплей в чаше терпения султана. Сулейман Ландриец предпринял попытку привести в чувство своих рабов, ввел палочную дисциплину, взялся за муштру, вернул телесные наказания, лишил привилегированного статуса и низвел гвардию чуть ли не до положения регулярных войск, стал набирать в их ряды простолюдинов и «хакирских командиров», выслужившихся из простых солдат. Мукарибам это очень не понравилось, но они терпели оскорбления бесноватого султана, бессовестно попирающего законы Альджара и предков. Ровно до тех пор, пока он не покусился на самое святое – дарованные за службу земли и имущество – и прямым и строгим запретом не лишил офицеров права заниматься любой иной деятельностью, кроме непосредственно военной.

Все это привело к вспыхнувшему в Шамсите бунту мукарибов, безжалостно подавленному армией. Зачинщики, в том числе и сам мавту-мукариб, были лишены всех чинов, званий, имущества и прилюдно казнены, а гвардейский корпус полностью расформирован. Часть мукарибов перевели в регулярную армию, часть – отправили в ссылки и на каторжные работы. На этом воины шатра прекратили свое существование, а их место заняли отборные гренадерские роты, сформировавшие впоследствии новую гвардию султана, не раз и не два доказавшую отвагу и доблесть на полях сражений.

Сулейман-Яфар вообще был крайне деятельным монархом и считался потомками одним из величайших султанов Кабира. Достаточно сказать, что уже к концу этого, 1636 по ландрийскому исчислению года в Шамсите высочайшим султанским указом во имя Альджара появилась первая полностью освещенная улица. А к концу долгого правления даже самый суеверный шамситец перестал бояться не только ночных иблисов и духов Эджи, но и самой ночи. Чего ее бояться, если светло, как днем? Кое-кто в последствии придерживался мнения, что именно за это за Сулейман-Яфаром закрепилось новое прозвище – Альджар-Шамэзим, Великое Солнце Альджара. Хотя это была всего лишь скромная часть огромного наследия султана-реформатора.

Но все это произошло потом. А сейчас магистр Томаццо Элуканте, чародей четвертого круга, официальный представитель и советник от Ложи при Имперском дипломатическом посольстве, проснулся в своем особняке гораздо позже обычного, уже за полдень, и вдруг с грустью осознал всю тягость одиночества и тоски по последним минувшим дням.

Сперва его не радовало вторжение бесстыжих супругов де Напье, хотелось поскорее от них избавиться, однако магистр быстро переменил к ним свое отношение. Гаспар де Напье целыми днями пропадал в городе по делам отцовской компании, а ночи проводил в опиумном бреду увеселительных заведений, совершенно позабыв о своей молодой супруге, томящейся от скуки в золотой клетке особняка Элуканте. И как-то так вышло, что они быстро пришли к взаимопониманию. Девушкой она была глупенькой и недалекой, но очень приятной в затрудненном из-за плохого знания языка общении. Впрочем, говорила немного и в основном в горизонтальном, с закинутыми на плечи магистра ногами положении. Такой ненасытной и жадной до секса, неутомимой бестии в жизни Элуканте еще никогда не было. Оттого, когда мимолетная интрижка кончилась, а белокурая красотка упорхнула под ручку с ничего не заподозрившим супругом-рогоносцем, деканус несколько дней ходил угрюмой мрачной тучей и не занимался ничем, кроме как гонял растерянных и нерасторопных, точно пьяных, слуг.

Правда, иногда Элуканте смущали странные мысли, ощущение нереальности воспоминаний, как будто все было совсем по-другому, но он гнал их прочь, стоило вспомнить о бойко скачущих перед глазами грудях Жозефины де Напье и призывно виляющей упругой попке, по которой магистр с удовольствием шлепал распутницу в наказание за грязные словечки.

А потом он и вовсе перестал об этом думать. Потому что через четыре месяца пришел приказ Собрания Ложи о немедленном переводе на Радужные Холмы в Arcanum Dominium Magnum. Шестилетняя ссылка Томаццо Элуканте наконец-то закончилась, и он был вне себя от счастья.

А что до Исби-Лин, дьявола ночи? Ночного кошмара, не дающего покоя всем грешникам и праведникам Шамсита?

О нем забыли.

Не сразу, конечно. Но постепенно о нем стали говорить все меньше и реже. Так уж устроена человеческая природа: рано или поздно ему все приедается, он ко всему привыкает, даже к страху и ужасу. Поэтому вскоре, если находили поутру чей-то свежий труп, мало кто уже видел в нем очередную жертву дьявола, карающего в полночь за неправедную жизнь. Более того, все чаще стали сомневаться и видеть в очередном покойнике дешевую мистификацию, грубую подделку и неловкое подражание. Ведь это так удобно – свалить все на потусторонние силы. Особенно для ночных банд, совсем потерявших страх и совесть, чувствуя себя всевластными падишахами в кромешной тьме ночных улиц. Оттого люди быстро зачерствели. Подумаешь, кто-то опять перешел кому-то дорогу или пренебрег заветами Альджара. Даже Он за всеми не уследит, если сам не бережешься.

В конце концов, дошло до того, что самая рациональная и трезвомыслящая часть жителей Белого города стала задаваться резонным вопросом: а был ли вообще Исби-Лин? Или кто-то ловко обвел всех вокруг пальца, поставил Шамсит на уши и отвлек от чего-то очень важного, тихо обстряпав под покровом тьмы свои грязные делишки?

Однако оставались и те, кто был свято убежден, что Исби-Лин просто утолил свою жажду, собрал богатую жатву грешных душ и вернулся в Фара-Азлия к извращенным развлечениям и издевательствам над пойманными жертвами. Но когда-нибудь он вернется. Обязательно вернется, чтобы вселить в сердца людские трепет и ужас.

Чтобы они помнили, что бояться зла и возмездия за причиненное зло должны не только ночью.

Но и днем.

Заключение

Саид ар Курзан опасливо обернулся. Чувство, что кто-то наблюдает за ним, преследует, не отпускало с того самого момента, как он вышел из экипажа на анрийском Имперском проспекте и торопливо побрел вверх по улице, лавируя между состоятельными господами и прекрасными дамами, к знаменитой гостинице «Империя». Лаардийцы – странный народ, с явным дефицитом воображения – в каждом их достаточно крупном городе, насколько знал Саид, просто обязательно есть, по крайней мере, одна улица с именем «Имперская» и одна гостиница под названием «Империя».

Торговец специями шел, нервно всматриваясь в лица недовольных прохожих, прекращающих улыбаться под его взглядом. Разглядывал людей на тротуаре на противоположенной стороне широкой мощеной дороги, таращился на отдыхающих за приятными разговорами и за чашечкой кофе посетителей летних кафе и бистро, прячущихся под зонтами от жаркого южного солнца. Пристально всматривался в витрины дорогих магазинов, ювелирных лавок и швейных мастерских, как будто преследователь мог прятаться среди хвастливо выставленных манекенов, одетых в роскошные платья и богатые сюртуки, пошитые по последнему слову ландрийской моды. Вздрагивал и напрягался, едва заслышав звонкое цоканье копыт лошади. Облегченно выдыхал, когда мимо проезжала, не задерживаясь, чья-то карета, из окна которой выглядывало надменное личико чьей-то содержанки.

Саиду казалось, что за ним следит каждый, кто оказался на Имперском проспекте в этот час. И вместе с тем умом он понимал, что живут они своей жизнью и не обращают никакого внимания на торопящегося кабирца, не находящего себе места от напряженных нервов.

Ар Курзан коротко обернулся в очередной раз и похолодел. Увидел идущего за ним высокого менншина в дорогом сюртуке и цилиндре. Что-то в нем показалось Саиду особо подозрительным – тяжелая поступь или манера держаться, выдающая в том военного.Кабирца бросило в пот, глаза панически забегали по сторонам в поисках укрытия. Он прибавил шаг и вдруг резко завернул в раскрытую дверь какого-то магазинчика, оказавшегося парфюмерной.

Потерявшее чувствительность от постоянного ядреного запаха специй обоняние не сразу различило обилие и многообразие сладких, терпких и приторных ароматов, наполняющих помещение. Зато опытные глаза сельджаарского торговца сразу распознали в подлетевшем слащавом, торопливо лопочущем с широкой услужливой улыбкой юноше назойливого торгаша, цель которого вытянуть из клиента побольше денег. При иных обстоятельствах Саид воспользовался бы оказией и доставил бы себе немного удовольствия оживленным торгом к собственной выгоде, лаардийцы совершенно не умеют этим заниматься, но не сейчас. Сразу и четко дал понять, что услуги и советы ему не нужны, осторожно выглянул в витрину, наблюдая за целеустремленно вышагивающим по тротуару менншином. Замер в ожидании.

Менншин прошел мимо, даже не взглянув в его сторону, держа высоко и горделиво голову.

Саид вздохнул с облегчением, натянуто улыбнулся недовольному юноше, поклонился, как умеют кланяться только кабирские купцы, чтобы сгладить неловкость, и выскользнул в открытую дверь.

Прошел несколько шагов, пристально глядя в широкую спину подозрительного менншина. И вдруг замер, пугливо шмыгнув в переулок между высокими домами, неприглядную обратную сторону любой, даже самой роскошной и живописной части любого города, которую никогда не запечатлеют художники на своих картинах. Саид прижался к неровной стене и осторожно выглянул из-за угла. По виску скатилась капелька пота.

Менншин остановился возле ступеней то ли милалианского банка, то ли иностранной конторы, внимательно разглядывал вывеску. Подозрительно долго и демонстративно увлеченно. Затем снял цилиндр с облысевшей головы, поправил остатки волос на висках и, положив цилиндр на сгиб локтя, целеустремленно поднялся по ступеням.

Саид втянул голову в переулок, прикрыл глаза и нервно вздохнул, слушая бешеный стук сердца.

И тут он обернул в страхе голову вглубь переулка.

Высокий незнакомец в распахнутом черном мундире кабирского офицера, коротко стриженый, с заметно поредевшими на темени волосами равнодушно, но пристально смотрел на него.

Саид ни на миг не усомнился: он пришел за ним.

Кабирец хотел крикнуть, выскочить из переулка, моля о помощи, но человек быстро вскинул правую руку, сжал напряженные пальцы в кулак, и Саид захрипел от удушья, раздирая себе горло. Человек поднял кулак – Саид против воли привстал на носки туфель, и его потащило вперед.

Он послушно остановился перед незнакомцем, беспомощно дергаясь в невидимых клещах, сдавивших горло. Хотел молить о пощаде, но мог с большим трудом лишь дышать. Незнакомец холодно, пристально смотрел на него нечеловеческими пронзительными серебряными глазами без зрачков, словно изучал, всматривался в душу. И от этого ледяного взгляда, от которого веяло безразличием, равнодушием Фара-Азлия, стыла в жилах кровь.

Незнакомец разжал кулак, Саид почувствовал, как тиски разжали горло. Но одеревеневшие ноги подкосились, кабирец начал опускаться вниз, лишившись опоры. Саид собрался кричать, но незнакомец не позволил ему этого, ловко перехватил за шиворот левой рукой, а правой молниеносно выхватил из-за спины джамбию и всадил под подбородок.

Саид булькнул, обильно сплевывая кровью, забился в агонии, успев напоследок запомнить лицо своего убийцы – загорелое, грубое, с короткой неопрятной бородой и застаревшим шрамом, рассекающим бровь и щеку под правым глазом. Лицо бездушного механизма в человеческой плоти, на котором не дрогнул ни один мускул, а в глазах не промелькнуло ничего человеческого или звериного. В них была лишь бесконечная пустота и полнейшее равнодушие.

Саид ар Курзан шайех-Малик умер в вонючем анрийском переулке средь бела дня, всего лишь в каких-то пятидесяти шагах от знаменитой гостиницы «Империя».

Где-то на проспекте скрипка играла заводную мелодию.

Незнакомец осторожно опустил труп на землю, поддерживая за плечи и опускаясь вместе с ним, уложил на спину. Выдернул кривой кинжал из еще теплого тела. Прикрыл веки запавших глаз. Медленно выпрямился в полном молчании. Настороженно повернул голову на привлекший его внимание звук.

В переулок открылась дверь черного хода, из-за нее показалась пара громко переговаривающихся рабочих или грузчиков, вышедших на заслуженный короткий отдых.

Один вдруг хлопнул другого по плечу, указывая на возвышающегося над телом незнакомца, с острия кинжала которого на землю упала тяжелая капля крови.

Незнакомец отвернулся, перешагнул через убитого, на ходу убирая кинжал в ножны на спине под распахнутым мундиром.

– Эй! – крикнул рабочий, неуверенно отправляясь вдогонку. Его приятель лишь чуть помешкал, но не остался.

Незнакомец не обернулся, быстро шагая на проспект.

Рабочие подбежали к лежащему на земле телу, быстро оценив, что ему уже ничем не поможешь.

– Эй ты!

Убийца невозмутимо свернул за угол.

Рабочие выбежали следом на проспект и завертелись, растерянно озираясь по сторонам. Приметной рослой фигуры незнакомца нигде не было видно.

Какая-то нарядно и дорого одетая женщина в кокетливой шляпке с широкими полями остановилась, чтобы смерить рабочих возмущенным взглядом и брезгливо сморщить благородный капризный носик, но краем глаза заметила лежащего в переулке мертвеца, вокруг которого растекалась лужа крови.

Пронзительный визг оборвал заводную мелодию скрипки.

Санкт-Петербург,

11 января – 17 декабря 2019 г.

Продолжение здесь

/work/53717

А вот тут

/art/14401

/art/14483

/art/14510

даже есть картинки. можете лалк влепить.

Выражаю благодарность одному человеку за поддержку и безжалостную и беспощадную аннигиляцию лишних местоимений в тексте, Наталье Болдыревой за вычитку и аннотацию, а также всем тем, кто следил за подробностями сначала и подключился в процессе. Ну и, конечно, тем, кто дочитал.